Work Text:
Когда в доме Данишевских наконец улеглась пыль, когда смолкло даже эхо от проклятий, которыми сыпал в исступлении Николай Васильевич, когда воздух перестал трещать от магических преломлений, в ушах смолк звон, а язык перестало колоть от наспех сочинённой формулы, Гуро тяжело опустился прямо на пол, поддёрнул брюки, пропитавшиеся на коленках кровью, и поднял на Бинха чёрные блестящие глаза.
— Простите великодушно, Александр Христофорович, я никак не думал, что из этой истории такая глупость приключится. Неловко вышло…
Бинх издал невнятный каркающий звук, отдалённо напоминавший смешок, и переступил с ноги на ногу. Вздрогнул, когда под каблуком сапога хрустнуло стекло. В висках и затылке пульсировала в такт биению сердца тупая боль, тело наполняла энергия, грозившая выплеснуться через край. Хотелось выскочить за порог проклятого дома и бежать, бежать, покуда не собьётся дыхание. Трясущимися руками Бинх стянул с себя сюртук и распоротую на животе, мокрую от не успевшей засохнуть крови рубаху. На грязной коже не было ни царапины. Ни шрама от раскалённого обломка сабли, который своей же рукой вогнал себе под сердце — горло обожгла жёлчь, и Бинх тяжело, как-то судорожно сглотнул. Ни следа от пули — аккуратного, формой напоминавшего звёздочку — оставшегося на память от службы в Петербурге. Ни побелевшего за десяток лет пятна от ожога — когда спьяну опрокинул кипящий самовар, и на бок плеснуло водой. На ладони тоже не осталось ни следа от раны. Бинх крепко зажмурился, так, что даже слёзы выступили, и снова открыл глаза. Мерещилось ему, что ли, в неровном свете свечей, а может, тени так играли, но давно поседевшие волосы на груди как будто стали темнее — что солома на сжатом поле. Да и чёрт бы с ними, с волосами, но на животе, точно там, куда вошла сабля, вместо уродливой отметины красовались три крошечные буквы, выписанные как будто чернилами.
Голову сдавило в висках, и Бинх поморщился, облизнул сухие растрескавшиеся губы, вздрогнул снова всем телом, почувствовав на кончике языка соль, горечь и металлический привкус, сглотнул вязкую слюну.
— Яков Петрович, — начал было он, но замолчал, не сумев подобрать слов.
Гуро глядел на него с опаской. Видно, засомневался вдруг, что не мертвяк перед ним, а живой человек. Захотелось съездить от души по холёной роже, чтобы поубавилось самоуверенности и самодовольства. Выискался колдун из сказки — пером не опишешь, топором не порубишь.
Правду, стало быть, про Диканьку говорили — здесь, куда ни плюнь, не колдун, так ведьма, не знахарка, так казак-характерник. Да и всю нечисть сюда тянет, будто мёдом им тут намазано. Вот и Гоголя с Гуро притянуло.
— Аз есмь путь и истина и живот, — прошептал Бинх, глядя в поблёскивающие чёрные глаза, и криво улыбнулся. — Вы, Яков Петрович, когда молитву эту свою читали…
— Формулу, — перебил его Гуро, а потом заговорил, как по заученному: — Формула магическая есть изъявление воли, высвобождающее силу человека али нечеловека, ея познающего. Формула магическая есть путь… Можно, конечно, и молитвой назвать. С некоторыми оговорками.
Бинх покивал с задумчивым видом, перевёл взгляд на высокие окна, за которыми мелькало пламя факелов. У входа в дом собиралась толпа. Надо будет хоть в кусок холстины завернуться, прежде чем к казакам выходить. И за Николаем Васильевичем проследить — чтобы за порог один не выскочил. Разорвут же. Нечисть, из могилы вылезшую. Мысль, что он сам едва в могилу не угодил, никак не могла до конца оформиться, ускользала, точно кончик вощёной нитки.
— И читаться эта магическая формула, — Бинх снова замолчал, на этот раз, чтобы покатать на языке слова, которые видел на пожелтевших страницах пыльной книги без начала и конца, позаимствованной им в разрушенной церкви, но то ли забыть успел, то ли вовсе не придал им значения, а потому не запомнил. — И читаться она должна непременно на смеси греческого и латыни?
Судя по растерянному выражению, которое приняло лицо Гуро, тот пытался вспомнить, что за формулу он читал, когда возвращал Бинха с того света.
— Вы о чём, Александр Христофорович? — спросил он медленно.
— Ego eimi he hodos kai he aletheia kai he zoe. Аз есмь путь и истина и живот. Евангелие от Иоанна, глава четырнадцатая, стих шестой.
