Work Text:
Франсуаза бежала, спотыкаясь, по скошенному, но неубранному полю. Пожухлые, загнившие уже стебли цеплялись за ноги. Хорошо, что за кочками ее хотя бы не видно с позиций — не хватало еще, чтобы ее обнаружила солдатня.
Туфелька по последней парижской моде проскользнула по влажной стерне, нога подломилась… Проклятые каблуки! В таких туфлях, конечно, ноги выглядят изящнее, но что от этого толку, если того и гляди их переломаешь!
Франсуаза отряхнула юбки и, хромая, пошагала дальше к своей цели: стоящему на отшибе овину, неизвестно как уцелевшему на краю сожженной деревни. Сейчас среди обгорелых груш и печных остовов расположились палатки венгерских гренадеров. Попасться на глаза офицерам будет просто глупо. К счастью, у овина, или сарая, или что там это за строение, крыша с одной стороны обвалилась, в стене зияли дыры, так что вряд ли его используют для чего-то — а забраться в него можно с дальней стороны.
Франсуаза осторожно протиснулась между отстающими досками, перевела дух. Ну вот она и в безопасности! И девушка без сил повалилась на сырую солому —только чтобы сразу в испуге вскочить, услышав мужские голоса.
***
Мерзкий моросящий дождь как зарядил со вчера, так и не прекращался, так что и маршировать, и становиться лагерем пришлось по сырости. Спасибо хоть, по распоряжению нового командующего шагистику отменили, так что, сменившись с караула, Дьюла с товарищами забурились в сараюшку на отшибе — с проломленной крышей, зато подальше от начальственного взгляда.
Пока все доставали припасы — у Дьюлы еще оставалось с ладонь домашней чесночной колбасы — дядька Ласло разлил палинку по чаркам.
Вздрогнули, закусили.
— А хорошо пошла, — заметил, как всегда, Пишта-словак.
Йенци запалил трубочку, по сараю потянулся ароматный дымок — вишневого листа в нем было больше, чем табака, но тоже неплохо.
— Сюда бы еще бабу, — заключил Имре, — и вообще кум королю.
— Ну конечно! — фыркнул Дьюла. — Вот сейчас нам начальство выдаст на блюдечке — каждому по бабе.
— Так зачем много? — удивился Имре. — Я не жадный.
Тут до Дьюлы дошло наконец, к чему тот клонит, и от возмущения он ненадолго потерял дар речи. Он сюда пришел христианскую веру защищать, а не селянок насиловать! Да как у Имре язык повернулся! Тем более, местные и без них поди натерпелись…
Дядька Ласло миролюбиво начал:
— Оно конечно, по согласию и ловчее, и приятнее, но тут ведь как… — чем сделал только хуже: уж от кого-кого, а от него Дьюла не ожидал.
— Бабам и девкам, — продолжал Ласло, — звание их не велит говорить «хочу», а то позора не оберешься. Так что тут надо примечать, как отказывает да куда смотрит. Если, например, от страха сомлела, то радости от нее никакой. А если на тебя глазом вот так вот зыркает, то значит, смело вперед и не посрамим.
— Да ну вас, — плюнул Имре. — И помечтать нельзя. Чтоб и красивая, и умелая, и каждому рада — такую наверное и новый командующий не сыщет.
— Вот расскажи лучше про него, дядька, — вмешался Йенци. — Ты ведь и под Будой служил, и на Рейне, наверняка его превосходительство видал. Вот и расскажи, какой он из себя.
— Ну… — задумался Ласло, — видать-то видал, да только никогда близко: он все время верхом, потому что колено прострелено. Так что про рост не знаю, но точно не гренадерский. Не улыбается никогда. Смотрит на тебя сверху вниз, как на вошь, да ведь гордиться ему и правда есть чем. Говорят, никогда еше Австрия не видала такого отчаянного командира. А еще…
***
Франсуаза осторожно высунулась из-за копны соломы. Человек восемь солдат расселись в кружок, кутаясь в красные плащи, негромко переговариваясь. Все как на подбор здоровенные; длинные мускулистые ноги обтянуты тугими лосинами — красавцы! Только густые усы подковой, у одного пышнее чем у другого, портили их внешность — впрочем, подбородки из-под усов выглядывали вполне волевые, приемлемо гладко выбритые. У одного, впрочем, растительность на лице еще не достигла ужасающего вида — вероятно, по причине молодости: его личико и в парижской гостиной смотрелось бы на своем месте. Кто-то что-то сказал по-мадьярски, и лицо юноши залил алый румянец.
