Промедление

Аннатар чувствует, как последние крупицы власти, которая была у него над Келебримбором, высыпаются между пальцев, как гнев — на него, на себя — захлёстывает, душит. Собственный голос доносится будто со стороны: бессильные, бессмысленные слова, которые, Аннатар знает, уже никого не убедят. И тишина кузницы дрожит, идёт трещинами, сквозь которые уже слышны отзвуки битвы. А когда молот летит в стекло, и то разлетается сотней осколков…

…реальность рассыпается вместе с ним.

И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.

∞

— Аннатар?

Руки обоих сжимают молот Феанора. Келебримбор вопросительно смотрит на Аннатара, как будто ждёт ответа, ещё каких-то слов, напутствия или новой лести. В его глазах нет ни подозрения, ни ненависти, только ожидание. Невольно Аннатар сильней сжимает рукоять молота. Волна раздражения так сильна, что на мгновение смывает тревогу и недоумение.

Медленно, с усилием Аннатар выпускает рукоять.

— Иди, — говорит неуверенно. — Ты знаешь, что нужно делать. И ты…

Слова вдруг иссякают, фразу он заканчивает неопределённым жестом. И смотрит вслед Келебримбору, пытаясь понять, что произошло.

Келебримбор принялся рассказывать ему о мышах, углях и свечах, ткнул во все погрешности иллюзии, потребовал сказать правду. И затем — от злости или кто его знает почему — швырнул молот.

— И я снова оказался здесь, — задумчиво говорит Аннатар. Ему нечего бояться, пока он внутри иллюзии. Здесь некому его подслушивать, здесь нет врагов, кроме разве что Келебримбора. Но тот сейчас в кузнице и занят тем, чем должен. Наблюдать за мышами он станет позже… наверное.

При одной мысли о Келебримборе раздражение усиливается. Аннатару кажется, что в произошедшем виноват он. Если бы он не начал свои нелепые наблюдения, если б он не увидел нестыковки в иллюзии, ничего бы не случилось.

— Только, — говорит Аннатар, обращаясь к одному из художников неподалёку, — что именно случилось?

Тот смотрит на Аннатара с лёгкой улыбкой:

— Никогда прежде мне не удавалось сделать такой чистый оранжевый оттенок. Взгляни, лорд Аннатар, он воистину достоин того, чтобы я писал им закатное небо.

— Займись им, как только начнётся закат, — бросает Аннатар в ответ и закрывает глаза. Нужно понять, что случилось. Иллюзия сплетена прочно, до самых мелких деталей. Она чуть дрожит от прикосновения его мыслей, но не распадается. Всё так, как должно быть. И всё же… не так. Что вернуло его сюда? На эту площадь со статуей Феанора? В это мгновение — когда их с Келебримбором руки одновременно сжимали молот? Иллюзия прочна, но ей не защитить от орудий, которые Адар выстроил вдоль стен и вот-вот пустит в ход, если ещё не пустил.

Внезапный — необъяснимый — страх пронизывает Аннатара. И следом приходит понимание: иллюзия слишком прочна. Когда он творил её, он оставил мелкие неточности, чтобы было легче распускать её и видеть, что происходит на самом деле. А теперь, даже тщательно вслушиваясь, даже зная, что там, за полотном иллюзии, шумит битва, он не слышит её шума. Нужно расплести её, думает Аннатар. Но нити иллюзии как будто слишком спутаны. Аннатар привычно тянет за одну — и ждёт, что это хватит, что узлы и переплетения разом распадутся, обернутся одной длинной нитью, и та свернётся в ладони видимым только ему клубком. Но иллюзия только чуть колеблется, на местах пересечения нитей возникают узлы, которые затягиваются сильнее, она становится плотнее, как бы аккуратно он ни тянул. Аннатару страшно. Что всё это значит? Он — почти — беспомощно озирается: вокруг всё те же эльфы. Кто-то рисует, кто-то бегает по площади, запускает змея — и откуда только взялся этот змей в иллюзии?.. Кто-то смеётся, кто-то с нежностью говорит о красоте своей возлюбленной… И все, все так беззаботны. И то, что успокоило Келебримбора — всё это бездумное веселье, радость жизни, покой Ост-ин-Эдиля, — наполняет яростью Аннатара. Никто из этих эльфов не ответит на его вопрос, потому что никто не знает. И сам Аннатар не знает, не понимает, что случилось.

Он дёргает сильней, уже не осторожничая. От злости дрожат руки, движения — неверные, слишком резкие. Пусть иллюзия рухнет для всех, пусть даже Келебримбор увидит, что творится с его городом! Не важно! Лишь бы она поддалась, лишь бы…

Но ничего, кроме лёгкой ряби, он не добивается. Его по-прежнему окружают полные беззаботного веселья эльфы. Только по лицу одного из художников пробегает тень. Он озирается, смотрит на Аннатара, но потом отворачивается к своей картине.

Мог ли это сделать Келебримбор? Как-то он узнал об истинной природе Аннатара, притворился, что верит ему во всём, но потом вмешался в создание иллюзии и замкнул её? Только откуда у него эти знания? Нет-нет, это нелепые мысли, рождённые тревогой — и страхом, неохотно признаёт Аннатар. Люди, эльфы, прочие живые существа иногда выходят из-под контроля, но эту иллюзию он сотворил сам! Она должна подчиняться его воле.

— Я всё выясню, — говорит Аннатар художникам. Те вежливо кивают.

В кузнице тихо. Келебримбор сосредоточенно смотрит на свои эскизы и как будто не замечает Аннатара. Тем лучше.

— Всё ли есть, что тебе нужно? — Этот мягкий голос, эта забота, вынужденная почтительность вдруг становятся Аннатару отвратительны. Конечно, он не имеет права выдать свой страх сейчас, выдатьсебя, пока кольца не закончены. Они нужны ему, Келебримбор — пока — нужен ему.

— Аннатар? — Келебримбор отворачивается от эскизов. — Мне казалось, ты не придёшь так скоро! Хочешь посмотреть…

— Не сейчас, — перебивает Аннатар резче, чем стоило бы. И прибавляет мягко: — Меня ждут дела. Я только зашёл убедиться, что тебя больше ничего не мучит. Что всё хорошо.

— Всё хорошо! — улыбается Келебримбор, и улыбка отражается в глазах. Похоже, он доволен собой. Пусть. Аннатар кладёт руку ему на плечо. Келебримбор замирает, но только на мгновение. Он качает головой, будто гонит ненужные мысли, и отвечает на прикосновение — сжимает запястье Аннатара:

— Я кое-что понял. Я зря тревожился. Мне кажется, ты лучше понимаешь людей, чем я. И, если ты считаешь, что кольца принесут пользу им, а через них — Средиземью, как я могу спорить.

Аннатар рассеянно выпускает его плечо, сбрасывает руку с запястья — хотя ему мимолётно жаль, — кивает, делает несколько шагов. И застывает. И медленно, медленно оборачивается. Келебримбор уже не смотрит на него, уже снова погружён в свои мысли.

— Что ты сказал? — слишком громко, слишком зло выкрикивает Аннатар. — Келебримбор! Что ты сказал? О людях? Обо мне? Повтори!

Келебримбор даже не вздрагивает. Только поднимает на него удивлённый взгляд:

— Что ты прав, только и всего.

И улыбается — тепло и весело, как в самые первые дни их знакомства. И в ответ на эту улыбку раздражение захлёстывает Аннатара. Раздражение — и что-то ещё, тягостное, неприятное чувство, которому нет имени, но от которого не отвязаться, пока Келебримбор рядом. И Аннатар теряет контроль — всего на считаные мгновения, но этого достаточно:

— Ты не можешь в самом деле так думать, Келебримбор. Ты раз за разом говорил мне, что не доверяешь людям, и тем более не можешь доверить им кольца власти.

— В самом деле, — тихо говорит Келебримбор и пожимает плечами: — Воплощённым свойственно менять мнения, Аннатар.

От этих насмешливых слов не по себе. И нужно как можно скорее проверить здесь иллюзию — здесь её сердце, отсюда она растёт. Если что-то не так, здесь он увидит.

Аннатар обходит кузницу, касается кончиками пальцев то стен, то столов, то колонн, прислушивается к тишине, задевает невидимые нити, из которых она сплетена, ищет нить, за которую можно потянуть, чтобы эта тишина распалась. Но нити только чуть дрожат, пружинят под пальцами. Что же это значит?..

— Аннатар, — слышит он. — Ты всё ещё здесь, хорошо. Я бы хотел посоветоваться.

Аннатар отпускает иллюзию, образ её нитей тает, уступая место пустой и такой тихой кузнице, где у окна стоит Келебримбор и с сомнением смотрит на эскиз. Снова колет раздражение, и вместе с ним — знакомое неприятное чувство, связанное с Келебримбором. Но нельзя прямо отказаться: слишком высокой ценой был куплен нынешний покой.

— Конечно. Если тебе нужна моя помощь, — тихо говорит Аннатар. Можно ненадолго задержаться, он разберётся с иллюзией позже.

Их разговор затягивается: Келебримбор рассуждает о свойствах колец, расспрашивает Аннатара о людях: «Ты жил среди них, ты был одним из них, кому, как не тебе, знать». Разговор затягивается — и затягивает. Осада наверняка продлится не один день, говорит себе Аннатар. Пока есть время.

— Митриль исцеляет, и это его свойство я использовал для создания эльфийских колец, — задумчиво говорит Келебримбор, чертя что-то на листе. — Кольца гномов тоже должны были помочь им, починить их связь с материей Арды. Но всякий раз, когда я думаю о кольцах для людей, я теряюсь. Кажется, слишком многое им нужно исправлять. И невозможно понять, что лежит в основе.

Аннатар подходит поближе, склоняется над свитком, прядь волос соскальзывает с плеча и касается ладони Келебримбора. Эти мгновения нужны, чтобы обдумать ответ. Но в них заново рождается та радость, которая в последние дни как будто забылась.

— Люди боятся смерти, — осторожно говорит Аннатар, поворачиваясь к Келебримбору. Теперь их лица совсем близко — давняя, привычная игра, от которой лёгкий огонь бежит по коже. — В этом основа всего. Со смертью связаны их телесная слабость, их готовность служить злу. Но нельзя просто лишить их этого страха. Он часть их природы.

— Смерть — часть их природы, — возражает Келебримбор, — не страх. Это дар Единого, как говорят. Кто мы, чтобы лишать их этого дара? Но если бы они перестали бояться…

Аннатар выпрямляется, качает головой и пускается в объяснения — смесь правды и недоговорок, но это именно то, что нужно услышать Келебримбору. Смерть приходит нежданной, говорит он. Смерть приносит боль, утраты, а ведь люди после смерти покидают Арду навсегда. А куда они уходят — неведомо. Такая неизвестность слишком страшна. Если бы люди знали, что существует иной мир, доступный душам, они бы меньше боялись. Келебримбор слушает и кивает, и ни разу в его взгляде не мелькает сомнения. Напротив, его глаза блестят азартом и интересом — и тем же огнём, прикосновение которого так приятно. Келебримбора не удивляет, почему никто больше не приходит в кузницу. Ему как будто и не нужно, чтобы здесь был кто-то, кроме Аннатара. Они засиживаются допоздна: говорят, рисуют новые и новые эскизы — как направить силу, что из свойств митриля усилить и как именно.

Долгие часы спустя, когда всё как будто придумано и решено, Аннатар говорит:

— Хватит на сегодня. Тебе нужен отдых.

— Отдых? Сейчас? Ты предлагаешь мне спать, когда мои мысли заняты тем, что мы с тобой обсуждали? Когда мои руки горят от желания попробовать применить наши идеи!

— Нужен-нужен, — настойчиво повторяет Аннатар с улыбкой и легко касается его пальцев. — Твои руки будут гореть и утром. Завтра продолжим. И потом — кто знает, — может, к утру ты что-то ещё придумаешь!

В конце концов он остаётся один. Снова и снова он перебирает нити иллюзии, ищет слабое место, прислушивается — не донесётся ли до него шум битвы. Нет, ничего. Слишком плотно переплетены нити. Он даже пробует их разорвать, но бесполезно, они не поддаются — тянутся, выскальзывают, пружинят. Как же это могло получиться? Аннатар вспоминает каждое мгновение из тех, что привели к созданию иллюзии. Что он думал, что чувствовал. Могло ли это повлиять? Только ничего, кроме злости и раздражения, не вспоминается. Неужели из-за них иллюзия вышла слишком плотной? Не может быть… Он бы сразу почувствовал, что перестарался. И уж точно это не объясняет его возвращения туда, на площадь со статуей Феанора…

Всю ночь он ходит по кузнице и думает, думает, думает — нужно найти решение, как можно скорей! Кто знает, как долго продлится осада. И что будет, если кузницу разрушат, пока они с Келебримбором внутри иллюзии.

На рассвете он выходит на площадь. Вчерашняя влюблённая пара уже там — может, они и не уходили. Девушка читает стихи, наспех написанные на листке бумаги. В глазах блестят слёзы. Её возлюбленный замер рядом и, похоже, ждёт впечатлений. Заметив Аннатара, он говорит:

— Я не спал всю ночь и видел, что в кузнице тоже до утра горел огонь. Но я писал стихи — и в мечтах время летит незаметно. А чем был занят лорд Келебримбор?

— Это я был в кузнице, — сухо говорит Аннатар. — Думал о…

И вдруг запинается. Конечно! И как он раньше не догадался! Не имеет значения, где он ошибся, когда творил иллюзию! Есть способ разрушить её изнутри, только нужно поторопиться. Эти двое — поэт и его возлюбленная — почему-то смеются ему вслед, но Аннатару всё равно. Нужно успеть! Только бы Келебримбор ещё не явился в кузницу. Он всегда приходит чуть ли не на рассвете.

Но кузница пуста. Хорошо, хорошо, бормочет Аннатар. Теперь вчерашние эскизы… Нужно внести совсем немного исправлений — и сделать это очень аккуратно, чтобы Келебримбор не заметил, а даже если и заметит — они так много вчера обсуждали, Аннатар убедит Келебримбора, что он просто забыл об этих изменениях. Это всегда удавалось.