— Да-да, я смешал несколько цитат из Священного писания, это обычное дело в таких случаях. Я торопился…
— Торопились, — произнёс Бинх по слогам, со свистом втянул ртом воздух и прижал ладонь к буквам на животе. Гуро отвёл глаза, но когда его взгляд упал на Гоголя, поморщился и упёр подбородок в грудь. На Бинха он теперь глядел исподлобья. — Так торопились, что смешали языки. Как на греческом вы скажете «имя»?
— Онома. И к чему…
— А «душа» — на латыни?
— Анима… — Гуро рывком приподнялся над полом, но не удержал равновесие и шлёпнулся на зад. Неуклюже встав на колени, он начал торопливо расстёгивать пуговицы на сюртуке. Пальцы у него дрожали и не слушались. Сообразил-таки. — Я не нарочно, Александр Христофорович, чем хотите, поклянусь. Какая нелепица… — уголки его губ поползли вверх, на лице застыла странная улыбка, как будто напряжённая. Или нервическая. Или испуганная.
Бинх запрокинул голову и уставился в потолок. Шуршала ткань, тихо всхлипывал Николай Васильевич, оплакивая ненаглядную Лизаньку, нарастал, приближаясь, шум толпы. Повернувшись к опрокинутому столу, Бинх потянул к себе тяжёлую скатерть. Накинул на плечи, наподобие плаща. Головная боль наконец утихла, но под кожей словно перекатывались волны — возвращённой жизни. Жизни, которую предстояло теперь как-то делить на двоих. Бинха разбирал смех.
***
Назвать Якова Петровича Гуро дураком язык не поворачивался. Бинх знал много других, более уместных и цветистых слов, которыми мог бы обрисовать столичного следователя, но сдерживался, хотя сам не знал почему. Ругаться не хотелось, и причина внезапно накатившей миролюбивости тоже оставалась для Бинха загадкой. Во всём, что не поддавалось объяснению, он решил покамест винить усталость.
Конец ночи выдался насыщенным. Ополоснувшись наскоро холодной водой из бочки у полицейской управы и сменив скатерть Данишевских на свежую рубаху, которую хранил в столе на непредвиденный случай, Бинх нырнул в водоворот дел и вынырнул, чтобы глотнуть утреннего морозца и перевести дух, только после третьих петухов.
Распорядился о похоронах, отправил казаков в Опошню под предлогом, что у гробовщика в Диканьке досок больше нет. Прошёлся с заряженной пистолью по хатам — а вдруг кто у себя самых неугомонных смутьянов прячет. Отправил Николая Васильевича в сопровождении Тесака к маменьке в имение. Написал письмо на имя губернатора с нижайшей просьбой перевести его из Полтавской губернии; только отправить не успел — не подумал даже Тесаку сунуть, чтобы тот на почтовой станции оставил.
Всё то были мелочи, но за ними часы пролетали скоро и безжалостно.
В конце концов, почувствовав, что слезящиеся глаза слипаются, а рот от зевоты скоро свернёт на сторону, Бинх потащился в хату.
Где и за каким занятием ждал утра Гуро, он не знал — да и, положа руку на сердце, не задумывался об этом — пока не отпер дверь. Чужое присутствие почуял сразу, и виной тому был не горьковатый апельсиновый аромат кёльнской воды и кислый запах пороха и несвежего белья, а чувство покоя, охватившее его, едва Бинх переступил порог. Он не замечал тревоги, пока та не утихла. Не ощущал зудящего нетерпения, пока оно не было утолено.
Ненависти к Гуро он ни дня не испытывал — даже искренне горевал о его якобы безвременной геройской кончине. Впрочем, благодарностью его душа тоже не полнилась. Может, он считал, что они квиты — от Ганны всё ж таки он Гуро и Гоголя спас. А может, виной тому были злые слова, брошенные Гуро в запальчивости в доме Данишевских.
Назвать равнодушием чувство, которое испытывал, он не мог, но не находил сил и на раздражение. Разберётся сначала с последствиями чужой поспешности, а потом уж и вызверится. Толку воздух сотрясать, когда сам не знаешь, что там не так пошло и как то исправить.
Гуро спал на лавке у холодной печи, под ярко-красным пальто с воротником из упругой ягнячьей шерсти. В руке он сжимал трость, в которой скрывалась тоненькая, но прочная и хорошо показавшая себя в деле рапира. Оружие его, стрелявшее с одного заряду несколькими пулями, осталось в доме Данишевских. На звук шагов Гуро сел и, тяжело моргая, завертел головой. Бинх сдвинул засов, чтобы нежданно незваные гости не нагрянули, и прошёл прямиком к печи.
— Вы как ко мне в дом попали?
Любопытство его было искренним.
