Work Text:
Не Минцзюэ не знал, как правильно сносить побои.
Что не должно было её удивлять. Казалось, Мэн Яо уже это знала, и в то же время это стало открытием, поразившим её даже больше его появления в Огненном Дворце.
Разумеется, Не Минцзюэ не знал, как правильно сносить удар, как действовать, когда тебя, безоружного, избивают. Ему никогда не приходилось с этим сталкиваться. Не приходилось учиться. Не приходилось путём проб и ошибок выяснять, что же именно от тебя хотят, грубо, словно тисками, сжимая твою руку и остервенело колотя. Не приходилось вычислять переменную “как избежать большей боли, как успокоить гнев избивающего тебя человека своим поведением”. Он не знал, как вести себя в такой ситуации, и это невежество сейчас вполне могло стоить ему жизни.
Ей хотелось смеяться над ним. Они были в Огненном Дворце, и она могла. И она смеялась. Он походил на ребёнка, у которого отобрали конфету, само праведное негодование и боль от непонимания, как же такое могло случиться с ним. Могучий, храбрый, сильный Не Минцзюэ, невероятный Владыка Хэцзяни оказался на полу, стоило ей пнуть его в грудь. Прямо как он пнул её чуть менее года назад. Стойкий, непоколебимый, отважный Не Минцзюэ теперь сплёвывал кровь и сыпал на неё проклятиями, призывая ударить снова. Что ж, кто она такая, чтобы ему отказать. И она ударила снова. Учиться никогда не поздно. Единственная причина, по которой он прожил так долго без столь важного навыка, лишь в том, что никто не смел его избивать. Что же. Теперь она смела. Теперь ей приказано было сметь. Впервые её жизнь зависела не от того, как она стерпит побои, а как она их нанесёт. Оказалось, по ту сторону забора трава действительно зеленее.
Мэн Яо же, разумеется, уяснила столь важный урок прежде, чем научилась считать. Правила были просты. Ребёнку хватило бы недели их освоить. Она никогда не считала Не Минцзюэ проницательным в таких вещах, но то, что он не хотел понимать очевидного… Впервые она сочла его глупцом. Существовало три категории тех, кто наносил удары. Первые — люди мягкосердечные, но склонные к гневу. С такими лучше всего разыграть раскаяние и показать слёзы. Даже если не так уж и больно, следует убедить их в обратном. Такие люди не могли вынести результата собственной жестокости и останавливались, когда крики становились слишком уж жалобными, слишком убедительными или начинали привлекать внимание окружающих. Такие люди потом успокаивали тебя, чтобы успокоить свою совесть, а в оправдания, что им это принесло больше боли, чем тебе, они искренне верили. Матушка была таким человеком.
Вторые верили, что поступают правильно, справедливо, и оборачивали в эту веру свой гнев и удовольствие от чувства власти и превосходства. Такие принимали слёзы за личное оскорбление, за несправедливый упрёк. Слёзы были обвинением, доказательством того, что они несправедливы, не праведны и ничем не отличаются от обычного жестокого отребья. Такие люди приходили в ярость от подобной откровенности, а сопротивление приводило их в бешенство, всё больше распаляя и уверяя в праве наказать сильнее. Удары от таких надо было принимать смиренно, безропотно, словно ты их заслужил. Словно был благодарен, что тебя настолько любят, чтобы учить уму-разуму. К таким людям относился Не Минцзюэ, и Мэн Яо поняла это очень быстро.
Третьи же не скрывали своей жестокости, своей жажды причинять боль за покровом сострадания и праведности. Их садизм был до неприличия неприкрытым, они не выдавали твои страдания за что-то оправданное, а открыто признавали — в них и есть вся суть. Мольбы о пощаде, равно как и неповиновение, лишь разжигали их азарт, но если мольбы были всего лишь трухлявой щепой, то сопротивление же — порохом. С такими людьми необходимо было позволить себя сломать — быстро, но не слишком. Свернись калачиком, защищая жизненно важные органы, защищая голову,не сопротивляйся. Вскрикивай, но тихо, не для того, чтобы позвать на помощь, не в надежде, что это всё остановит, а чтобы показать, что ожидаемый эффект достигнут. Рыдай, покажи, как отчаяние искажает твоё лицо, но не плачь слишком громко. Не вставай, даже когда всё закончится. Что бы ни происходило, оставайся на земле, пока человек не уйдёт. А всё в тебе, что не может такое принять, не может с таким смириться, убери поглубже внутрь, заверни в кокон из собственного гнева, чтобы оно не исчезло. К таким людям относился Вэнь Жохань. И её отец. Такими в большинстве случаев были мужчины, посещавшие бордель. Такой была хозяйка.