Келебримбор появляется, когда все исправления уже давно сделаны, бумаги сложены так же, как лежали всю ночь, а Аннатар сидит за другим столом и вертит в руках флакон с кусочками митриля. Аннатар знает, что на самом деле во флаконе, но не может расплести иллюзию, чтобы увидеть. «Удивительно», — думает он, но без страха, без раздражения или злости. Все эти чувства растаяли, потому что решение найдено — и теперь нужно только подождать.

День проходит незаметно: Аннатар большую его часть проводит в кузнице. Похоже, ему окочательно удалось переубедить Келебримбора — и за весь день тот ни слова не говорит о том, что кольца для людей могут быть опасны. Нет, он полон вдохновения и как будто… счастлив.

«Это хорошо, — думает Аннатар. — Кто знает, сколько времени ещё осталось».

Он улыбается, гоня от себя неприятное, тягостное чувство, неизменно связанное с Келебримбором.

Вечером он выходит в город, чтобы побыть в одиночестве. На площади девочки — своего змея они спрятали и, окружив вышивальщицу, расспрашивают её о чём-то. Они притихают, когда Аннатар идёт мимо, и провожают его почтительными взглядами. Вышивальщица тоже отрывается от своей работы:

— Доброго вечера, лорд Аннатар. Сегодня был хороший день, правда?

— Правда, — бросает он, не обернувшись. В самом деле, хороший день, за который было сделано больше, чем он мог рассчитывать. Привычно Аннатар пробует нити иллюзии, но они, как и были, прочны.

— Лорд Аннатар, — говорит одна из девочек, — надолго ли ты с нами?

Он замирает. Нет, уже ненадолго. И вдруг странная — странно манящая — мысль приходит в голову. Аннатар задумчиво улыбается ей: он ведь снова может задать вопрос — и почти уверен, что теперь добьётся ответа. Того ответа, который не получил в прошлый раз.

Девочки — обе рыжеволосые, белокожие — смотрят на него горящими глазами, ждут ответа. Их третья подруга возится со змеем и ничего вокруг не замечает.

— Нет, — говорит Аннатар без капли сожаления, ведь им ни к чему его сожаление, — скоро дело моё здесь будет завершено и я покину Эрегион.

— Но тебе будет жаль расставаться с нами?

Он неопределённо качает головой. И идёт к кузнице — ещё раз задать вопрос.

— Аннатар! — Келебримбор встречает его улыбкой. — Я думал, сегодня ты уже не придёшь. Но, ты знаешь, я рад, что ты заглянул. Я просматривал наши заметки и кое-что увидел.

Аннатар хмурится.

— Я внёс изменения, — быстро говорит он. — Ничего значительного, но…

Лицо Келебримбора светлеет:

— Но именно то, что нужно. Ещё вчера мне казалось, что… Впрочем, ты, наверное, не за этим пришёл?

— Нет-нет, я послушаю твоё мнение. С моей стороны было неправильно менять что-то, не посоветовавшись.

И, несмотря на долгий день позади, они снова пускаются в обсуждение всего, что успели за день. Никогда прежде Аннатар не проводил столько времени с Келебримбором — разве что те недолгие дни, когда он был Халбрандом. Но что мог позволить себе Халбранд, не ждали от майа Аннатара.

В конце концов, когда за окном давно стемнело, Аннатар говорит:

— Сегодня был хороший день, да? Я и рад и не рад этому. Чем быстрей идёт дело, тем ближе день, когда мне нужно будет уйти.

— Всё… заканчивается, — с запинкой отвечает Келебримбор. Искры радости в его глазах гаснут, улыбка становится печальной. — Ты прав, чем больше таких хороших дней, тем скорей они кончатся. И мне жаль.

Дни бегут легко. Время от времени Аннатар проверяет иллюзию, но она не становится слабей, нити прочны как никогда. Кажется даже, что с каждым днём они всё прочней. Но это ненадолго, говорит себе Аннатар. Как только кольца будут готовы, он разобьёт иллюзию. Он усилил их способность разрывать границу между видимым и невидимым мирами, с наспех сотворённой иллюзией они справятся. Что бы ни творилось сейчас там, за гранью, город пока держится. Они должны успеть. К тому же больше не нужно убеждать Келебримбора ни в чём — он делает кольца с готовностью, какой не было прежде. И Аннатар часто проводит в кузнице дни напролёт. Они вместе работают, потом до темноты говорят, иногда — если Аннатару хочется пройтись по городу, — он зовёт Келебримбора с собой.

Эти прогулки не приносят большой радости, потому что разговоры то и дело прерывают прохожие. То один из художников говорит о своих красках — оранжевый, всегда оранжевый цвет, то вышивальщица просит оценить, как она подобрала нитки для нового узора (узор один и тот же изо дня в день), то поэт с его золотоволосой возлюбленной задают пустые вопросы, то рыжеволосые девочки с подругами просят посмотреть, как они запускают змея. Аннатару не было бы дела до них всех, но всякий раз — вспоминая мышь, свечи и угли — он тревожится, что Келебримбор заметит и тот же самый узор, и тот же самый оттенок краски, и одни и те же вопросы… Но тот ничего не замечает.

Эти прогулки не приносят радости, но Аннатар не может от них отказаться. Они позволяют длить и длить ту игру, на которую они оба давно и без слов согласились. Игру из мимолётных прикосновений, молчания и тайной нежности, тайного огня, от которого не по себе и всё же радостно. И для всего этого осталось совсем немного времени — несколько дней, не больше. И когда всё будет готово, когда иллюзия рухнет… впрочем, пока это не имеет значения.

В один из последних вечеров они стоят у парапета и любуются закатом.

— Что будет дальше, Аннатар?

Розоватый предзакатный свет заливает город, и тёмная зелень остролиста кажется в нём почти чёрной. «Тревожно чёрной, — мелькает у Аннатара. — Намёком на то, что ждёт нас за границей иллюзии».

И очень тихо, очень мягко, почти без улыбки он говорит:

— Когда кольца будут готовы, мне нужно будет найти для них владельцев. Достойных — как я обещал тебе.

И — будто в утешение — Аннатар кладёт руку на плечо Келебримбора. Но тот только делается ещё печальней. Предзакатное солнце золотит его волосы, отражается в глазах, но ни этот чудесный вечерний час, ни общество Аннатара ему, похоже, не в радость, потому что он знает, как быстро всё кончится. «Так и должно быть», — думает Аннатар. И — как никогда прежде — всё сжимается от утомительного, неприятного чувства — необходимости? Неизбежности? Чего-то, что не выразить словами? И вдруг что-то происходит. Иллюзия дрожит, идёт волнами. Где-то далеко, где-то снаружи, слышен рокот. Длится это всего лишь мгновение. И вокруг снова безработный ранний вечер.

— Лорд Аннатар! — окликает его девушка, которая приходит на эту площадь поиграть со своей собакой. — Чудесный вечер, не так ли?

Собака держится от Аннатара подальше, но её хозяйка весело улыбается. Аннатар устал от них от всех, но нужно улыбнуться в ответ — рядом Келебримбор, и ни к чему грубить в ответ на вежливое приветствие, потому он кивает:

— Сегодня будет особенно красивый закат.

«Последний для тебя».

Она снова улыбается и уходит. И Аннатар возвращается мыслями к тому, что случилось за мгновение до того, как она обратилась к нему. Иллюзия почему-то стала слабей! Будь он готов, он бы, может быть, разрушил её! Но наверняка это хороший знак: возможно, сила колец уже влияет и иллюзия не так прочна, как кажется.

Следующий день пролетает как одно мгновение. С самого утра Аннатар едва ли не дрожит от нетерпения. Уже скоро, совсем скоро. И все вчерашние сожаления остались позади. Он идёт гулять по городу в одиночестве, потому что есть дело, в котором Келебримбор ему не помощник. Тот, конечно, разочарован и огорчён, но не находит в себе сил или решимости возражать. Когда солнце клонится к вечеру, девять колец готовы. Аннатар — первый, кому Келебримбор сообщает об этом.

— Я хотел, — прибавляет, — позвать всех, чтобы отпраздновать. Но потом подумал: почему бы нам не отпраздновать вдвоём. Ты больше всех помог мне, без тебя я бы не добился… ничего.

И этим вечером — последним перед тем, как всё изменится, — они сидят там же, где всё начиналось: вдвоём у огня, на столе — бутылка вина, только теперь Келебримбор не разобьёт её, потому что он совершенно спокоен. Он улыбается, огонь отбрасывает оранжевые блики на его лицо, отражается в глазах, поблёскивает в вышитых по вороту листьях остролиста.

«Как он выглядит сейчас на самом деле?» — вдруг мелькает у Аннатара. Наверняка он бледен, щёки впали, волосы растрёпаны и одежда в беспорядке. И руки — Аннатар скользит взглядом по пальцам, небрежно держащим бокал, — в чёрных пятнах. Дрожь пробегает по всему телу — и как будто передаётся иллюзии, бежит по ней рябью. Аннатар снова не готов к этому, но успевает уловить, как на мгновение иллюзия истончается, слабеет и сквозь неё слышен рокот, крики. «Они пока далеко», — думает он. Времени хватит.

Он задумчиво отпивает вино. Холодное — такой контраст с жаром, которым тянет от огня в очаге. Протяни руку — и можно коснуться огня, позволить ему растечься по пальцам, по руке, по всему телу. Аннатар бросает украдкой взгляд на Келебримбора. Что тот сказал бы? Встревожился бы? Но все эти дни — с того разговора возле статуи Феанора — Келебримбор ни разу не возразил ему, не замечал ничего странного, а даже если и замечал, то легко соглашался со всеми объяснениями Аннатара. Может, и теперь он просто восхищённо смотрел бы, как Аннатар играет язычками огня.

— Огонь как будто тянется к тебе, — говорит Келебримбор, словно эхом мыслей Аннатара. — Он не обжёг бы тебя, правда?

— Нет, — с лёгким удивлением говорит Аннатар. — Если бы я того не пожелал. Но я люблю огонь.

Келебримбор вдруг протягивает руку, легко скользит по пальцам Аннатара своими.

— Я знаю, — говорит, — что случилось бы, попробуй я коснуться огня. Но обожгло бы меня это?

— Прикосновение ко мне? — Аннатар оставляет бокал и, чуть насмешливо, берёт Келебримбора за руку. — Что за странная мысль! Много раз ты прикасался ко мне.

Только эта мысль вовсе не кажется ему странной — и насмешливость даётся с усилием. Огонь — не от очага, от этого небрежного прикосновения — бежит по пальцам, по руке, по всему телу. Весь вечер пронизан нетерпением и радостью, а сидеть за этим столом слишком жарко, вот и всё, мелькает мысль. Это всё та же игра.

— И всё же мне кажется, что твои прикосновения обжигают, — продолжает Келебримбор. Задумчиво он проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Аннатара. — Но это приятное чувство.

Терпеть это становится невыносимым. Аннатар освобождает руку, встаёт из-за стола. Приятное чувство… Нет, в нём нет ничего приятного. Тягостное, мучительное чувство, которому Аннатар не знает имени, — вот что сейчас захлёстывает с головой, кружит и не отпускает. Легко оттолкнуть Келебримбора — что бы ни пришло ему в голову! — но как выбраться из этого удушающего водоворота?.. Хотя было бы так просто поддаться ему… Аннатар качает головой — словно отвечая на свои мысли, на внезапный порыв Келебримбора.

«Нет, не сегодня. Уже поздно для этого».

Иллюзия чуть колеблется, когда Аннатар объявляет, что пойдёт к себе. Келебримбор сразу же поднимается из-за стола. Спрашивает растерянно:

— Ты же не уйдёшь, не попрощавшись?

— Мне такое и не могло прийти в голову, нет.

Несколько мгновений они просто смотрят друг на друга, а потом Аннатар уходит.

Он выжидает несколько часов — чтобы всё утихло, чтобы Келебримбор точно заснул. И тогда возвращается в кузницу. Там его уже ждут те, кого он звал днём во время своей одинокой прогулки по городу. Три рыжеволосые девочки льнут к вышивальщице, словно боятся Аннатара. Но боятся — из восхищения перед ним, не из отвращения. Оба художника осматриваются с интересом, а едва Аннатар заходит в кузницу, склоняются в почтительном поклоне. Поэт и его возлюбленная замечают Аннатара не сразу: они перешёптываются о чём-то и глухи к остальному миру. Девушка, которая гуляет по площади с собакой, привела свою собаку и сюда. Та теперь обнюхивает стол, где расположена стойка с кольцами, и как будто поскуливает.

Хватит ли их, чтобы стать проводниками для силы колец? Но у него нет выбора — и кроме того, иллюзия слабеет, он чувствует это. Кто бы ни надел кольца, это усилит их воздействие. А его сегодняшние гости пусть и рождены иллюзией, но всё же связаны с теми, кто сейчас сражается и умирает в осаждённом Эрегионе. В них есть сила, отдельная от силы Аннатара. И этой дополнительной капли силы должно хватить.

— Наденьте эти кольца, — приказывает Аннатар. Ему не нужно ничего объяснять им. «Совсем как Келебримбору в последние дни», — мелькает странная мысль. Аннатар гонит её. — Наденьте их и подойдите ко мне.

Один за другим — художники, вышивальщица, девочки, пара влюблённых — они берут кольца, надевают их и подходят к Аннатару. Огни в кузнице горят ярче, свет из оранжевого делается густо-красным. Тени в углах и под потолком наливаются чернотой. Последней подходит девушка, за которой бежит её собака. Все девять в немом, неподвижном изумлении смотрят на кольца. Тени становятся всё чёрней, от них бегут трещины, пол дрожит, откуда-то доносится шум битвы, пахнет гарью. Девять эльфов почти утратили свои черты — теперь это всего лишь девять неотличимых чёрных силуэтов посреди залитой кровавым огнём кузницы. И вдруг Аннатар видит Келебримбора. Тот бледен, испуган, но его одежда и волосы в порядке, ни на лице, ни на руках нет чёрных пятен.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Аннатар. И вопрос звучит фальшиво: его должен был задать Келебримбор, почему не задаёт?..