— Тесак отпер. Сказал, мол, лучше мне пока у вас схорониться. Вы же нынче в Диканьке герой — нечистую силу побороли. А я тут чужой, пришлый. Ненароком и пришибить могут.
Сказано всё было с нарочитым местным говорком, напомнившим Бинху Тесака, и он невольно улыбнулся.
— Христина где?
Называть её Марией или, того хуже, ведьмой не хотелось, несмотря на то, что шажок на тот свет Бинх сделал по её милости. Кажется, вместе с жизнью в проклятом доме из него ушёл гнев и уныние. Жизнь вернулась, благодаря колдовскому вмешательству, а вот чувства как будто ещё не встали на свои места.
Гуро кивнул на низкую дверь, которая вела во вторую комнату, служившую спальней.
— Устроили мне тут постоялый двор, — недовольным тоном буркнул Бинх; он затопил печь и, заглянув в медный чайник, проверил, осталась ли в нём вода. — Я думаю, волноваться не о чем. На костёр вас, как Гоголя, никто не потащит. Опохмелились буйные головушки, остудили жинки им пыл да ярость. Но уезжайте поскорее в Петербург. Сегодня же и уезжайте.
— Да как же я уеду… — начал Гуро и прижал руку к животу, где под рубахой, в пару украшению, появившемуся на теле Бинха, красовались на коже ещё одни инициалы.
— У Данишевских карету возьмёте — они с вас точно уже не спросят. Ваш экипаж где?
— Он не мой, он казённый, как и кучер. В Полтаве они.
— Больно аккуратный для казённого, — бросил Бинх невпопад и, усевшись на лавку, принялся стягивать сапоги. — Мальчишку в Полтаву после обеда пошлю, с запиской, пущай ваш кучер возвращается и везёт вас с Христиной до самой столицы. Чтоб обратная дорога быстрее прошла, формулу какую-нибудь знаете? Или таких не бывает?
— Обратный путь всегда короче, особенно если вина с собой возьмёшь, — стряхнув остатки дремоты, Гуро повеселел и снова сделался уже привычно порывист и тороплив. — А поговорить вы, стало быть, не хотите?
Дрова в печи загудели увереннее, комната начала согреваться, и Бинха сильнее потянуло в сон.
— О чём? О том, что вы наши судьбы колдовством связали? Ну, тут вы правы, неловко вышло. За рассудок мой не опасайтесь, я за последние недели такого насмотрелся, что не удивлюсь даже самым невероятным событиям.
— Не судьбы, а души.
— Души, судьбы, дороги — один… — Бинх махнул рукой: без слов, мол, понятно. — Всё одно это сказки для романтических барышень и философов древности. Не по возрасту нам, Яков Петрович, да и не по чину в такие глупости верить.
Он помолчал. Прислушался, как просыпается село. Как скрипят, открываясь, соседские ворота, как в отдалении блеет возвращающееся стадо, как визгливо кричит кто-то из баб, ругаясь на пьяного мужа. Зря она. После событий последних недель только пить. Нестройные, бессвязные звуки. Не хватало заунывной песни и колокольного звона. Но первого они на похоронах наслушались, а колокол в Диканьке ещё не скоро запоёт, может статься, что уже не при Бинхе.
— А вы, значит, колдун? — спросил он и тут же добавил, словно оправдываясь: — Я в церкви, после того как в ней нечисть порезвилась, всё осмотрел. Отыскал несколько книг о вашем ремесле. Батюшка у нас, видно, из тех, кто врага в лицо знать предпочитает. Чего ж вы не помешали душегубице, если могли?
Боль от потерь и чувство вины заметно притупились в горячке схватки, но бесследно они не исчезли. И годы их не сотрут. Притупят, разве что.
— Я не колдун, Александр Христофорович, — очень тихо, словно страшную правду, произнёс Гуро.
— А как же тогда…
— Я не знаю, — голос у Гуро звучал искренне, без фальши. Непривычно. — Но я слышал, что село ваше якобы расположилось в некой интересной для астрономической науки точке земли, потому до звёзд здесь — фигурально, разумеется, — можно дотянуться рукой: небо будто ниже висит. Я это, конечно, счёл глупостью, а теперь думаю: вдруг не выдумка? Вдруг и правда небо ближе, и кто-то меня услышал…
— Кто-то?
Гуро пожал плечами.
— Я просто хотел вас вернуть.
— Зачем?
На щеках Гуро вспыхнули два ярко-красных пятна. Он долго молчал, и Бинху показалось, что в тишине слышно, как дышит за стенкой Христина.