Франсуаза так увлеклась этим зрелищем, что не заметила, как один из солдат оставил свое место и скрылся за дверью. Опомнилась она только когда крепкие руки человека, зашедшего сзади, прехватили обе ее руки.
— Laissez-moi! — пискнула она в ужасе.
***
— Слышь, Лаци, тебя зовет! — заржал Пишта-словак, появляясь со стороны сломанной крыши, неся перед собой богатую добычу. — Чует, кто здесь главный.
Дядька Ласло медленно встал с места и смерил девку взглядом.
По мнению Дьюлы, одета она была красиво: платье голубое в полоску, чулочки вышитые — девка смешно дрыгала ногами, пытаясь освободиться — а сама так себе: плоская и носатая, дома он на такую и смотреть бы не стал.
— Неужели французская шпионка? — вслух рассуждал Ласло. — Spion?
— Non, non, je suis une vivandière! — частила девка испуганным голосом.
— Ну что, сбылись твои мечты, Имре?
Дьюла подумал, что обидно будет вот так помирать от рук своих же товарищей, ни разу даже не встретившись с турками, и встал с места. Ну пожалуйста, давайте это вы просто пошутили, немо молил он неизвестного кого, делая шаг вперед — Йенци предупреждающе положил руку ему на плечо…
И тут Дьюла встретился взглядом с черными, блестящими — вот глаза у нее что надо! — глазами девки. Которыми она делала вот это самое — что Ласло показал: смело вперед.
Имре повалил девицу животом на тюк соломы и задрал ей юбки — ворох шелка и кружев. А она тем временем лукаво улыбнулась, прикрывая рот рукой и поманила Дьюлу к себе. Ухватилась неожиданно крепко за его лосины и принялась расстегивать гульфик. Ловкие пальцы пробежались по стволу Дьюлиного члена. Влажные губы прикоснулись к головке. Остальной мир временно перестал существовать.
Парни договаривались, кто следующий, Имре толкался куда-то там девице под платье — Дьюлу это волновало лишь постольку, поскольку чужие толчки сбивали его с ритма, но вообще он блаженствовал. Из всех желаний в мире у него оставалось только одно: чтобы это невообразимое, непристойное действо длилось вечно.
Но все хорошее когда-нибудь кончается, и Имре хватило ненадолго. Тот, кто был следующим в очереди — Ласло? Дьердь? Пишта, который не словак, а просто? — перевернул девицу на спину, и Дьюлу ей пришлось ненадолго отпустить. Удивленные возгласы заставили его перевести взгляд. Там, где из вороха юбок поднимались стройные ножки в чулках, у девки вместо средоточия наслаждений обнаружился член — может, не такой же впечатляющий, как у остальных, но так же крепко стоящий.
Дьюла бы дольше размышлял о природе этого феномена, но — девка? парень? да какая разница! небесное создание — запрокинуло голову и призывно раскрыло рот с покрасневшими губами. Дьюла ахнул от восторга и его член погрузился во влажные, тесные глубины горла.
***
— Опять, Ваше Сиятельство? — пожилое худое лицо генерала Хайстера выражало уже не раздражение — только усталость. — Вы не боитесь, что пойдут разговоры?
— Да бросьте вы, — пожал плечами принц Евгений, так что последняя уцелевшая бретелька нижней сорочки, все еще влажной от чужого семени, съехала с плеча. — Это же венгры, они меня не знают в лицо. А если и узнают, кому они расскажут, кроме таких же венгров? Зато у меня теперь есть понимание, как действовать. Попович не присылал еще донесений? Впрочем, он мне сам скоро понадобится, прикажите за ним послать, будьте другом.
— Император требует сохранять оборонительную тактику при малейшем риске.
— Вот именно! Но я все продумал, дело верное, никакого риска и нет. Верите мне?
Вот же… гений, прости господи, с его особыми условиями для гениальных озарений. Но вслух Хайстер только вздохнул:
— Что уж поделать, верю.
***
И надо заметить, по сказанному все и вышло.