— Ты не позвал меня… — раздаётся в ответ, но голос тонет в шуме битвы. Трещины оплетают иллюзию, осколки летят в лицо Аннатару. Он пытается закрыться, но…

…реальность рассыпается.

И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.

Эльронд неверяще смотрел, как орки отступают, слушал, как стихает битва, и не мог понять, что произошло. Эрегион продержался много дней — и когда войско Гиль-галада наконец пришло, была ещё надежда, что удастся вынудить орков отступить, удастся отбить земли Келебримбора. Несмотря даже на то, что орки сражались как никогда яростно, как никогда жестоко, будто двигал ими не просто чей-то приказ, а личное желание чего-то… чего? Чего вообще могут желать орки, кроме разрушения и смерти? В битве не было времени думать о таком, но теперь, наблюдая за отступлением, Эльронд не мог отвязаться от этих мыслей.

— Ты понимаешь, что происходит?

Гиль-галад подошёл незаметно. Эльронд встревоженно окинул его взглядом, но верховный король если и был ранен, то несерьёзно.

— Нет. Сам гадаю, — тихо сказал Эльронд.

— Они не собирались сдаваться и, возможно, переломили бы ход битвы. Но…

Он не договорил: из-за деревьев вдалеке показались несколько силуэтов — чёрные и среди них один сияюще-белый. Сердце Эльронда пропустило удар. Галадриэль была свободна — и теперь шла рядом с Адаром и говорила ему что-то. И на лице её не было ни гнева, ни отвращения. Хотя следом — всего в паре шагов за ними — следовали орки, из тех, кто служил Адару. Что же случилось?..

— Теперь, — пробормотал Гиль-галад, — я ещё меньше понимаю, что происходит.

— Она договорилась с Адаром, — предположил Эльронд.

— О чём? — нахмурился Гиль-галад. — И можем ли мы доверять этой договорённости?

Когда Галадриэль и Адар поравнялись с ними, Эльронд заметил на её пальце Нэнью и с удивлением посмотрел на Адара:

— Ты вернул его?

— Оно мне больше не нужно, — сурово и веско ответил Адар. Что-то изменилось в его покрытом шрамами лице. Ненависть как будто уступила место… чему-то новому. И сомнения вдруг оставили Эльронда: Адар говорил правду. Сомнения оставили, а вопросов меньше не стало.

— Почему?

— Объясните, что происходит, — вмешался Гиль-галад.

— Да, верховный король, — сказала Галадриэль, и глаза её горели непонятным светом, — мы должны тебе объяснение. И ты получишь его. Но мы должны также объяснение и Келебримбору.

— Сведения, которые мы получили от него, звучат… странно, — сказал Эльронд. — Я бы сказал, он тоже должен нам кое-что объяснить.

— Я бы поспешил в город, — кивнул Гиль-галад. — Если, конечно, мы можем доверять слову орка.

— Урука, — сухо поправил Адар. — Вы можете доверять моему слову. Я вернул вам кольцо и свою пленницу, я велел моим детям отступать. Неужели мало для доверия?

— Если ты надеешься выиграть и город, и пленницу, и кольцо позже, то подобные жертвы ради покупки доверия могут быть оправданы, — в тон ему ответил Гиль-галад.

Адар склонил голову и с насмешливым любопытством посмотрел на Гиль-галада. Невольно Эльронд положил руку на рукоять меча — и заметил, что Галадриэль сделала то же самое. Но Адар только сказал:

— Я надеюсь на гораздо большее. Но для этого мне выгодны ваша дружба и ваше доверие. И не на короткий срок выгодны, а навсегда.

— Я позволю тебе войти в город. — Голос Гиль-галада звучал холодно и отстранённо. — Но в сопровождении только двух из твоих… детей. Не больше.

— Отдать себя в твои руки, верховный король. Ещё одна монета, которой я плачу за ваше доверие, — усмехнулся Адар. — Как скажешь.

∞

— Аннатар?

Руки обоих сжимают молот Феанора. Келебримбор вопросительно смотрит на Аннатара, как будто ждёт ответа, ещё каких-то слов, напутствия или новой лести. В его глазах нет ни подозрения, ни ненависти, только ожидание. Несколько мгновений Аннатар не верит в происходящее. Иллюзия была уничтожена, он знает это, он слышал шум битвы, чувствовал её запах… Как он мог снова оказаться здесь?

— Аннатар? — ожидание во взгляде Келебримбора сменяется тревогой, но не страхом. Он не боится Аннатара, он боится за него. — Всё ли хорошо?

Земля будто уходит из под ног, залитая солнцем площадь кружится перед глазами. И гнев захлёстывает Аннатара, неуправляемый, неостановимый. Он выхватывает молот. Келебримбор тихо вскрикивает, отступает… но не успевает отойти далеко: Аннатар бьёт молотом Феанора по лицу, по голове, по груди. Кровь брызжет во все стороны, в глаза Аннатару. Келебримбор даже не сопротивляется, только бессильно взмахивает руками, пытается заслониться, но Аннатара не остановить: он молча бьёт и бьёт — уже даже не глядя куда, лишь бы убить, уничтожить.

Иллюзия дрожит, идёт волнами, тонкая, еле заметная сеть трещин покрывает её. Келебримбор падает к ногам Аннатара, но молот продолжает вздыматься для нового, и нового, и нового удара. Трещины множатся, острые осколки летят в лицо, вонзаются в кожу, и вот уже кровь — красная, по-прежнему красная — Аннатара смешивается с кровью Келебримбора. Хочется отбросить молот и вытереть лицо, но Аннатар не успевает, потому что…

…реальность рассыпается.

И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.

Адар стоял в стороне, дожидаясь, пока к нему обратятся. Но Гиль-галад, Эльронд и Галадриэль о чём-то говорили и говорили с Келебримбором и другими защитниками Эрегиона. Лорд Эрегиона выглядел уставшим, измождённым — неудивительно после стольких дней осады, но держался хорошо, — пока не услышал что-то, что сказала ему Галадриэль. Только тогда он пошатнулся и опёрся на руку Гиль-галада. Адар догадывался, что сказала Галадриэль. Легко было понять, ведь никогда прежде он не видел на её лице — что это? Раскаяние? Сожаление? Пусть ещё поговорят.

Сам Адар никуда не торопился, напротив, он был согласен дать эльфам больше времени обдумать его предложение. И заодно у него самого теперь было время попытаться понять, что произошло. Из разговоров эльфов между собой ему стало ясно: ещё в самом начале осады и сражения Саурон каким-то образом отрезал себя от мира в кузнице — и судя по всему, теперь не может оттуда выйти. И к нему никто не может зайти. Было ли это намеренно? Вряд ли. Можно ли понять, что происходит внутри? Похоже, сами эльфы считали, что нет. Сама же кузница при этом выглядела… обычно. По-эльфийски избыточно, но обычно. Удивляло только, что ни один пущенный из стенобитных орудий снаряд не задел её. Но, может, чёрные чары Саурона оберегали её всё это время?.. .

— Долго они ещё будут? — хмуро спросил Глуг. То и дело — Адар давно заметил — он косился на кузницу и мрачнел. Любопытно, что за мысли бродили в его голове в эти моменты?

— Столько, сколько потребуется, — мягко ответил Адар. — Мы должны дать им время.

— Они будут тянуть время, дождутся подкрепления и уничтожат нас.

— Мы доверяем им, Глуг. Если не будет доверия, то никакие наши желания не сбудутся.

— Сбудутся, если мы заставим…

— Мы не будем их заставлять, Глуг. Ты же не хотел войны.

Глуг нахмурился. Он не доверял эльфам, подумал Адар, и был прав, но сейчас случилось что-то, чему и эльфы не знали объяснения, и это могло помочь.

Наконец Эльронд отошёл от остальных и направился к Адару. Значило ли это, что они готовы на переговоры? Или что, наоборот, откажут ему прямо сейчас? Глуг —заметил Адар краем глаза — напрягся и вцепился в меч. Но жестом Адар велел ему стоять спокойно. И невозмутимо обратился к Эльронду:

— Что вы решили?

— О тебе и твоих тварях — ничего. Но мы и не может решать, пока не услышим, что ты предлагаешь и чего хочешь.

Значит, готовы.

— Для начала не стоит называть моих детей тварями. Остальное я расскажу твоему верховному королю, если он согласен слушать меня.

— Мы… Верховный король выслушает тебя, но сначала, — он бросил взгляд на кузницу, — нужно понять, что здесь случилось. И если тебе что-то известно…

— Да-да, с моей стороны будет разумно рассказать немедленно, — перебил его Адар и пожал плечами: — Только я знаю не больше вашего.

Он не успел договорить: земля под ногами вдруг задрожала — и Адар понял, что волны этой дрожи шли от кузницы.

∞

— Аннатар?

— Снова ты, — выдыхает Аннатар устало. Невольно он выпускает молот и проводит рукой по лицу — но на нём нет крови, откуда ей взяться. Она осталась там — в разбитой иллюзии.

— Аннатар, конечно, это я. Мы же только что говорили с тобой.

— Не важно. Оставь меня в покое.

По лицу Келебримбора пробегает тень, но он ничего не говорит. Просто разворачивается и идёт к кузнице. И Аннатар остаётся один.

Хотя, конечно, он не один: вот художники говорят об оттенках оранжевого, вот вышивальщица, вот девочки бегут по площади со змеем, у которого теперь два хвоста, вот женщина с собакой, вот — замечает он с удивлением — двое прямо посреди площади расстелили покрывало, разложили на нём еду и увлечённо беседуют о чём-то. Что они тут делают? Не лучше бы им было спуститься к реке?.. Аннатар качает головой, гоня нелепые мысли. Двое на покрывале склоняются друг к другу, позабыв обо всех, шепчут друг другу что-то, смеются — этот образ показался ему достаточно красивым, чтобы попасть в иллюзию, вот и всё. Только теперь они кажутся неуместными — здесь, посреди площади.

Аннатар озирается, ища, с кем бы поговорить. Нет большой разницы — они все будут отвечать так, как ему нужно.

— Первый раз, — говорит он, обращаясь к художникам, — иллюзия разбилась, когда я бросил молот. Второй — когда начали действовать кольца. Третий — когда я убил Келебримбора.

— Как так вышло, лорд Аннатар? — один из художников отвлекается от своих красок. На его лице нет ужаса или страха, только вежливая заинтересованность. И почему-то глаза блестят тем же оранжевым, который смешан на палитре.

— Но уничтожение иллюзии, — продолжает Аннатар, — не помогло вырваться из неё. Я снова здесь. В чём может быть дело?

Художник пожимает плечами и неуверенно говорит:

— Выбран неверный способ разбить иллюзию?

Аннатар задумчиво кивает. Об этом он подумает позже. Может быть, способы были, в самом деле, неверными. И продолжает:

— Но почему иллюзия вообще так себя ведёт?

Тут художнику нечего сказать — потому что и Аннатару нечего. И вдруг у него появляется мысль. Конечно! Какой смысл говорить с теми, кто гуляет по площади? Они ненастоящие, они не способны самостоятельно мыслить и не скажут ничего, что не знает или не может придумать сам Аннатар. А вот Келебримбор скажет. Его тоже заперло в этой иллюзии, только, кажется, он не осознаёт этого. И если ему рассказать… Аннатар гонит желание немедленно пойти в кузницу. Нужно обдумать — и нужно быть очень осторожным.

В кузнице он появляется ближе к вечеру. Келебримбор сосредоточенно смотрит на свои эскизы и как будто не замечает Аннатара. Мгновения тянутся бесконечно долго, и наконец Келебримбор отвлекается от эскизов:

— Аннатар? Мне казалось, ты не придёшь так скоро! Хочешь посмотреть…

— Скоро? — усмехается Аннатар. — Уже вечер, вот-вот начнётся закат. Но у меня к тебе вопрос, и я не знаю… с чего начать.

— Ты можешь спрашивать меня о чём угодно, — улыбается Келебримбор, и улыбка отражается в глазах. Аннатар молчит, будто сомневаясь. Келебримбор замирает, мрачнеет на мгновение, затем качает головой, словно гонит ненужные мысли, и повторяет с нажимом: — О чём угодно.

— Однажды, — осторожно говорит Аннатар, — ты уже сделал кольца для людей. Закончил их и… Тебе хотелось проверить, работают ли они. Мне трудно упрекнуть тебя. В конце концов, только от меня ты узнал, что эльфийские кольца действуют так, как надо, а гномьи… Впрочем, это неважно. Ты позвал своих помощников, предложил им надеть кольца. Я хотел предостеречь тебя, но не успел. И, когда они надели кольца, произошло что-то, чему я пока не могу найти объяснения — и потому обратился к тебе. Время словно обратилось вспять — и ты снова стоишь в самом начале пути.

В глазах Келебримбора изумление, ужас — и ни капли сомнения. Это тревожит: может, он догадывается, что Аннатар лжёт, — и скрывает свои настоящие чувства за этим застывшим изумлением?

— Ты хочешь сказать, всё, что происходит сейчас… уже происходило? Но как это может быть?

— Я бы хотел разобраться.

— И ты знаешь, что… время повернуло вспять? Хотя это я сделал кольца.

— Всё так, но, думаю, дело в моей природе. Я создан до творения Арды и не принадлежу ей по-настоящему.

Разговор течёт очень медленно, Аннатар задаёт вопросы, слышит ответы, сам отвечает на вопросы Келебримбора — не может отделаться от мысли, что что-то не так. Келебримбор ведёт себя странно. Он задаёт правильные вопросы, даёт правильные — ожидаемые ответы, — но… те же ответы мог бы дать любой из гуляющих на площади. В них нет, вдруг с недоумением понимает Аннатар, новизны, в них нет чужой мысли.

— Когда я вернулся на площадь второй раз, — говорит вдруг Аннатар, перебивая Келебримбора, — я пришёл в такую ярость, что убил тебя. Забил до смерти молотом Феанора, и твоя кровь текла по моему лицу.