— Я никогда не желал вам зла. Ни вам, ни Николаю Васильевичу. Не судите по словам, сказанным в гневе или для виду. Мы все выполняем чьи-то приказы. Мы все иногда трясёмся за свою жизнь и положение в обществе. Признайтесь, разве не обрадовались, когда я в хате Ганны сгорел? Пожарище остыть не успело, а вы уже Гоголя в Петербург гнать стали.
— Я скорбел, — коротко ответил Бинх, а когда у Гуро вытянулось лицо, добавил: — А Гоголь ваш малохольный только под ногами путался. Вы мне вот что скажите, Яков Петрович, это двуединство душ как с практической стороны проявляется?
— Что ж вы говорите, будто протокол составляете, а? И о таких материях, — на угрюмый взгляд Бинха Гуро в примирительном жесте вскинул ладони. — Я не знаю. Никто не знает. Как вы сами сказали, это всего лишь сказки, вскользь упомянутые в древних трактатах. Может быть, ни вы, ни я не заметим никаких перемен. Может быть, ваши инициалы через месяц исчезнут с моей кожи. А может, я умру, потому что вы через неделю попытаетесь подавить очередной бунт, и на этот раз казаки вас вздёрнут на осине.
Бинх запрокинул голову и уставился в потолок.
— Поезжайте в Петербург, Яков Петрович. Нечего вам здесь больше делать.
Не сказав в ответ ни слова, Гуро поднялся и пошёл будить Христину. Бинх вышел на двор, неспешно дошагал до соседских яблонь и долго стоял, вдыхая ртом холодный воздух с отчётливым вкусом приближающейся зимы. От мысли, что всё закончилась — и расследование, и новые знакомства, и в каком-то смысле старая жизнь — охватило тяжёлое чувство тоски.
Когда он вернулся, в хате было пусто. На столе, под горячим медным чайником, лежало подписанное Бенкедорфом распоряжение о переводе Бинха в столицу.
***
В первую ночь после отъезда Гуро в Петербург Бинх спал как убитый. На вторую — проснулся часа в два пополуночи. Не к месту вспомнил слова Гуро о том, что небо в Диканьке как будто висит ниже. Необъяснимо, но полная луна, лениво катившаяся над соломенными крышами хат, и правда показалась ему больше, тяжелее; она подслеповато заглядывала в не затворенное ставнями окно (старая, неизживаемая привычка), лила на постель тусклый свет, не давала снова уснуть.
Мысли в голове роились смятенные; мягкая перина быстро сделалась липкой, как паутина, и совсем сырой от пота. В комнате стало душно, несмотря на ночную прохладу и остывающую печь, и Бинх нетерпеливо и нервно дожидался рассвета, так и не сомкнув больше глаз.
После дни и ночи потянулись однообразно и медленно. Бинх так часто вынимал из бюро своё письмо на имя губернатора и распоряжение, которое оставил ему Гуро, что бумага, в конце концов, пообтрепалась и надорвалась на сгибах. Прогуливаясь днём по селу, он всё смотрел на небо и по положению всё реже показывавшегося солнца силился понять, сколько вёрст успел проехать Гуро и где остановится на ночь. В иной раз выходило, что он совсем близко — половины дня хватит, чтобы доехать и утолить гложущее чувство, что они не договорили, и вернуться назад. В другой казалось, что Гуро давным-давно в Петербурге и думать забыл и о Бинхе, и обо всей Полтавской губернии.
Ночами же было совсем худо. Сон не шёл; забыться мешал малейший звук. Капли дождя, сорванные резким порывом ветра с голых веток, стучали по горшкам на плетне и деревянным рамам, и казалось, будто кто-то бросает в них мелкие дробинки. А когда Бинху удавалось провалиться в зыбкую дремоту, ему снился голос, звавший его по имени, и липкий озноб горячки.
Он раз или два переночевал в управе, застелив скамью в холодной своим пальто. Но и там ночь полнилась звуками: где-то под полом грызла мышь, на чердаке что-то скрипело и вздыхало. Скверно пахло пылью и клопами.
Промаявшись неделю после отъезда Гуро в Петербург, Бинх сдался и написал Николаю Васильевичу.
***
«Бог посмеялся над вами».
Письмо Николая Васильевича нагнало Бинха в дороге. Они разминулись с посыльным всего-то на полчаса, но скакать за Бинхом тому пришлось долго. Бинх знал все короткие тропы окрест, был лёгок, а его каурая лошадь, невысокая и очень злая, в выносливости не уступала даже почтовым. Тоска в груди утихала с каждой пролетающей птицей верстой.
«Бог посмеялся над вами. Над вами, Александр Христофорович, и над Яковом Петровичем Гуро».
Ясность мыслей не вернулась даже по прошествии дней и ночей. А Бинх так этого ждал. Верил, что колдовство рассеется, как только человек, его сотворивший, уберётся как можно дальше из этих мест. Последнюю надежду на это развеял Тесак.