Мэн Яо же… Стоило слову “шакал” сорваться с запятнанных кровью губ Не Минцзюэ, Мэн Яо поняла, что тоже относилась к последним.
Любопытное осознание (и не очень-то приятное), но оно не имело никакого значения, ей некогда было думать об этом. Не сейчас, когда Цзэу-цзюнь вёл войска в ловушку, пока она торжествовала над позором Не Минцзюэ. Не сейчас, когда Не Минцзюэ рисковал наговорить себе дорогу в могилу, если никто его не заткнёт. Избивать его — это одно. Убить двух заклинателей, оскорблявших её, и ещё одного, которого она даже не знала — это одно. Убить Не Минцзюэ, особенно сломав Бася… такого она не хотела. Что бы он ей ни сделал, она не хотела его смерти. Однажды он уже разрушил её шанс закончить войну, а теперь отвлекал от того, чтобы ухватиться за другой.
Какой же ужасный пленник вышел бы из него. Какой плохой слуга. Какой неудобный подчинённый. Такая наглость. Такая непочтительность. Такая дерзость. Ей хотелось спросить, как за подобное наказывают в Нечистой Юдоли, и услышать, как он сам озвучит себе приговор (15-30 ударов кнутом по оголённой спине, в зависимости от тяжести проступка и частоты нарушений), но она уже достаточно потакала себе. И это лишь помешает. Её отправят следить за наказанием или исполнять его, а он не примет его как положено, с подобающим смирением и стойкостью, что разозлит её. И тогда она будет обрушивать удары снова и снова, пока он не усвоит урок, пока не извинится, пока не поймёт, каково это — быть ею. А пока она будет этим заниматься, Вэнь Жохань отправит своих марионеток к Цзэу-цзюню, и он будет повержен и убит, и Мэн Яо никогда не покинет это место, провонявшее серой и насилием.
Как бы то ни было, будущее — её будущее — Не Минцзюэ не отнимет снова. Уже второй раз она держала его жизнь в своих руках и выбирала вернуть ему, и уже второй раз он не поблагодарит её за это. Ей хотелось снова ударить, снова ранить.
За то, что отвлекал её сейчас.
За то, что разрушил её планы.
За то, что безрассудно реагировал на каждый нанесённый ему удар.
За отказ признавать, что сейчас он в её власти.
За то, что ему была дарована жизнь, в которой не приходилось учиться сносить такое.
За то, что даже не ценил этого.
Ещё удар, выверенный и жёсткий, идеально рассчитанный для того, чтобы лишить его сознания и отправить на пол к трону Вэнь Жоханя. К её ногам. Так редко то, чего она хотела, совпадало с тем, что приходилось делать. Теперь пора было осторожно взяться за возможность, которую Не Минцзюэ едва не разрушил своим глупым героизмом. Он и сам должен был понимать: спланированное убийство — не дело для героев.
После, осуществив задуманное, она вернулась туда, где Не Минцзюэ лежал в изодранных одеждах среди тел заклинателей, которых повёл с собой в этот бессмысленный поход. Дышал он тяжело, дорожки крови, сочившейся из глаз и рта, засохли на лице. Она ожидала, что ощутит гордость, думала что испытает удовлетворение, ведь в один день пали сразу два тирана. Ощутила она себя ужасно. Не следовало заходить так далеко, упоминать его отца, грозиться сломать его саблю. Нет, это был не страх перед его гневом, что он, очнувшись, причинит ей вред и, вероятно, попытается убить, хоть и такое чувство тоже было. Но сильнее, чем убежать, спрятаться от него, извиниться и выпалить оправдания прежде, чем он выпалит обвинения, ей хотелось стереть кровь с его лица, помочь подняться с каменного пола, обработать раны, сказать, что всё будет хорошо и она никогда больше не причинит ему боли…
Пожалуй, подумала Мэн Яо, первые и третьи не так уж и отличались.