— Вот почему, — тихо отзывается Келебримбор, — ты вытер лицо, когда мы были там, на площади.

— Это всё, что ты хочешь сказать?

Каждое слово даётся с трудом. Руки сжимаются в кулаки — почти против воли. И перед глазами серая пелена.

— Что ещё ты хочешь услышать? — как сквозь толщу воды доносится ответ Келебримбора.

— Возрази мне! Оттолкни меня! Скажи, что я отвратителен! Что я… — Аннатар задыхается. И вдруг чувствует, как Келебримбор обнимает его: кладёт руки на плечи, притягивает — и заключает в объятия, пряча лицо в его, Аннатара, волосах. Аннатар осекается — слова вдруг обрываются, исчезают.

— Ты говоришь о своей природе, — шепчет Келебримбор, — но здесь ты подвержен тем же чувствам, что и воплощённые. Разве удивительно, что ты разозлился на меня? Ведь это я виноват, что…

Это уже слишком, думает Аннатар. Келебримбор был согласен признать вину, когда речь шла о гномьих кольцах, он был согласен принять многое, поверить во многое, но это уже слишком.

Он вырывается из объятий, отталкивает Келебримбора — того, кто сейчас стоит перед ним и растерянно, испуганно смотрит то на Аннатара, то на собственные руки, которые только что сжимали Аннатара в объятьях. Всё замирает вокруг. Тишина кузницы почти невыносима, прозрачный, золотистый свет, заливающий всё вокруг, отвратителен. Всё вокруг слишком чистое, слишком пустое, уродливое. И Келебримбор, замерший в нелепой позе, растерянный, потерянный хуже всего.

— Аннатар… прошу тебя…

— Это не моё имя, — шепчет, почти шипит Аннатар, — и не то имя, под которым ты знаешь меня. У меня было много имён. А ты так и не понял? До сих пор не понял? Но ведь ты был так близок тогда! Мне даже пришлось создать всё это! Создать иллюзию, чтобы обмануть тебя, иначе ты отказывался поверить мне, отказывался создавать кольца для людей!

— Аннатар…

— Перестань называть меня так.

Но Келебримбор — тот, кто стоит перед ним, — не может, просто не в силах произнести имя, которое Аннатар ненавидит. Как и прочие создания иллюзии, он способен говорить только то, что думает Аннатар, только то, что нравится ему, только то, чего он хочет. Неназываемое, неопределимое чувство перехватывает горло, душит. Он отворачивается от того, кто стоит перед ним. Это не Келебримбор готов был простить ему собственное убийство, не Келебримбор с такой лёгкостью соглашался на все изменения, которые Аннатар вносил в эскизы колец, не с Келебримбором было так хорошо — но хорошо ли? — говорить во время прогулок по вечерам. Это не Келебримбор взял его за руку и сравнил с огнём. Это не Келебримбор, и пусть убирается прочь с глаз, потому что Аннатара охватывает омерзение при одном только взгляде на того, кто сейчас перед ним. И по иллюзии бежит мелкая рябь, которая вот-вот пойдёт трещинами. И как будто даже слышны чьи-то голоса…

Понимание, разгадка обрушиваются на него — со всей неизбежностью того, что последует за ними. Аннатар может сколько угодно ломать иллюзию, но пока он — единственный живой в этой иллюзии, она будет воссоздаваться.

— Аннатар, постой! — севший, дрожащий голос окликает его.

И Аннатар чувствует, как рука ложится на плечо. Не оборачиваясь, он сбрасывает её и только ускоряет шаг: окна высоко над землёй, если спрыгнуть и не пытаться спасти себя, его тело разобьётся. И — что бы там ни было — он освободится от иллюзии.

— Аннатар, остановись, прошу тебя! Послушай! — Иллюзия идёт волнами, и, если всмотреться, истончается так, что можно увидеть грязь и обломки на полу кузницы. Пахнет дымом и влажной пылью. И вдруг — голос Келебримбора больше не дрожит, в нём неведомо откуда взявшаяся сила: — Слушай меня!

Аннатар застывает, и холод пробегает по телу. Неужели он ошибся? Этот, создание иллюзии, не способен так говорить. Это не может быть он, нет… И Аннатар не выдерживает, оборачивается:

— Что тебе?

Слёзы текут по лицу Келебримбора. И сила снова уходит из его голоса:

— Я не понимаю… что ты хочешь сделать? Зачем?

И другой голос гремит — шумом битвы, ударами кузнечного молота, рокотом камней:

— Саурон! Саурон! Выйди и сражайся!

«Я не могу».

У него остаётся только одна возможность выйти из иллюзии. И пусть там его ждут враги, не важно. Он найдёт способ уйти от них. Теперь он знает, что делать, — и меньше времени уйдёт на то, чтобы восстановить тело. Эта мысль приносит успокоение, мешанина чувств, от которой было тяжело дышать, как будто схлынула — и голос Келебримбора больше не слышен, дрожь иллюзии утихает.

Вокруг снова покой, и слышен только шёпот того, создания иллюзии:

— Не оставляй меня сейчас.

Но Аннатар подходит к окну, выглядывает — да, достаточно высоко.

Иллюзия разлетается фонтаном осколков, когда он ударяется о землю. Он не успевает даже почувствовать боль, когда…

…реальность рассыпается.

И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.

Келебримбор велел, чтобы по всему городу объявили, чтобы выжившие и способные самостоятельно передвигаться шли на западную площадь, а также чтобы туда перенесли раненых. Эта площадь была дальше всего от кузницы, вокруг неё уцелело больше всего домов, а потому казалась самой безопасной. Гиль-галаду эта мысль показалась разумной, но всем остальным, кто имел право участвовать в совете, он велел собраться в одном из домов недалеко от кузницы. Уходить и терять её из виду не хотелось, особенно пока не стало ясно, что там произошло. Эльронду, правда, пришлось уйти: кто-то должен был поговорить с явившимися нежданными гномами. Саму кузницу взяли в оцепление воины верховного короля и, к некоторому беспокойству эльфов, уруки Адара во главе с тем, кто называл себя Глуг. Гиль-галад сомневался, соглашаться ли, но Адар настоял на этом:

— Саурон и мне враг. И меньше всего я хочу, чтобы он вырвался на свободу, а твои, верховный король, воины, это проморгали. После того, что случилось с Эрегионом, я едва ли могу верить в вашу проницательность.

В ответ на это Гиль-галад только вздохнул: иметь предводителя орков в союзниках ему прежде не доводилось, но теперь, возможно, стоило начать привыкать.

Когда оцепление было выставлено, они собрались за большим столом. Просторную залу наполнял неверный утренний свет, в котором все казались ещё бледней и измождённей, чем были. Гиль-галад переводил взгляд с Галадриэль, которая все последние часы не отходила от Келебримбора и теперь тоже сидела рядом с ним, на самого Келебримбора, который, казалось, был так оглушён правдой об Аннатаре, что утратил способность к речи, потом на Малендола, который так устал, что уже дремал за столом, на Адара… о котором Гиль-галад пока не знал, что и думать.

— Мы можем дождаться Эльронда и военачальника гномов, — предложила Галадриэль. Она была очень бледна, но глаза её горели как никогда ясно и голос звучал чисто и уверенно. Гиль-галад давно не видел её такой.

— Я мог бы пока, — с заметным усилием проговорил Келебримбор, — рассказать, что я… знаю. Хотя я знаю совсем немного. Ещё… как гостеприимный хозяин, я хотел бы предложить вина и какой-нибудь пищи. Только вы сейчас не в моём доме, и грабить его хозяев — а они живы, я видел — мне кажется невежливым.

Адар усмехнулся, и его тёмные глаза блеснули:

— Думаю, хозяева живы благодаря тебе, лорд Келебримбор, и не будут возражать. Но удивительно, если у них ещё что-то осталось.

— У нас хватило бы запасов на гораздо более долгую осаду, — проснулся Малендол и снова закрыл глаза.

Гиль-галад слабо улыбнулся: он предпочёл бы дождаться Эльронда, но казалось, время не ждёт.

— Я понимаю, — кивнул Келебримбор, будто догадавшись о его мыслях и, запнувшись, продолжил: — Саурон в любой момент может вырваться из кузницы. Потому я расскажу, что мне известно. Но, Гиль-галад, почти всё из этого — мои догадки, не больше.

Гиль-галад кивнул и жестом предложил ему продолжать. Прикрыв глаза, он слушал сбивчивый рассказ Келебримбора, прерываемый иногда вопросами резкими вопросами Галадриэль.

— Ты говоришь, что в кузнице было темно, но, когда ты вышел на площадь, там светило солнце. И это не показалось тебе подозрительным?

В ответ донёсся горький смешок Келебримбора:

— Мне казалось, я теряю какие-то воспоминания. Я забывал имена, забывал, куда положил тот или иной предмет. Я мог забыть и что ночь миновала — это не показалось мне бы удивительным. Он создал этот образ мирного, беззаботного Ост-ин-Эдиля, залитого солнечным светом, для меня. Он утаил от меня бурю, которая готова была вот-вот разразиться над моей головой и над моим городом. Но когда я пошёл к кузнице, что-то… случилось. Всё задрожало, пошло рябью… наступила ночь — я стоял на ступенях кузницы и был окружен тьмой и страхом. Это всё, что я помню.

Гиль-галад приоткрыл глаза и посмотрел на Галадриэль. Что она ответит Келебримбору? Но она только сжала губы и кивнула.

— Он хотел обмануть тебя, но сам попал в ловушку, — с видимым удовольствием проговорил Адар.

— Ты хотел уничтожить мой город, — бросил Келебримбор. С каждой минутой он как будто всё больше приходил в себя.

— Все мы действуем, исходя из возможностей, которые есть у нас, — пожал плечами Адар, и Гиль-галад снова напомнил себе, что пока они на одной стороне. Его беспокоило ещё кое-что. Ни разу за весь свой рассказ Келебримбор не назвал Аннатара Сауроном — он вообще никак его не называл. Это тревожило, потому что напоминало о Галадриэль, которая уходила от прямого разговора столько, сколько могла. Теперь и Келебримбор… Насколько теперь они могли верить его словам? С другой стороны, иного выхода не было.

— Ты говоришь, что всё задрожало, — заговорила вновь Галадриэль. — Полчаса назад здесь дрожала земля. Это было похоже?

— Д-да, наверное. Как будто землетрясение и… — Лицо Келебримбора вдруг посветлело: — Гномы ведь пришли! Мы должны позвать их сюда — они точно скажут, это обычное землетрясение или у него колдовская природа.

— Тогда дождёмся Эльронда и гномов, — устало сказал Гиль-галад, — а пока…

Слова Келебримбора и Адара прозвучали одновременно:

— Пока я бы хотел пойти к кузнице.

— Пока я бы хотел обсудить наш договор.

— Зачем тебе туда? — мгновенно отозвалась Галадриэль, в упор глядя на Келебримбора. Тот ответил ей таким же прямым и твёрдым взглядом:

— Это моя кузница. Он обманул меня и… я должен разобраться. Когда… если придёт Нарви, попросите его, чтобы он пришёл ко мне.

Гиль-галаду не хотелось, чтобы Келебримбор уходил, вообще не хотелось упускать его из виду. Но, когда в глазах его родственника появлялось это — упрямое — выражение, спорить было бесполезно.

— Что ж, — согласился он. — Тогда пока мы в самом деле можем поговорить о твоих, Адар, делах. Только сначала я провожу лорда Келебримбора.

Пожалуй, думал Гиль-галад по пути, Келебримбор предпочёл бы ускользнуть в одиночестве, но он не мог этого позволить. Достаточно, что сам он вообще согласился на эту нелепую идею пойти к кузнице. И теперь Келебримбор шёл, неуверенно ступая, и то и дело опирался на его руку.

Орки посторонились, пропуская их. И вдруг один, потом второй, третий — они начали тихо рычать, и откликом на это рычание земля вдруг снова задрожала. Келебримбор бросился вверх по ступенькам и заколотил в дверь.

— Саурон! Саурон! Слушай меня! — кричал он, и Гиль-галад едва узнал его голос. Если до сил пор Келебримбор говорил тихо и отстранённо, будто не желая вообще произносить ни слова, то сейчас в его голосе была сила, какой прежде не слышал Гиль-галад. — Саурон! Выйди и сражайся!

Но из кузницы не доносилось ни звука, только дрожала и гудела земля под ногами и рычали орки.

∞

— Аннатар?

Руки обоих сжимают молот Феанора. Келебримбор — тот, кто был создан иллюзией, — вопросительно смотрит на Аннатара, как будто ждёт ответа, ещё каких-то слов, напутствия или новой лести. В его глазах нет ни подозрения, ни ненависти, только ожидание.

Нет, не может быть. Иллюзия разбилась, он уничтожил того, кто сотворил эту иллюзию, — уничтожил настолько, насколько это вообще возможно! Земля качается под ногами, но это не иллюзия, это затягивает водоворот из страха, ярости, бессилия, омерзения.

— Снова ты, — тихо говорит Аннатар, чувствуя, как дрожат руки. — Уходи, убирайся. Мне нужно остаться одному.

Келебримбор выпускает молот Феанора, отворачивается и идёт прочь. Молот жжёт ладонь Аннатару. Если убить сейчас того, кто был создан иллюзией, это будет справедливо. Так долго ему удавалось обманывать Аннатара! Как он смел, как мог… улыбаться, брать за руку, так открыто восхищаться! Как вышло, что с ним было так легко говорить! И как непросто было не поддаться на невысказанное предложение… Только это всё был не Келебримбор, а этот, жалкое, пустое существо, созданное иллюзией. Золотой предвечерний свет идёт зыбью. Сквозь истончающуюся иллюзию струится холодный утренний.

Аннатар не понимает, как это происходит, только молот летит в того, кто был создан иллюзией, — и он, беспомощно взмахнув руками, вскрикнув, падает. Мир взрывается…

…реальность рассыпается.

И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.