«Бог посмеялся над вами. Над вами, Александр Христофорович, и над Яковом Петровичем Гуро. Но бог милосерд и добр. К каждому существу на земле одинаково».
Про связанные души или сердечных друзей, как их ещё иногда называли, Тесаку, ожидаемо, бабка в детстве сказывала. И редкость это диковинная, и дар с небес. Бинх считал, что он такого дара не заслужил даже за заслуги перед Отечеством. Как, впрочем, и Гуро. Повезло, что неисчерпаемый источник мудрости и знаний — бабка Тесака, одним словом, — рассказала внуку главное. Связь эта была нерушима и неподвластна даже смерти. По всему выходило, что встречаться Бинху и Гуро суждено не только в этой жизни, но и в следующих. Как бы далеко ни уехали они друг от друга, в какие бы дали ни забрались, жизнь сведёт их пути вместе. Души не знали расстояний и времени.
«Задумайтесь на одно лишь мгновение, Александр Христофорович, и допустите бесстрашную мысль, что бог, смеясь, посылает вам счастье. Он добр, милосерд и всемогущ. Почему бы не покориться его воле и не пойти дальше по земле, черпая друг в друге силы?»
Души не знали расстояний и времени, но связь, созданная между ними при помощи колдовства, нуждалась в питании, как живое тело. Чтобы её питать, сердечным друзьям достаточно было просто находиться рядом. Иначе пропитанием мог послужить сам создатель.
Из-под копыт каурой лошади летели комья мёрзлой земли.
***
В пяти верстах от станции **** густо повалил снег. Бинх чертыхался под нос, но кобылу не пришпоривал — жалел. До одури хотелось пуншу или кофею, и чтобы подали с гречневыми блинами с начинкою из рубленых яиц, а ещё лучше — сначала картофелю, печёного в золе, с солью и маслом. Одним словом, до одури хотелось есть.
На двор почтовой станции Бинх влетел так резво, что прыснули в разные стороны спавшие на заборе коты, а пёс на цепи у почтового домика вместо того, чтобы забрехать, присел с испугу на задние лапы.
Смотритель выскочил на крыльцо, прежде чем Бинх успел спешиться, замахал руками: «сюда, мол, барин, сюда», и Бинх поспешил к нему, отчего-то не допустив и мысли, что его с кем-то спутали.
За тряпичной перегородкой, на кровати, под полинялым одеялом, полусидел-полулежал Гуро. Христина, сидевшая на низком табурете рядом, держала у его губ чашку. На звук шагов она повернула голову и любопытным, весёлым взглядом скользнула по Бинху.
— Что это? — спросил Бинх подозрительно. — Чем ты его поишь?
— Водой, барин, — пропела Христина и протянула ему чашку. Бинх взял её, уже пустую, рассеянно повертел в руке. — Вы когда в вёрстах двадцати от нас были, ему лучше стало. А до того в горячке лежал. Думала — помрёт.
Бинх долго смотрел на неё, пытался разглядеть в молодом лице и сухом теле полную, пышногрудую бабу, у которой лучше всех на селе выходили щи и вареники.
— А ты чего не убежала?
Христина, подавшаяся вперёд, чтобы поправить за спиной Гуро подушки, склонила голову к плечу, так что Бинху был виден один блестящий смеющийся серый глаз.
— Да любопытно стало, барин, что с вами двумя сделается, коли ты не додумаешься приехать. Сколько на свете живу, а такого ещё не видела.
В домике станционного смотрителя было зябко, несмотря на натопленную чугунную печку. Пробирающая до костей сырость проникала с улицы через плохо законопаченную раму, а вторую на зиму ещё не успели поставить. Пахло влагой и чем-то затхлым, плесневелым. От двери тянуло. Смотритель поднёс Бинху водки, но и та не прогнала холод.
— Как вы, Яков Петрович? — спросил Бинх, опомнившись, и неловко поправил съехавшее на пол одеяло.
— Хорошо, — произнёс Гуро медленно, а потом нехотя, как будто из него слова точно зубы клещами тянули, спросил: — Решили в Петербург ехать?
Бинх растерялся.
— Как же я поеду без вещей? Да и губернатору я прошения не отправлял.
— Ясно, — Гуро поджал губы, сел на постели, свесив ноги с краю, и махнул смотрителю, чтобы тот и ему налил рюмку.
Смотритель плеснул сразу в стакан. Гуро выпил, по-мужицки уткнул нос в локоть и, нисколько не смутясь, вытер выступившие слёзы.
— А чего приехали тогда?
— Тесак сказал, что с вами может худо сделаться.
