Work Text:
Едва они успели подняться в воздух, как Цзинь Гуанъяо начал шевелиться.
Сперва движение — долгожданный признак жизни, но оно становится проблемой, поскольку он смещается на мече то в одну, то в другую сторону, чем в ухудщающуюся погоду рискует сбить равновесие даже Лань Сичэню.
В ответ на это Лань Сичэнь меняет хватку, за плечи крепче прижимая Цзинь Гуанъяо к себе, и тот, похоже, успокаивается, тихо бормоча что-то, теряющееся в шуме стихии.
В следующий момент Цзинь Гуанъяо жмётся ближе, дрожа и ища тепла у открытых участков кожи Лань Сичэня. Его губы оказываются у самого уха.
— Ты правда думал, что сможешь обмануть меня?
Этот диалект он не слышал уже много лет.
— Его Превосходительство хочет убедиться, что всё работает как нужно.
Голос звучит низко, заискивающе. Голова Цзинь Гуанъяо покоится на плече Лань Сичэня, и когда тот решается взглянуть, то видит, как глаза Цзинь Гуанъяо лихорадочно двигаются за закрытыми веками. Уголки его испачканных запёкшейся кровью губ приподнимаются в изломанной улыбке.
— Да, — говорит он. — Я тоже это знаю.
Если он и произносит что-то ещё, Лань Сичэнь этого не слышит, поскольку должен следить за полётом, лавируя в потоке дождя и высматривая их пункт назначения в незнакомых ему землях.
Когда он снова может взглянуть на Цзинь Гуанъяо, то видит, что тот стал неподвижен и не издаёт ни звука, помимо слабых рваных вдохов, совершаемых реже, чем Лань Сичэню бы хотелось.
В следующий раз Лань Сичэнь понимает, что Цзинь Гуанъяо очнулся, когда его дёргают за одежды. Цзинь Гуанъяо тянет за них, впиваясь ногтями в ткань. Его движения теперь иные: сейчас он не бессознательно выскальзывает из хватки Лань Сичэня, а, скорее, с боем вырывается из нее.
С таким поворотом событий справиться ещё сложнее, особенно не прибегая к духовной энергии, но Лань Сичэнь помнит строгий запрет своего друга на использование внешней ци и просто крепко сжимает его в объятиях.
Встретив сопротивление, Цзинь Гуанъяо замирает и врезается лбом в плечо Лань Сичэня, словно совершая поклон. После этого он напрягается до судороги, тело становится неподвижным и жёстким, а руки мёртвой хваткой сжимают воротник Лань Сичэня.
Он замирает так на какое-то время, а затем начинает так крупно дрожать, что единственное, что остаётся Лань Сичэню, даже при всей его силе, — держать его крепче, с трудом оставаясь на Шоюэ.
Наконец дрожь проходит, и Цзинь Гуанъяо смеётся. Это страшный звук.
— А он, конечно же, умер, — заключает Цзинь Гуанъяо или незримому собеседнику, или сам себе. — Похоже, я должен сказать спасибо своему слабому ядру.
Раздается ещё один высокий, глухой смешок, и затем Цзинь Гуанъяо снова теряет сознание.
Прошло уже немало времени, и Лань Сичэнь уверен, что они теперь недалеко от постоялого двора, поэтому, несмотря на дождь, снижается.
Цзинь Гуанъяо прекратил шевелиться, но жар полностью охватил его, и он пылает, как раскалённый уголь, в руках Лань Сичэня. Горячий лоб, прижимающийся к его шее, жжет почти невыносимо.
Наконец Лань Сичэнь замечает огни вдалеке и направляет Шоюэ вниз, к боковым воротам, как его и просили. Он приземляется так мягко, как только может, но это всё ещё слишком резко для его спутника. Голова Цзинь Гуанъяо поднимается с его плеча, и одна рука тянется изучающе коснуться лица Лань Сичэня дрожащими пальцами.
— Ох, — произносит Цзинь Гуанъяо. — Не думал, что снова вас увижу.
Затем его рука безвольно свисает, а голова падает обратно на чужое плечо.
Лань Сичэнь бережно укутывает его в складки своей одежды и прижимает к себе, защищая от набирающей силу бури, и, крепко держа его, направляется к свету у ворот.