Дрожь земли утихла не сразу, но из кузницы он так и не услышал ответа. Келебримбор медленно опустился на ступени. Ему необходимо было побыть в одиночестве, пусть даже те, кто лишал его этого одиночества до сих пор, делали это из любви и заботы.

Он не понимал, что произошло и почему двери в кузницу закрылись, — и любая попытка открыть их или выбить ни к чему не приводила. Какая-то сила держала и дерево, и металл невредимыми, но — Келебримбор был уверен — Аннатар… Саурон не управлял этой силой, он стал её пленником.

Келебримбор спрятал лицо в ладонях. Эльфов ждал долгий путь к восстановлению Эрегиона — если это вообще было возможно. Их ждала необходимость разобраться в том, что произошло с Сауроном. Их ждала — тут Келебримбор не знал даже, что думать, — возможность наладить отношения с Адаром и его орками. Но ни о чём он сейчас не мог думать, потому что от одной мысли о будущем, о ждущих его делах болело сердце. Он сам пустил Саурона в Эрегион, приветствовал его, восхищался им, работал с ним, отдал себя полностью в его власть. И теперь — вместе со всем, что ждало впереди, — сам Келебримбор должен быть вырвать Аннатара из мыслей, из души, из своей жизни.

— Никогда прежде не знал, чтобы земля дрожала так, как в твоём городе, лорд Келебримбор.

Он медленно поднял голову. Внизу у лестницы стояли Нарви и Галадриэль. Келебримбор вздохнул: ему просто не позволяли распоряжаться собой так, как он того хотел. Но, может быть, с Галадриэль будет проще, чем с другими. Она понимала.

— Хочешь сказать, мастер Нарви, — спросила она, — это землетрясение вызвано чарами?

— Именно это и хочу сказать, — хмуро ответил он. — И мне не нравятся эти чары.

— Ты знаешь, с чем они связаны? Их природу? — быстро проговорила Галадриэль. Келебримбор знал этот тон: она всегда говорила так, когда думала, что вот-вот доберётся до чего-то, откроет правду, прежде скрытую.

Но Нарви пожал плечами:

— Я не вслушивался, когда земля дрожала. Не до того было. Но если повторится…

— Вслушайся, мастер Нарви, прошу тебя.

Гном бросил на неё недовольный взгляд, а Келебримбор невольно улыбнулся: просьба эта, несмотря на мягкие слова, звучала как военный приказ, а Нарви не привык выслушивать военные приказы от эльфов.

— Я попробую, — сухо сказал он. — Лорд Келебримбор, ты звал меня?

— Хотел расспросить тебя о том же, мастер Нарви, — сказал Келебримбор. И первый раз за все эти долгие дни слова дались ему легко без помощи гнева. — И ещё кое о чём. Гномы лучше понимают камни, не так ли? Может, стены моей кузницы тебе скажут что-то?

— Ты очень многого хочешь от меня, лорд Келебримбор, — проворчал Нарви, но принялся подниматься по ступенькам, то и дело тяжело вздыхая. Галадриэль осталась ждать внизу. — После того как я пришёл с войском, чтобы спасти твой город.

— Ты уже всё равно пришёл спасти мой город. Конечно, ты согласишься выполнить такую скромную просьбу, — невесело улыбнулся Келебримбор. — Но почему ты, а не принц Дурин?

— Король Дурин, — помрачнев, ответил Нарви. — У него сейчас хватает забот.

Он остановился рядом с Келебримбором, который по-прежнему сидел, прислонившись к двери, и внимательно посмотрел на него сверху вниз.

— Ты плохо выглядишь. И мне не нравится, что говорят камни, из которых сложена твоя кузница.

Он приложил ладонь к стене, прикрыл глаза и так стоял несколько минут, что-то шепча себе под нос. И, пока он говорил, земля снова задрожала — очень тихо, едва заметно, но Келебримбор чувствовал эту дрожь и слышал странный далёкий гул и как будто чей-то крик — полный гнева и отчаяния. И на мгновение ему вдруг показалось, что предвечерний солнечный свет залил всё кругом. И тогда он понял, чей это было крик. Но не успел он даже подумать ни о чём, как Нарви отшатнулся от стены и с размаху сел рядом, вцепившись в свою бороду.

— Ты потом, — вдруг охрипшим голосом сказал он, — объяснишь мне, что там творится. Только это больше не то место, где мы работали с тобой. И на твоём месте я бы разрушил эту башню.

— Во время осады, — тихо сказал Келебримбор, — орки пытались. Но ни один снаряд её не задел. И не потому, что они плохо целились. Мы пытались выбить дверь. И тоже ничего не вышло. Мне кажется, она будет стоять, пока… Саурон не выйдет оттуда. Он там, я слышал его. И, да, я уверен, что он там не по собственной воле.

— И тебе его жаль? — мрачно усмехнулся Нарви и обвёл рукой разрушенный город. — Или как понимать твои слова, лорд Келебримбор?

Он посмотрел на ждавшую внизу Галадриэль и спрятал лицо в ладонях. Ему снова захотелось остаться в одиночестве и вслушиваться в то, что творилось за дверью, в надежде, может быть, снова услышать голос. Но вместо этого он махнул Галадриэль:

— Иди сюда, тебя я тоже хотел видеть.

— Я пойду тогда, лорд Келебримбор, — буркнул Нарви, поднимаясь на ноги. — Сообщу о том, что знаю, вашему верховному королю. Может, мы с ним придумаем, как разрушить эту башню. Ты же не будешь возражать?

Он только покачал головой.

Галадриэль поднималась по ступенькам, не сводя с Келебримбора пронизывающего взгляда. Утреннее солнце набирало силу и золотило её волосы, возвращало краски на бледное лицо. Что Келебримбор скажет ей теперь? Признает свою ошибку? Станет упрекать, что она утаила от него то, что не имела права утаивать?.. Казалось, он не имел права на упрёки, но говорить, как страшно он ошибся, было невыносимо.

— Я должна была сразу сказать тебе правду, — донёсся до него её голос. Неожиданно мягкий, полный печали, а не гнева, как бывало прежде. — И только случайность уберегла тебя.

— Я не должен был сомневаться в твоих словах, — отозвался Келебримбор. — Даже без объяснений, даже не зная всей правды. И в самом деле только случайность уберегла Эрегион от ещё большего разрушения и многих от гибели.

— Вы так долго держались.

Галадриэль тоже села рядом и плечом прислонилась к Келебримбору.

— Я не мог позволить себе иного. И… я понял тебя. С горем проще справляться, когда отдаёшься гневу.

Она молча кивнула. И он прибавил:

— Только теперь у меня не осталось сил на гнев. Он… Саурон загнал себя в ловушку. Он наш пленник и пленник своей собственной иллюзии. Когда он выйдет оттуда…

— Мы уничтожим его, — слова Галадриэль прозвучали слишком быстро. Для кого они прозвучали? Для него? Для неё самой? Что она почувствовала, когда узнала правду? Была сломлена? Винила себя? Что она чувствовала к Халбранду?.. Думать об это было невыносимо. Но Галадриэль продолжила — склонилась к Келебримбору, обхватила его лицо ладонями и сказала, снова торопливо, с нажимом:

— Послушай, прошу, послушай, Келебримбор. Что бы ни было, что бы ты ни чувствовал к Саурону, это пройдёт. Я… я знаю.

Келебримбор провёл ладонью по её щеке, стирая слёзы, затем положил руку ей на грудь — там, где билось сердце, хотя его стук нельзя было почувствовать сквозь доспех:

— Твоё сердце до сих пор истекает кровью, потому что он убил Финрода и Келеборна. А потом обманул тебя.

— Да. И потому я знаю, что… что бы я ни чувствовала к нему, пройдёт, потому что было рождено из лжи. И было ложью.

— Нет, не поэтому, а потому что до того у тебя был Келеборн, — прошептал Келебримбор.

Она коротко всхлипнула, потом почти вскрикнула:

— Ты не можешь так думать. Не смей так думать!

Келебримбор усадил Галадриэль рядом с собой и заговорил, очень медленно, осторожно подбирая слова. Ему хотелось, чтобы она поняла:

— Но я не могу думать иначе. Выслушай меня. Мне кажется, я любил его, как никого прежде. Я не думал, что это возможно для меня, понимаешь? — слова приходили сами собой, слова, которые никому, кроме неё, он не сказал бы. — Я знал… я думал, что рано или поздно он уйдёт, и был счастлив тем, что имел. Первые дни, первые недели. Иногда мне казалось, что он мог бы ответить. Но всякий раз я останавливал себя.

— Ты правильно делал, потому что иначе…

— О, нет большой разницы, ты и сама это знаешь. Я отдал себя ему, хотя он даже не просил. И когда… постепенно сквозь Аннатара стал проступать… Саурон, я не мог поверить, я говорил себе, что ошибаюсь. Я… всё равно любил его.

— Ты исцелишься.

— Мне не от чего исцеляться. Любовь бывает и несчастливой, и говорят, это часть её природы, а не Искажение.

— Ты не можешь надеяться, что он выйдет оттуда и пощадит тебя.

— Конечно, не могу.

Он закрыл глаза, обнял Галадриэль и положил голову ей на плечо. И был согласен провести так следующие часы, если бы только ему позволили.

∞

— Аннатар?

В этот раз он готов. Ослепляющая ярость схлынула, уступив место оцепенению. Аннатар выпускает молот из рук и жестом гонит созданного иллюзией прочь. Тот молча уходит.

Аннатар озирается, исследует иллюзию. Он пересобралась, но снова как будто немного иначе. У собаки другая расцветка, покрывало, расстеленное посреди площади, теперь круглой формы. Волосы у девочек с воздушным змеем стали чуть темней и… Аннатар вздрагивает: одна держит в руках верёвочку, которую треплет ветер. А у другой из тёмно-рыжих волос скользит тонкая, покрытая блестящей голубоватой чешуёй змейка. Третья девочка куда-то делась.

«Придётся найти кого-то другого», — думает Аннатар.

Он кое-что придумал, и как будто в этот раз должно получиться. Не убийство Келебримбора, не самоубийство. Это всё глупые идеи — и неудивительно, что они кончились ничем. Вот кольца… Теперь его ничто не ограничивало. Ему не нужно было лгать Келебримбору, ему вообще был не нужен Келебримбор — тот, созданный иллюзией, знал и умел ровно столько, сколько знал и умел сам Аннатар, значит, он сам сделает кольца и придаст им нужные свойства, уже не боясь, что его в чём-то заподозрят. Только в этот раз он будет действовать иначе — и раздавать кольца постепенно. Их снова будет девять — число кажется удачным. Сила будет течь от одного к другому, а потом замкнётся и разорвёт тот круг, в котором оказался Аннатар.

Аннатар не торопится: когда в последний раз иллюзия истончалась, он не слышал шума битвы. Как бы там ни было, она закончилась — и вряд ли теперь кузнице что-то грозит.

Первое кольцо он делает за несколько дней и наделяет его властью над временем — властью ускорять время, толкать его вперёд. Он осторожен, чтобы не сделать эту власть избыточной, всё-таки в сплаве, из которого кольца, нет митриля. Когда кольцо готово, он подзывает созданного иллюзией Келебримбора. Тот целыми днями где-то пропадал — и появился только теперь, когда нужен Аннатару. Несмотря на ошибки в иллюзии, этот, созданный ей, выглядит как обычно. Вышивка по вороту и по рукавам тускло блестит в золотистом солнечном свете, волосы чуть взъерошены, как будто — Аннатара чуть передёргивает — ему известно: излишне приглаженный вид вызовет отвращение Аннатара своей искусственностью.

— Возьми это кольцо, надень его и не снимай, пока я не велю.

Ни к чему улыбаться, ни к чему подбирать слова, достаточно просто приказа. Этот, созданный иллюзией, выполнит его без возражений. Он надевает кольцо и говорит задумчиво:

— Один из твоих даров.

И уходит.

Второе кольцо Аннатар отдаёт девочке с голубой змейкой в волосах. Третье — её подруге. Они в восторге и долго разглядывают кольца друг друга, гадая, какими силами эти кольца обладают.

Вечерами Аннатар по-прежнему выходит в город и иногда размышляет: что на самом деле попало во власть иллюзии? Как он выглядит для тех, кто снаружи?

— Наверное, — замечает он вслух, обращаясь к тем двоим, что сидят на расстеленном на площади покрывале, — я просто хожу кругами по кузнице.

— Может быть, — говорит девушка и смотрит на него, почтительно улыбаясь. И Аннатар немедленно жалеет, что заговорил с ней: шёлковые рукава её платья украшены растительной вышивкой, но кое-где эта вышивка соскальзывает на её тело — и те же цветы и переплетения веток покрывают кисти рук.

Следующее кольцо получает она.

Когда Аннатар работает над пятым кольцом, в один из вечеров в кузницу заглядывает созданный иллюзией Келебримбор.

— Аннатар, с тех пор, как я ношу кольцо, со мной что-то происходит. Посмотри сам.

Он в самом деле выглядит странно: слишком бледен, волосы будто присыпаны пеплом, одежда висит, словно он не ел много дней, и щёки впали так сильно, что кажется — вместо лица Аннатар смотрит на обтянутый кожей череп.

— И другие, те, кому ты дал кольца, выглядят не лучше. Змейка в волосах девочки умерла.

— Это действие колец, — бросает Аннатар. — Они ускоряют ток времени. Однажды я объясню, зачем они мне нужны.

— Ты говорил, — замечает созданный иллюзией Келебримбор с растерянной улыбкой, — что попал в собственную ловушку. Эти кольца должны освободить тебя?

Аннатар сжимает руку в кулак. Этот мягкий вопрос приводит в ярость. Как он смеет говорить так заботливо? Как может притворяться Келебримбором? Иллюзия идёт тонкой рябью.

— Уходи, — шипит Аннатар, — позови одного из художников с площади, а сам не попадайся мне на глаза, пока я не позову.

Созданный иллюзией Келебримбор качает головой:

— Тебе нужна моя помощь.

Иллюзия дрожит, рябь всё сильнее.