— Из жалости, стало быть. Ну, и на том спасибо, — Гуро забрал у смотрителя четверть, налил себе до краёв.
Христина вздохнула и поднялась. Двигалась она тяжело, точно баба на сносях; видно, кованый ошейник забирал не только колдовскую силу, но и обычную, человеческую. Она о чём-то пошепталась со смотрителем, и тот важно закивал, просвистел громким шёпотом «не извольте волноваться» и засновал по домику, собирая нехитрый ужин.
Стянув с головы треуголку и расстегнув пальто, Бинх подумал, снял его и сюртук следом и, спросив у смотрителя какой-нибудь фартук, отправился устраивать на ночлег лошадь. За каурой он ухаживал сам не только потому, что она была его любимицей. Лошадь не подпускала к себе ни одного конюха, могла лягнуть или укусить.
Конюшни на станции **** были чистые, три стойла из восьми пустовали. В одно на ночь и устроил Бинх свою лошадь. Когда он вернулся в домик смотрителя, его встретил смех и шумный разговор. Гуро успел захмелеть, и Бинх скривился про себя — знал, чем это аукнется поутру.
— Вы бы, Яков Петрович, не налегали так усердно. Вчера только в горячке лежали.
— А это, Александр Христофорович, не болезнь меня поразила. Случилось со мной истощение внутреннего горения. Но вы приехали и вернули мне силу жизни, за что я вам, душа моя, безмерно благодарен.
Он замолчал, прижал к губам стакан — Бинх прищурился — с надкушенной, если ему не мнилось, кромкой.
— Я думал, что всё, конец. Такую страшную бестию побороли, столько опасностей пережили, а померли от тоски. Даже не от простуды, вдумайтесь. От сердечной тоски.
— Складно вы, барин, говорите, — смотритель поднялся, заметив, что на двор почтовой станции въезжает двуколка. Христина отсела от стола к окошку, полюбопытствовать. — Складно, но непонятно.
Бинх коротко хохотнул.
— Разве скажешь лучше, Яков Петрович, а?
— Вы о чём?
— Да весь минувший год, как меня в Диканьку поставили учинять порядок и надзор, всё было складно, но непонятно. Вы притащились из Петербурга, складный, да непонятный. О Гоголе и говорить нечего. Всадник этот, мавки, черти, колдуны, всего не перечислить, — он резко замолчал, помрачнев. — И смерть моя.
Волной накатила тошнота. Гуро вскочил, едва не опрокинув стол, подлетел к Бинху и, крепко ухватив его за загривок, заставил наклонить голову между коленей. Муть отступила, отхлынувшая от мозга кровь, вернулась, куда положено, и Бинх повёл плечами, высвобождаясь.
— Я решил, что вы в обморок упадёте.
— Я бы и упал, — Бинх поднялся, придерживаясь за стол. — Пройдусь-ка лучше. Справлюсь, кто там приехал. Может, из знакомцев кого сюда занесло.
Как и следовало ожидать, Гуро вышел вслед за ним. Христина тоже высунулась с крыльца, но под дождём быстро озябла.
На станцию неведомыми силами занесло молодую вдову помещика ***ского, которая возвращалась с похорон супруга к его родне. Кучер её заплутал, решив срезать; они насилу выбрались с раскисшей дороги на тракт. Вдова натерпелась страху и теперь наотрез отказывалась ехать дальше. Так и заявила смотрителю, что лучше она в конюшне спать ляжет, чем ещё хоть версту проедет.
Решение её не было лишено разумности — день клонился к закату. По темени с таким кучером она далеко не уедет. Рассудив, что им же и придётся в случае чего вызволять вдову из беды, ежели её двуколка снова в грязь сядет, Гуро и Бинх благородно уступили ей и Христине комнату в домике смотрителя, а сами, прихватив бутыль, одежду, одно одеяло и остатки ужина, ушли на конюшню.
Гуро, кряхтя, растянулся на соломе, немедленно поднялся, недовольно морщась, расстелил под собой пальто и снова лёг. Бинх тихо рассмеялся и покачал головой.
— Скучную жизнь ведёте, Яков Петрович, раз не знаете, как солома колется.
В полумраке было не разглядеть, но Бинху показалось, что Гуро покраснел.
Некоторое время царило молчание. Гуро снова и снова прикладывался к бутылке. То ли испуг так на него повлиял, то ли чувство свободы, которое обычно дарила дорога.
— Скажите, — произнёс он вдруг, и Бинх, успевший задремать, вздрогнул и открыл глаза. — А умирать страшно было?
Не испуг, значит, и не свобода.
— Я не помню, — честно ответил Бинх после долгих размышлений.