— Нет, — со всем холодом, на какой он способен, говорит Аннатар, — мне не нужна твоя помощь. Уходи. Сделай то, что я прошу. И уходи!

Созданный иллюзией Келебримбор не двигается и смотрит Аннатару прямо в глаза. Ответить на этот взгляд почти невозможно: уродливое лицо с запавшими потемневшими глазами, со скулами, обтянутыми кожей, не лицо — череп. И всё-таки Аннатар не может отвернуться. Иллюзия дрожит, и Аннатар хочет броситься на это существо перед ним, если задушит его, то вернётся в самое начало и снова нужно будет делать кольца, а потому надо сдержать гнев, сдержать отвращение, сдержать это невыносимое, тягостное чувство, от которого не отвязаться — и которое теперь только сильней, ведь он знает, что один здесь, что Келебримбор…

Иллюзия идёт волнами, сквозь прорехи льётся влажный прохладный воздух — там, наверное, утро.

— Ты слышишь меня? Саурон! — говорит Келебримбор. — Выходи! Или ты не знаешь как?

— Я знаю как, — бросает Аннатар. — Но мне нужно время. И когда я выйду…

Снова он. Как он появляется здесь? И почему никто больше не приходит? В его голосе печаль и гнев, и что-то, чему Аннатар не подберёт названия:

— Кузница окружена. Тебе останется только сдаться.

— Я знаю, — шепчет Аннатар.

— Тогда выходи сейчас. Чары, которые сковали башню, рано или поздно уничтожат и её, и тебя.

Иллюзия дрожит, и он уже почти задыхается влажным утренним воздухом, но находит в себе силы усмехнуться:

— Разве это не то, чего вы все желаете?

Келебримбор молчит в ответ. И Аннатар бросает:

— Мои чары не способны навредить мне. И выйду я, только когда сам пожелаю.

И волны спадают. Плетение иллюзии прочно, как прежде. И воздух снова сухой и тёплый. И Аннатар торопится забыть об этом разговоре как можно скорей.

Пятое и шестое кольца достаются художникам. Девочка с голубой змейкой, девушка с площади и прочие кольценосцы то и дело появляются в кузнице. С каждым днём они выглядят всё хуже. Рыжие волосы девочки теперь полностью седые и выпадают клочьями. Змейка превратилась в тонкий скелетик. И сама девочка, как и созданный иллюзией Келебримбор, как и девушка с площади, больше похожи на скелеты. Даже одежда их истрёпывается и висит лохмотьями.

Кольценосцы, замечает однажды Аннатар, словно утрачивают дар речи. Иногда они говорят отрывочные слова, но больше шипят или свистят. А потому они просто приходят и бродят по кузнице, будто ищут что-то или чего-то ждут. Аннатар старается не смотреть на них. И только когда готовы сначала седьмое, а потом восьмое кольца, просит девочку со скелетиком змейки позвать сначала вышивальщицу, а потом влюблённого поэта. Девятое он хочет надеть сам.

Солнце клонится к закату, когда Аннатар собирает своих кольценосцев. Им достаточно стать вокруг него, чтобы по иллюзии пошла дрожь и нити заколебались, словно под ветром. Девятое кольцо лежит на столе, и Аннатар не касается его раньше времени. Пусть иллюзия истончится как можно сильней — и тогда он наденет кольцо. И тогда круг будет разорван.

— Ты наш повелитель, — шипит влюблённый поэт.

— Повелитель, повелитель, — подхватывают те, кто надел кольца раньше, а потому уже почти утратили дар речи. — Наш, наш…

Иллюзия идёт волнами. Аннатар улыбается: он так близок к свободе. И что бы ни говорил Келебримбор, как только выйдет из кузницы, он уничтожит всех, кто попытается удержать его. Теперь это будет легко.

Вслепую он берёт кольцо.

— Наш, наш, наш, — шипят кольценосцы. Лохмотья на них треплет ветром, влетевшим сквозь прорехи в иллюзии. На скелетоподобных руках сияют кольца. — Наш, наш…

Аннатар медленно надевает кольцо. И залитый золотым светом мир пропадает. Кузницу до потолка затапливает густой, серый туман, и в нём — восемь призрачных фигур, и он среди них — призрак среди призраков: лохмотья, кости, обтянутые кожей, седые пряди падают на грудь. Иллюзия дрожит, покрывается сеткой чёрный, тонких трещин и осыпается, и с ней…

…рассыпается реальность.

И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.

— Тебе нужно поесть.

Эльронд поставил рядом с Келебримбором тарелку супа.

— Я не думаю, что хочу есть.

— Ты провёл здесь всю ночь, а до того весь день.

— В самом деле? — Келебримбор моргнул и огляделся. — Похоже, я заснул. Я не помню… ночи.

Снова было раннее утро — и как это утро отличалось от прошлого, когда ещё никто не знал, что будет впереди! Хотя Эльронд и сейчас не был уверен, что понимает.

— Верховный король договорился о чём-то с Адаром?

Эльронд удивлённо уставился на Келебримбора. Вопрос был таким неуместным! Таким неожиданным! Келебримбор, может, и не помнил ночи, но Эльронд хорошо помнил, в том числе и когда начала дрожать земля, а кузницу вдруг окружил оранжевый свет, — и Келебримбор говорил с кем-то невидимым, и легко было понять, кто это.

— Ты целый день провёл под дверью собственной кузницы, — не выдержал Эльронд, — а когда дрожала земля, ты принимался говорить с кем-то — с Сауроном, ведь верно? Верховный король пытался заговорить с ним, но не слышал его голоса. И, думаю, он не слышал верховного короля. Зато слышал ты — и повторял его слова. Некоторые из них. Ты предупредил его об опасности, Келебримбор! Ты мрачнеешь всякий раз, когда я или кто-то ещё называет его по имени… И ты спрашиваешь про наши соглашения с Адаром!

— Конечно, спрашиваю, — отозвался Келебримбор, не глядя на Эльронда, и тот почувствовал себя неловко. — Ты не видел, как вчера орки разглядывали статую Феанора и размышляли, смогли бы они так метнуть камень, чтобы нос отбить.

Эльронд невольно рассмеялся:

— В самом деле?

— Да, пришлось их припугнуть. Не уверен, правда, что получилось. Так что с Адаром?

Эльронд вздохнул, покачал головой и сел рядом с Келебримбором, чтобы рассказать. Но перед этим придвинул к нему тарелку с ложкой. Келебримбор усмехнулся:

— В обмен на рассказ?

— В обмен на рассказ, — согласился Эльронд.

На самом деле с Адаром пока не было ничего решено. Но Гиль-галад долго говорил с ним и, как видно, хоть и с тяжёлым сердцем, но готов был продолжить обсуждение. «Мы не можем согласиться на его условия, Эльронд. Или твой опыт говорит о другом?» «Мой опыт, верховный король? Он говорит только о том, что битва была остановлена, и Эрегион, возможно, получится восстановить. И никто из гномов не погиб».

— Что случилось? Почему он согласился отступить? — задумчиво спросил Келебримбор. И Эльронд почувствовал, что краснеет. Хорош же он был: пришёл, чтобы упрекать Келебримбора, подозревает его непонятно в чём, а сам…

— Это твоё кольцо! Я не видел, но Галадриэль рассказала мне. Он надел Нэнью и преобразился. Созданное тобой кольцо… исцелило его. Исцелило его душу.

Лицо Келебримбора посветлело:

— Это… правда?

Он запнулся, закрыл глаза. И Эльронд заметил, что под ресницами Келебримбора блестели слёзы, но он улыбался.

— Ты плачешь?

— Я… — Он словно подавился непроизнесёнными словами и в непонятном ужасе посмотрел на Эльронда. А потом сказал с усилием: — Просто минутная слабость. Я рад, что кольца помогли остановить битву.

Невидящим взглядом Келебримбор уставился на тарелку.

— Я доем, не беспокойся, но, если можно, в одиночестве.

— Ты меня беспокоишь, — прямо сказал Эльронд. — И ты, и Галадриэль. Вы оба изменились после того…

— Галадриэль исцелится, — твёрдо сказал Келебримбор. И Эльронд понял, что теперь ему точно нужно уйти.

∞

— Аннатар?

Руки обоих сжимают молот Феанора. Келебримбор — тот, кто был создан иллюзией, — вопросительно смотрит…

Аннатар выпускает молот, отворачивается, оглядывается. Давно ставший привычным золотой солнечный свет потемнел и стал почти оранжевым. Волосы девочек со змеем — с голубыми змейками в волосах — горят почти алым, а их змейки кажутся серыми в этом свете. Теперь их у каждой из девочек по три-четыре, а верёвка, к которой крепился змей, оплетает, как лиана, руки. Художники — Аннатар вздрагивает от отвращения — как будто соединились в одного: бесформенное тело с торчащими из него четырьмя руками и четырьмя ногами и с единственной головой — того, что вечно говорил об оттенках красок. Поэт и его возлюбленная почти не изменились, только её волосы горят оранжевым, а он без конца повторяет строки какого-то стихотворения — и Аннатар не может разобрать ни слова. Те двое, на расстеленном покрывале, по-прежнему там, только он лежит, раскинув руки, — и Аннатар не хочет всматриваться, но издалека кажется, что рук у него три, — а она со смехом подбрасывает и ловит два мандарина, которые кажутся невыносимо яркими в оранжевом свете.

Аннатар поворачивается к созданному иллюзией Келебримбору. Тот по-прежнему стоит и ждёт чего-то — приказа, любых слов, чего угодно. Здесь, в созданном иллюзией мирке, все покорны Аннатару, никто и слова не скажет против. Любой приказ будет выполнен, любое пожелание учтено. Не это ли гармония и красота? Только иллюзия пересобирается всё хуже и хуже с каждым разом. Что будет, если убить себя — или убить это существо, которое на самом деле и не похоже на Келебримбора, — на что будет похожа иллюзия, если снова её сломать?

— Дай мне молот, — только и говорит Аннатар. Несколько мгновений он держит молот, будто размышляя, кого ударить. Но затем он медленно опускает его.

— Что за чувства владеют тобой? — спрашивает созданный иллюзией Келебримбор. Аннатар не знает, что ответить. И вопрос не вызывает гнева, как было бы раньше, только… тоску.

— Я не хочу видеть тебя. Уходи, — шепчет Аннатар и срывается на крик: — уходи! Не смей приближаться к кузнице!

Иллюзия дрожит, но едва заметно. Всё тонет в оранжевом свете, и волосы девочек горят огнём, и искрами вспыхивают мандарины, подброшенные девушкой на площади. Аннатар сжимает молот в руке и идёт к кузнице. Первый раз иллюзия разбилась, когда Келебримбор швырнул молот в окно. Может, всё это время он ошибался и искал сложных путей там, где был такой простой? Нити иллюзии трепещут, словно от ветра. Откуда этот ветер? И пахнет дождём?..

— Иди на мой голос!

— Я сказал, чтобы ты… — Аннатар запинается. Это не тот, кого создала иллюзия! Это Келебримбор! Откуда… откуда слышится его голос? Но нити едва колеблются — и невозможно понять. — Ты сказал, я стану твоим пленником! Зачем мне идти на твой голос?

— А разве сейчас ты не пленник?

— Здесь я могу делать, что пожелаю! И с тобой тоже! Ты знаешь, что иллюзия создала и тебя? Только здесь ты не споришь, не сопротивляешься. Ты полностью принадлежишь мне. Делаешь, что я велю. Принимаешь каждый мой совет. Восхищаешься мной.

«И это отвратительно, это невыносимо, потому что это не ты».

— Звучит очень скучно, — усмехается Келебримбор. — Творение растёт из борьбы — с собой, с материалом, с другими. Без столкновения не будет искры.

Дрожь иллюзии усиливается, и нити трепещут словно от ветра.

— Здесь всё подчиняется мне, и я свободен творить, создавать всё, что пожелаю. Таким и должен быть мир.

Он поднимается по ступенькам, открывает тяжёлую дверь. Ещё ступеньки — и полумрак лестницы отливает оранжевым. Но Келебримбор как будто идёт следом.

— Ты не веришь собственным словам, Саурон. Я знаю тебя. Или веришь… тогда тем хуже.

— Тогда ты, Гиль-галад и Галадриэль уничтожите меня? А предатель Адар? Его вы уже казнили?

— Нет, Адар отступил. И, может быть, он и его уруки найдут покой и свободу, которые ты не был способен им дать.

Кузницу заливает тот же оранжевый свет. Огонь в очаге и в горне горит, вытягиваясь длинными тонкими языками, стены покрывает резьба, которой прежде не было. За окном мрак.

— Адар предаст вас, как предал меня. Оставь меня в покое! Я выйду отсюда, когда захочу. И тогда…

Иллюзия идёт волнами. Тоска, бессилие, желание идти на голос душат Аннатара, невыносимое, тяжёлое чувство ноет в груди. Но нельзя сомневаться, нельзя отступать: голос должен умолкнуть. Всё будет только на его условиях, не иначе.

— Саурон… Аннатар, остановись.

Но он уже размахивается молотом и швыряет его в окно. Стекло разлетается сотней осколков, и…

…реальность рассыпается вместе с ним.

И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.

— Лорд Келебримбор, я провожу тебя.

Он улыбнулся и устало кивнул: общество Мирдании не утомляло, и он чувствовал себя виноватым перед ней, а она — догадывался Келебримбор — перед ним. И потому, как только оказалось, что никто из её семьи и друзей не пострадал, она вернулась из тех кварталов, где сейчас находились уцелевшие жители Ост-ин-Эдиля, и изо всех сил старалась быть полезной здесь, где шло обсуждение судьбы эльфов Эрегиона, орков Адара и многого другого. Келебримбор был благодарен ей за заботу, но соглашался на её общество больше из желания помочь: ведь она тоже позволила Аннатару обмануть себя — и кто знает, до чего бы дошло, не случись того, что случилось.