В соседнем стойле, услышав голос хозяина, тихо заржала каурая. Бинх прищёлкнул языком.
— Помню только досаду, что всё напрасно было. Столько девок погубили. И вот же она, кровавая барыня, хватай, предавай суду, ежели сможешь из чёрта рогатого обратно в бабу превратить. А тут вы ещё со своими речами, — он взмахнул рукой, и Гуро перехватил её, с полупьяным пылом стиснул, словно извинялся. — Вы мне тоже скажите, Яков Петрович, а воскрешать мертвеца страшно?
— Я не знаю. Только не смейтесь. Честное слово, не знаю. Когда ведьму одолели, и Гоголь начал рыдать то над вами, то над Лизаветой своей, я вдруг испытал странное озарение, что я могу если не повернуть время вспять, то хотя бы заставить его течь по-другому. Вы с колдовством мало знакомы, а я читал, что в такие мгновения человека посещает истинная сила. Ему становятся подвластны любые желания, открываются все тайны мира.
— И вы потратили эту силу на меня?
— Вас это так удивляет?
— Вы меня в жёлтый дом отправить грозились. К буйнопомешанным. Разумеется, я удивлён такой внезапной перемене. Или это из-за бессмертия?
Пошарив рукой по соломе, Бинх нащупал бутылку, скользнул по гладкому боку к горловине и потянул к себе. Гуро разжал пальцы, дождался, когда Бинх отхлебнёт и выругается на то, что пролил на рубаху, и только потом спросил неожиданно трезвым холодным голосом:
— О каком бессмертии вы говорите?
— О моём, разумеется. Вы ж меня с того света вернули. Двум смертям не бывать, как говорится. Я не могу снова умереть, потому что я уже умер. А вы не можете умереть, потому что нечаянно наши судьбы связали. Мы теперь, по вашей милости, как нитка за иголкой ходить будем. Да так, чтобы между нами не больше двадцати вёрст было. Так нечаянно, Яков Петрович, всё вышло или намеренно?
За окном стремительно темнело. Света фонаря на дверях конюшни не хватало, чтобы осветить дальнее стойло, где они и расположились. Гуро сел, прислонясь к сбитой из досок стенке, и из щелей на него посыпался мелкий сор. Бинх чувствовал, с какой силой бьётся в груди сердце. Он не думал, что ответ сможет причинить ему боль — он не испытывал к Гуро привязанности, как тот же Николай Васильевич. А к разочарованию в своём возрасте Бинх давно привык.
— Вы к таким выводам сами пришли?
— Нет, конечно, Яков Петрович, мне такое не по уму. Тесак подсказал.
— А его кто надоумил, хотелось бы мне знать, — Гуро, и впрямь теперь трезвый как стёклышко, сунул широкую пробку в бутыль и отставил ту в угол. — Никакого в вашей компании веселья, Александр Христофорович. Даже тёзка ваш умеет… — он оборвал себя и махнул рукой, нечаянно задев Бинха по колену. — В моих действиях было лишь одно намерение — вернуть вас к жизни. Я, стыдно признаваться, допустил глупую ошибку школяра, в спешке зубрящего к экзамену. Но то, что вышло так, а не иначе, я ошибкой считать не хочу. То, что наши с вами пути теперь неразрывно связаны, я ошибкой называть не стану. Это случайность, Александр Христофорович, а счастливая или нет, решать уже нам.
Тирада вышла такой страстной, что, кажется, украла у Бинха все слова.
«Бог посмеялся над вами. Над вами, Александр Христофорович, и над Яковом Петровичем Гуро. Но бог милосерд и добр. К каждому существу на земле одинаково. Задумайтесь на одно лишь мгновение, Александр Христофорович, и допустите бесстрашную мысль, что бог, смеясь, посылает вам счастье. Он добр, милосерд и всемогущ. Почему бы не покориться его воле и не пойти дальше по земле, черпая друг в друге силы? Бог посмеялся над вами. Но почему бы не улыбнуться в ответ?»
***
Ночные разговоры связывают души крепче колдовства. Так решил Бинх, проснувшись утром и почувствовав, что Гуро упирается макушкой ему между лопаток. Ночные разговоры рождались из желания пооткровенничать и сами давали откровенности жизнь.
Говорили они долго. О службе, о Петербурге, о старых знакомых, среди которых, как ни странно, оказалось немало общих. О жизни, которую предстояло делить на двоих. О двух их жизнях, таких разных и таких похожих, которым предстояло слиться в одну бесконечную дорогу.