— Орки должны будут присягнуть Адару как своему… правителю? — говорила она по пути к кузнице. — А если кто-то откажется? Те орки, которые здесь, уже пытались сбить нос…

— Знаю, знаю. У них не вышло. Признаться, мне сложно понять, чего ждёт от них Адар. Они не миролюбивы, они склонны к жестокости. Но, может быть, он видит в них что-то, чего не видим мы? Надежду?

— На что?

— На то, что зло может быть исцелено, как был исцелён он, полагаю. Галадриэль хочет отправиться с ним, ты слышала?

Мирдания удивлённо посмотрела на Келебримбора:

— Это очень благородно. И отважно. Но леди Галадриэль не занимать отваги.

Орки привычно расступились, пропуская их, а затем один из орков что-то пробормотал и другие рассмеялись. Наверняка нос Феанора не даёт им покоя, подумал Келебримбор. Что только ни станут живые существа делать от скуки — и когда им запретили убивать друг друга. Но эти орки — явившиеся вместе с Адаром — в самом деле держались хорошо. Два или три раза за прошедшие дни воинам Гиль-галада пришлось разнимать драки, от тех, кто остался за стенами города, тоже приходили сообщения о драках. Но пока никто никого не убил и даже всерьёз не пытался. Могло бы быть так, что покой в душе их отца передался и им? Этого Келебримбор не знал.

Мирдания остановилась перед ступеньками, не решаясь подняться. На фоне бледного вечернего неба башня тускло светилась оранжевым, и язычки этого света вытягивались, опутывая башню странными тонкими щупальцами. Её давно не трясло — с того последнего разговора, при воспоминании о котором ныло сердце.

— Поднимись со мной, — сказал он Мирдании. Она невесело усмехнулась:

— Ты избегаешь всех, лорд Келебримбор. Кроме, может быть, леди Галадриэль. С ней ты говоришь охотнее.

— Избегаю? — кривя душой, возразил Келебримбор. — Не весь ли день я провёл в делах — вместе со всеми?

— Ты не можешь себе позволить проводить все свои дни здесь, — печально сказала Мирдания. — Но разве ты не хотел бы? И каждый вечер ты идёшь сюда и ждёшь, когда снова задрожит земля.

В её глазах блестели слёзы, и голос срывался. Она не хотела говорить всё это, но, Келебримбор видел, уже просто не могла остановиться.

— Ты думаешь, — тихо сказал он, — я выбрал его? И когда он выйдет, я…

— Нет-нет! Я просто… — Она быстро вытерла слёзы. — Я боюсь, что, когда он выйдет, ты… тебе будет больней, чем теперь.

— Эрегион устоял. И мы восстановим его, Мирдания. Ничто в мире не способно разрушить эту радость.

— И всё-таки ты печален.

— Ты знаешь почему, — сказал он и стал подниматься. Она так и осталась внизу. Келебримбор услышал, как орки снова расступились, наверное, пропуская её.

Он сел, прислонившись к двери, и вздохнул. С самого утра небо затягивало, но дождь никак не начинался. И только теперь, когда уже вот-вот должно было стемнеть, птицы стихли, и первые капли полетели на землю.

Он в самом деле каждый раз приходил сюда в надежде, что снова задрожит земля, и иллюзия, созданная Сауроном, ослабнет, и он снова окажется внутри и сможет говорить с ним, в надежде… Келебримбор и сам не знал, на что надеялся. Но казалось, что, если Саурон согласится, если добровольно покинет иллюзию… «Эльронд и Гиль-галад правы, когда не верят мне. И Мирдания права».

Дождь усиливался, и Келебримбор задумчиво смотрел, как капли собираются в щелях ступенек и бегут тонкими струйками. То, что башня теперь неизменно светилась, было ли это знаком, что чары, державшие иллюзию целой, становились всё слабей? И можно ли было…

Келебримбор не понял, что произошло. Он по-прежнему сидел, прислонившись к двери, он по-прежнему чувствовал, как упирается в неё спиной и затылком, но в то же время он как будто шёл в оранжевом мраке по лестнице. Он уже был здесь однажды — здесь он говорил с Сауроном! Только тогда башня ходила ходуном, а сейчас было так тихо. Он шёл ощупью, скользя ладонью по стене. Камни были знакомыми — конечно, эта лестница вела в кузницу. Одновременно он сидел там, внизу, и шёл наверх.

— Саурон! — крикнул Келебримбор. — Где ты? Саурон! Ещё не поздно! Но с каждым днём, с каждым… разом башня всё слабей, ты слышишь? Только чары сейчас держат её! Чары, которыми ты не управляешь!

Оранжевая тьма молчала в ответ, но Келебримбор продолжал идти. И вдруг остановился, потому что что-то легло на его руку. Кто-то коснулся её.

— Как ты приходишь сюда? — раздался наконец холодный ответ. — Всякий раз я не понимаю. Никто из тех, чьими призраками я населил иллюзию, не может сюда попасть. Ты же видел их, верно? Они живы, я уверен. И никто не спешит сюда. А ты — являешься и являешься, будто тебя здесь ждут.

Последние слова прозвучали как будто фальшиво, как будто тот, кто говорил, сам себе не верил. «Ты просто хочешь так думать, — сказал себе Келебримбор. — И Гиль-галад прав, что сомневается в тебе».

Из оранжевой тьмы тянуло запахом огня и металла. Тот, кого она скрывала, подошёл совсем близко — и Келебримбор чувствовал тепло его дыхания на лице, тепло прикосновения к руке.

— Хотя бы кто-то хочет предупредить тебя. Разве ты не рад, Саурон?

— Повторяй это прозвище сколько угодно, — в голосе звучала насмешка. — Только ты всё равно приходишь. Потому что не хочешь отпустить меня, ведь верно?

И вдруг Келебримбор понял. Тогда он был слишком сбит с толку, тогда он не знал, кто такой Аннатар, — и само нежелание признать, что ему будет жаль, когда Аннатар уйдёт, было бунтом, способом противиться непонятной жестокости посланца Валар. Но теперь он мыслил ясно. Теперь он догадался.

— Это ты не хочешь отпустить меня. Может, твоя иллюзия заперла тебя здесь именно поэтому?

Аннатар — Саурон — усмехнулся, но с усилием, слышным даже в дрожащем оранжевом мраке. И не стал возражать. А Келебримбор продолжил, чувствуя, что прав:

— Почему бы не признать это? Мы уже ведёт себя с Адаром, будто он наш лучший друг. Может быть, если бы ты…

— Молчи! — руки Саурона легли на плечи Келебримбора, встряхнули. В голосе теперь слышался неприкрытый страх. — Ты не чувствуешь, что камни дрожат! И с каждым твоим словом всё сильней! Ты для этого пришёл сюда? Чтобы разрушить башню с нами обоими внутри? Хочешь унести меня с собой? Молчи! Молчи!

— Если бы ты, — упрямо говорил Келебримбор, — признал свою вину, если бы сумел загладить её. Выйди со мной сейчас, пока башня не рухнула.

— Ты хочешь, чтобы она рухнула!

— Нет, — тихо сказал Келебримбор, — не хочу.

Он взял его руки в свои и прижал к глазам и лбу. Затем медленно выпустил, развернулся и пошёл вниз. Башню трясло, и откуда-то тянуло сухим, тёплым воздухом и запахом металла.

∞

— Аннатар?

Руки обоих сжимают молот Феанора. Аннатар выпускает его и смотрит вокруг. На небе клубятся огромные лиловые и оранжевые облака, в которых искрами мелькают мандарины. Те самые — в прошлый раз их подбрасывала и ловила девушка с площади. Только в прошлый ли? Аннатар понимает, что не помнит. Сколько раз иллюзия уже разбивалась и пересобиралась заново? Был ведь тот разговор во тьме, на лестнице. Но когда он был? И что с тех пор изменилось здесь?

Те двое по-прежнему сидят на площади, только её волосы плывут в воздухе, вытягиваясь щупальцами, а он не может справиться с пятью или шестью руками. Огромные голубые — почти серые в этом свете — змейки оплетают коронами головы смеющихся девочек. Вышивальщица покрывает сложным цветочным узором воздух вокруг.

Аннатар устало идёт к дверям кузницы, вспоминая разговор на лестнице. Он тогда испугался — и показал свой страх, и этого больше нельзя было допускать. Но если признать, что Келебримбор в чём-то прав? Ведь он может быть прав… и это можно проверить.

Аннатар садится у дверей и прислоняется к ним. Подниматься не хочется, какая разница, где вспоминать о том, о чём он предпочёл бы не думать. В самом деле — тот разговор, который так разозлил Аннатара, — был незадолго до создания иллюзии. Мог ли он повлиять?

— Как жаль, — тихо говорит Аннатар, — что всё заканчивается. Мне были в радость эти дни здесь, с тобой. Только скоро и им конец.

Он позволяет тоске и сожалениям обрушиться на него, закружить в водовороте, сжать в тисках. Мог ли он тогда позволить себе сойти с дороги, которая казалась такой прямой и ясной? Ради чего? Ради лишних дней в Эрегионе, о которых потом он жалел бы?

Иллюзия идёт волнами, и оранжевый свет тускнеет.

Он уже думал остановиться — там, в Нуменоре. Но судьба, предназначение толкнули его по пути — по такому ясному, такому понятному пути. И он не стал сопротивляться. И если тогда он не стал, то зачем менять что-то ради… ради Келебримбора? Ради самого себя?

Откуда-то тянет прохладой, доносятся крики птиц. Аннатар вздрагивает: прежде их здесь не было слышно. Ласточки? Наверное, ласточки — исчерчивают воздух тонкими штрихами.

Хотел бы он остановиться? Каждый день выбирать творить добро? Ради чего?..

Рябь иллюзии словно утихает. Её нити колеблются не так сильно. Точки ласточек тают в лиловом тумане. Нет, нет, нет. Аннатар вспоминает их первый разговор с Келебримбором, и многие другие, и тот, когда он окончательно оставил образ Халбранда. Вспоминает, как легко тогда было, вопреки всему. Разговоры вечерами, совместную работу, прогулки, даже эти утомительные праздники, куда Келебримбор звал всех подряд и надеялся почему-то, что Аннатару они тоже в радость. И Аннатар соглашался, приходил и наблюдал чуть в стороне. А потом оставался наедине с Келебримбором — то на балконе, то у очага, то на площади внизу. Вспоминает…

Снова небо сереет, его заполняют крики ласточек. Нити иллюзии натянулись, и слышен их встревоженный гул.

…те дни здесь, внутри иллюзии, когда чудовище, созданное ею, смеясь, говорило о том, что прикосновения Аннатара обжигают. Вспоминает — когда это было? — тот разговор на лестнице. Невольно Аннатар повторяет жест Келебримбора — подносит руки к глазам, касается лба и щёк. И понимает, что плачет.

За каждой из ласточек остаётся тонкий чёрный росчерк, они наполняют небо, словно изогнутые, переплетённые трещины.

— Уходите! — доносятся откуда-то крики. И в ответ рычание орков, их грубая речь. — Уходите! Здесь опасно!

Слышен топот, снова орки что-то рычат. Аннатар может разобрать:

— …лорду Келебримбору… надо уйти!

— Идите!

Трещины заполняют небо, и иллюзия осыпается пылью, и…

…реальность рассыпается вместе с ней.

И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.

— Глуг сказал, ты прогнал их, а сам остался, лорд Келебримбор?

Адар задержался в опустевшем зале совета — во всяком случае, эльфы теперь так называли эту просторную комнату, — чтобы поблагодарить Келебримбора. Тот в ответ пожал плечами:

— Я не был уверен, что башня устоит, лорд Адар.

— И ты хотел спасти их?

— Что делать, лорд Адар, мы теперь союзники. И если однажды тебе и твоим урукам захочется добывать металлы и прочее в Мордоре, я могу заинтересоваться дружбой с вами.

Адар смотрел на него несколько мгновений, пытаясь понять, шутка это или нет. Глаза Келебримбора блестели, но лицо оставалось невозмутимым. И Адар усмехнулся:

— Не думай, что твой сегодняшний поступок — достаточная плата за богатства Южных земель.

— Боюсь, на нём мне не остановиться. Башня пока стоит, а твои дети вместе с воинами Гиль-галада стерегут её. Рано или поздно мне опять придётся их спасать. Проводи меня.

Прежде Келебримбор почти не говорил с ним, а теперь предлагает проводить! А ведь прежде этой чести удостаивалась только леди Галадриэль. Даже ту девушку — Мирданию — он никогда не звал с собой, она сама напрашивалась, а ведь он явно любил её, как любил и Эльронда, и Гиль-галада, и даже гнома Нарви, чьё ворчание раздражало Адара. Но гномы, к счастью, уже убрались к себе. Может быть, Келебримбор рад, что и Адар тоже скоро уберётся — пусть даже в обществе леди Галадриэль, а потому решил хотя бы раз поговорить с ним о чём-то, кроме общих дел?

— Что ты почувствовал, — спосил Келебримбор, когда они вышли на улицу, — когда надел кольцо?

— Созданное тобой кольцо?

Этого вопроса Адар не ожидал, хотя мог бы и догадаться. О чём ещё мог бы говорить с ним тот, кто все ночи проводит у дверей кузницы — и проводил бы дни, будь такая возможность.

— Какое ещё. Я знаю, как оно действует на эльфов, но ты-то не совсем… эльф, верно? Тебя коснулась тьма — и Нэнья исцелила тебя?

— Едва ли это поможет тому, кому ты хочешь помочь, лорд Келебримбор, — сухо ответил Адар. Он слышал разговоры Эльронда и Галадриэль о Келебримборе, видел тревогу и сомнение в глазах верховного короля — и догадывался, какой вопрос, связанный с величайшим из их мастеров, теперь занимает эльфов.

— На это я не рассчитываю, — так же сухо сказал Келебримбор, но затем улыбнулся: — Всё же ответь, если можешь. Я создал это кольцо, не зная о твоей природе. И мне интересно, как оно повлияло на неё.

Адар покачал головой:

— Так просто я не отвечу. Но мир, который уже многие годы для меня был как в кривом зеркале, вдруг стал…

— Как в обычном?

— Нет, как если б зеркало убрали вовсе.

Земля задрожала, поначалу едва ощутимо, но его дети чувствовали даже такую дрожь. Адар и сам чувствовал её как будто всем телом — костями, венами, кожей. Это были чары Саурона, которые однажды подчинили Адара — и как будто не отпускали до сих пор. Только Адар нашёл в себе силы сопротивляться им, а Келебримбор — да, он уже бежал к двери. И дрожь становилась всё сильней и теперь казалась настоящим землетрясением.

∞

— Анн…

Нити иллюзии дрожат и гудят, и слова тонут в их гуле. Земля под ногами ходит ходуном, молот летит на землю. Аннатар едва удерживается на ногах.

Он оглядывается: есть безопасное место? Статуя Феанора как будто не изменилась, но вокруг неё творится безумие: три огромных голубых змея вытягиваются в небо, и над ними языками рыжего пламени пляшут и пляшут под ветром волосы тех девочек с площади. Вышивальщица парит над землёй, оплетённая собственными нитками. То, что когда-то было двумя художниками, опираясь на все восемь конечностей, ползёт прочь от статуи Феанора, и из прорех в одежде сыпется оранжевая пыль. Влюблённый поэт прижимает к сердцу возлюбленную, и из глаз его бегут чёрные, похожие на чернила, слёзы, а возлюбленная хохочет. Её платье вздымает ветер, и Аннатар видит, что ноги её приросли к плитке на площади и сделаны из того же камня. Собака скачет вокруг своей хозяйки, но вместо лая Аннатар слышит крики ласточек.

Он разворачивается, чтобы бежать, — куда? Как убежать отсюда? — и сталкивается с Келебримбором.

— Откуда ты…

— Не спрашивай, идём!

— Я не уйду никуда с тобой!

Башня глухо рокочет. «Это все! — рычат камни. — Это всё!»

— Идём! — Келебримбор хватает его за руку, за плечи, тянет за собой — куда? Разве можно выбежать отсюда? И, если башня рухнет на них, иллюзия пересоберётся. Нити крепки как никогда. Они трепещут, идут волнами, но ни одной прорехи в них нет. Иллюзия пересоберётся, и он останется в ней, чтобы увидеть, как этот мир стал ещё уродливей.

— Отпусти. Если я выйду с тобой, я не сдамся, не приму плен, не отдам себя в ваши руки! Уходи сам!

— Я! Тебе! Не позволю! — кричит Келебримбор, но его голос едва слышен в гуле.

Змеи взмывают в облака, нити вышивальщицы расползаются по площади, оплетают небо над ней. Вот-вот они станут трещинами, вот-вот иллюзия разлетится вместе с миром. Аннатар вырывается из рук Келебримбора, отталкивает его. Земля дрожит так, что он падает и неловко пытается подняться, только ничего не выходит. Нужно убегать, но Аннатар словно примёрз к плитке площади. Может быть, его ноги тоже со временем станут каменными, его волосы будут парить в воздухе, а змеи с одежды обретут тела и поползут в небо? Он найдёт способ изменить чудовище, созданное иллюзией, которое когда-то выдавало себя за Келебримбора, чтобы оно утратило с ним всякое сходство. Он будет выжидать внутри иллюзии, пока не останется никаких сожалений, пока её нити не перестанут дрожать.

— Послушай! Прошу тебя! Идём! — слышен задыхающийся голос Келебримбора. — Башня вот-вот рухнет! Мы оба внутри!

Будет выжидать… будет…

— Я пришёл сюда за тобой! Не чтобы взять в плен или уничтожить! За тобой!

Келебримбору наконец удаётся подняться, и он снова бросается к Аннатару.

— За мной? — шипит Аннатар. — Что значит «за мной»?

— Не спрашивай! Идём!

— Когда я вернулся на площадь второй раз, — кричит Аннатар. Он уже говорил это, но теперь каждое слово вылетает с трудом — ему страшно, страшно говорить это, — я пришёл в такую ярость, что убил твоего двойника. Забил до смерти молотом Феанора, и твоя… его кровь текла по моему лицу. Понимаешь? Я убил его, думая, что убиваю тебя! Ты за этим вернулся? — Он снова вырывается, быстро озирается: где же?.. Хватает молот Феанора. — Только, если я убью тебя, ты не вернёшься вместе с иллюзией! Ты оставишь меня в покое!

— Ты думаешь я не знаю, на что ты способен, — говорит Келебримбор очень тихо, и почему-то слышно каждое его слово. — Ты Саурон. Ты убил многих и, возможно, убьёшь ещё больше. Ты убил Финрода. Я знаю это.

— И что, ты мне простишь? — Аннатар взвешивает молот в руке. Нужно только размахнуться — и всё будет кончено. Он вернётся в иллюзию. И, если не думать о — том, что было, — она больше не разобьётся.

— Прощу? Нет, конечно.

— Тогда почему ты здесь? — рукоять молота холодит пальцы. Нужно только размахнуться.

Келебримбор что-то говорит, но слова тонут в рёве камней. Нити вышивальщицы оплели небо, оплели башню, она дрожит и начинает оседать.

И мир рассыпается.

Оранжевый свет пошёл волнами, смешался с синевой ночного неба и стал серым туманом. И сквозь него Келебримбор видел, как оседает на землю башня — кузница, которой он так гордился, которую так любил. Кузница, какой не было прежде ни у кого. Он застыл и не может отвести взгляд. Он знает, что где-то рядом с ним в тумане скрывается Саурон. Знает, что Саурон сжимает молот и — может быть — собирается бросить его, взмахнуть им. Но не для творения, а чтобы уничтожить. «Пусть», — мелькнула мысль. Так они вдвоём останутся под обломками — и мир до поры или даже навсегда будет избавлен от Саурона, а он, Келебримбор, отправится в Чертоги, чтобы исцелиться от…

Раздался звон, будто что-то металлическое упало за землю. Что-то толкнуло Келебримбора, потянуло за собой.

— Что ты стоишь здесь, идём! — прошипел Саурон.

Откуда-то издалека донеслась перебранка орков, крики Адара, Гиль-галада, голос Галадриэль. Вокруг падали и падали камни, пыль забивалась в горло, липла к лицу вместе с туманом. Земля под ногами шла трещинами.

Что-то упало прямо перед ними, преградив путь, — статуя, это была статуя Феанора. И тут же её засыпало камнями — они отбили голову, отбили руки, раскололи статую пополам. Или это была колонна? Ведь они внутри башни, не на площади. Серый туман таял, и проступали очертания засыпанной камнями лестницы, разбитой колонны, заваленного камнями выхода.

Келебримбор чувствовал, как мелкие камешки бьют по лицу, видел кровь — чёрную, теперь чёрную, — на лице Саурона.

Но всё — грохот осыпающихся камней, его собственные сомнения, страх, желание, чтобы всё наконец кончилось, — тонуло в шёпоте:

— Идём! Ты же так этого хотел! Давай! Иллюзия рухнула, её больше нет, потому что ты явился, чтобы вытащить меня! Так теперь иди!

Саурон обнимал его за плечи и толкал куда-то — прочь из башни, прочь из тумана.

10.

— Я не могу тебе позволить остаться здесь, — сказал Гиль-галад. — Без охраны. Потому уходи.

— Так поставь охрану, — раздался холодный ответ. — Мне всё равно, я никуда не пойду.

Почему он вообще говорил с ним? Почему не велел заковать в то же мгновение, когда Саурон явился из-под обломков? Это было слишком: сначала переговоры с Адаром, теперь Саурон ставит условия и отказывается подчиниться приказу. И сидит здесь, у постели Келебримбора, будто это единственное место, где ему нужно находиться.

— Саурон…

— Если тебе было мало слов Келебримбора, то что же тебе ещё нужно, Гиль-галад?

— Келебримбор был не в себе — сначала под твоим влиянием, а потом…

— Его задело камнем, он потерял сознание, и я вытащил его из-под обломков. Тебе и этого мало?

Гиль-галад вздохнул. Он не знал, что думать! Когда рухнула башня, просто чудом никто не пострадал! «Кроме тех, кто остался внутри», — думал тогда Гиль-галад. Но не успели они начать разбирать завал — в слабой надежде, что, может быть, Келебримбор выжил, — как из-под обломков появился Саурон. Выбрался — и вытащил едва живого Келебримбора. А затем предоставил его целителям, но наотрез отказался уходить из его покоев. И Келебримбор — чуть ли не первым делом, когда пришёл в себя, — попросил за него.

— Я поставлю охрану, — сказал Гиль-галад и вышел из комнаты.

11.

В покоях было темно и прохладно. За окном, похоже, по-прежнему шёл дождь.

— Один человек, — тихо говорил тот, кто называл себя Аннатаром, — сказал мне как-то, что достаточно каждый день выбирать делать добро. Я не послушал его, конечно. И думаю, что это глупая мысль.

— Не такая уж и глупая. Что с ним случилось потом?

— Он утонул. Или был съеден морским чудовищем. Я и тогда думал, что это глупая мысль, — слова звучали запальчиво. О, тот, кто произносил их, хотел вызвать гнев, только Келебримбор сейчас был слишком слаб и слишком спокоен для гнева. Он помнил всё, что случилось в башне, смутно помнил даже, как тот, кто называл себя Аннатаром, выносил его из-под обломков, как прижимал к себе и говорил что-то… что-то… «Ты обманом выманил меня из иллюзии, теперь не вздумай умереть».

Но что-то надо было ответить, потому что эта тихая беседа — с каждым словом, каждым вдохом — возвращала силы:

— Адар убивал и мучил людей. Я знаю, что и ты был у него в плену. Но теперь он наш союзник, пусть это и тяжело признать.

— Я не стану вашим союзником.

— Не думаю, что сейчас тебе есть что предложить, — усмехнулся Келебримбор, — чтобы мы захотели тебя в союзники. Почему иллюзия не отпускала тебя? Я был прав, и что-то нарушилось в ней, потому что ты не хотел отпускать Аннатара. Не хотел отпускать меня? Дай мне руку. Ты не выпускал меня всё время, пока мы были в башне. Ты мог бы удержать иллюзию, убив меня. Наверное, я не знаю, но ты был так уверен… и всё-таки ты пошёл за мной.

Не дожидаясь согласия, Келебримбор взял его за руку — такое прохладное, такое горячее прикосновение.

— Ты слишком много говоришь для того, кто чуть не погиб под обломками собственной башни, — резко отозвался тот, кого называли Аннатаром. — Твой верховный король скажет, что я замучил тебя разговорами, и закуёт меня в цепи.

— Я скажу ему, что разговоры с тобой дают мне силы. Как и это. — Келебримбор прижал его руку к губам. Аннатар закрыл глаза, чувствуя, как тепло от поцелуя растекается по всему телу.

— Раньше тебе такое и в голову не приходило.

— Разве? — в его голосе звучала насмешливая радость. — А тебе?

— Твой… двойник хотел поцеловать меня. Когда я вернулся в иллюзию первый раз. И я подумал тогда, почему не раньше? Теперь уже нет времени.

— А сейчас? Есть время?

Аннатару не хотелось отвечать. Хотелось — поцеловать его, лечь рядом и обнять его, не выпускать до утра, — и пусть утром явится Гиль-галад и решит, что сошёл с ума. Хотелось — говорить о другом, забыть — хотя бы на время, — что ждало впереди. Хотелось медлить, не торопить неизбежное. Но слова вырвались сами собой:

— Я бы убил тебя рано или поздно, теперь я понимаю. Всё ещё хочешь держать меня за руку?

— Ты так не хотел убивать меня, — губы снова коснулись его руки. Мысли путались, слушать, следить за словами становилось тяжелей с каждым мгновением, — что запер себя в иллюзии.

— Келебримбор, — выдохнул Аннатар и склонился над ним, — я не стану вашим союзником. Не стану каждый день выбирать творить добро. Я не… откажусь от того, что собирался сделать. Этот мир нуждается в исцелении, и только я смогу принести это исцеление. Ты слышишь меня? Я не лгу и не пытаюсь испугать тебя.

— Я знаю, — тихо отозвался Келебримбор и провёл раскрытой ладонью по его лицу, — я знаю. Ты выбрал этот путь. Но ты можешь, знаешь, каждый день откладывать возвращение на него. Ты можешь просто… медлить.

Откуда он взял это слово? Как догадался… Но Келебримбор не позволил ему задуматься: их лица так близко, и его прикосновения такие нежные — прикосновения пальцев, губ — к щеке, в глазам, к губам. И в них нет и капли той игры из недосказанности и намёков, нет. Келебримбор как будто что-то решил для себя — и теперь уже не хотел останавливаться. И хотелось отвечать на поцелуи, сильней, чем прежде, хотелось лечь рядом, обнять, наслаждаться теплом и счастьем, хотя бы недолго… Только это слово — «медлить» — не давало покоя. И Аннатар оборвал поцелуй:

— Твоему верховному королю этого будет недостаточно.

— Мне тоже этого будет недостаточно. Но пока… — Келебримбор снова провёл рукой по его лицу, взял за руку. — Пусть пока так. Ложись со мной. До утра ещё долго. Ты, может быть, не спишь, а сидеть и смотреть, как сплю я, наверное, довольно скучно.

Но мог ли он позволить себе медлить? Аннатар вспомнил совершенство иллюзии, вспомнил прозрачный золотой свет на площади, во всём покорных созданий, двойника Келебримбора. И тихо сказал:

— Это не самая глупая мысль.

Series this work belongs to:

← Previous Work Part 7 of Спецквест Колец Власти Next Work →

Actions

Kudos

It_is_my_cup_of_coffee, klotho_borg, Telepath_on_vacation_11, koshka_morkovka, Medhk, MilenaET, AlisaKarenina, diesnefasti, Levistross, Dzogo, Elhen, IshidaFox, noldolatte, tata_red, zlayapanama, PolloniumWhy, witcherchild, ySen, Azuramarue, oak_steel, TiokDragon, A_Bungle, EireneShulah, Gardulla_the_Hutt, RabidusHatter, Siore, Nafy, and Efah as well as 6 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header