Бинх сел, повертел головой, разминая шею и без зазрения совести уставился на спящего Гуро. В рассветном свете — в тех же серых сумерках, в которых вчера начался их разговор, в безмятежном сне лицо Гуро казалось моложе. Разгладились недовольные, скорбные морщинки у губ и нахмуренный лоб. И коротко стриженные волосы над висками потемнели…
С тяжёлым вздохом, способным, казалось, перебудить лошадей, Бинх возвёл глаза к потолку. Не причём тут был спокойный сон.
Вчера об этих своих размышлениях он упомянуть не успел. Но и с его лица как будто исчезли мелкие морщины, суставы перестали тревожить по утренней сырости, а тело наполняла энергия, несмотря даже на много проведённых без сна ночей кряду. Что-то напутал Гуро в своей колдовской формуле. Оставалось надеяться, что перемену эту можно остановить. Бинху не хотелось в одно утро проснуться юным отроком.
Движимый самому себе непонятным порывом, Бинх наклонился к Гуро и быстро и невесомо коснулся губами его лба — проверить, точно ли отступила горячка. После поднялся и вышел на двор.
Важной походкой ходили у домика смотрителя курицы. Потеплевший ветер выметал прочь клочья тумана. Где-то совсем рядом, в сотне шагов — не понять только, в какую сторону, — раздавался колодезный скрип. Смотритель давно поднялся.
В домик Бинх заходить не стал — побоялся перепугать спящий девок; умылся из бочки, разбив тонкую корку льда на поверхности воды, пригладил встрёпанные волосы. Треуголку он вчера забрать забыл, так и осталась она, наверное, лежать у постели.
Зевая и потягиваясь, вышел с конюшни Гуро. Он зябко повёл плечами в тонкой рубахе, приветственно махнул Бинху. На покрытой инеем тропинке показался смотритель с двумя полными вёдрами. Вёдра покачивались, вода весело брызгала через край.
— Утро доброе, — произнёс он, поравнявшись с Гуро и Бинхом. Те разом кивнули. — Барыня, чай, выйдет уже скоро. Я когда на колодезь пошёл, она одеваться заканчивала.
По непонятной причине Бинх вдруг нахмурился. Что-то было не так. Неправильно что-то было.
— А Христина что же?
— Кто? — спросил смотритель, поставив наконец вёдра у входа в конюшню.
— Христина, девка. Яков Петрович её в Петербург сопровождает…
— Помилуйте, барин, кроме вас и барыни здесь и нет никого. Ночью фельдъегерь проскакал, но торопился страшно. Я думал, вас разбудит, а вы на меня осерчаете.
— Это что же такое…
Договорить Бинх не успел. Дверь домика распахнулась, и на крылечко вышла вся в чёрном вдова помещика ****ского. Бинх шаркнул ногой.
— Прошу простить нас за неподобающий вид, сударыня.
Вдова вяло улыбнулась и протянула ему руку, чтобы Бинх помог ей сойти со ступенек. Гуро проскочил мимо неё, вбежал в сени, протопал по комнатке и, выскочив обратно, покачал головой. Откашлявшись и ухватив у горла ворот рубахи, дабы не смутить нечаянно вдову, он нетерпеливо спросил:
— Сударыня, а девка, которая с вами в домике на ночь оставалась, куда ушла? И давно ли?
Подумав или посчитав в уме, вдова ответила таким же вялым, как улыбка и все её движения, голосом:
— Около полуночи, когда фельдъегерь прискакал. Сразу засобиралась. Но она к тому времени уже одетая ждала. Прилегла всего на час, потом поднялась и к окошку села. Они с тем фельдъегерем любовники? — любопытства в бесцветном голосе не было, и вдова, не дождавшись ответа, продолжила: — Украшение своё она забыла только. Жалко будет, если любовник его потом хватится. Осерчает ведь. Браниться будет.
— Какое украшение? — спросил Гуро не своим голосом.
— Нашейное. С двумя змейками.
Бинх вполголоса выругался.
***
— Старшая ведьма в могиле лежит. Меньшая — по лесам рыщет.
Нервными дёрганными движениями Гуро повязывал галстух.
— И что мне прикажете делать, Александр Христофорович? Вслед за ней в лес податься? Господи, — он запрокинул голову; глаза у него подозрительно блестели. — Я ведь даже пулю в лоб себе пустить не могу, если верить вам, Тесаку и его многомудрой бабке.
Бинх слушал его, смотрел и чувствовал, как тело наполняет азарт охоты.
— Рано отчаиваетесь, Яков Петрович. Христина нас не просто же так околдовывать не стала. Только смотритель от неё пострадал, да и нечего ему о ней помнить, если честно. Вдову не тронула, а могла обокрасть. Двуколка и лошади все на месте, а девка-то лихая. И ошейник оставила.
— Вы к чему клоните, Александр Христофорович?
— Да к тому, что нам троим ещё суждено встретиться. Всем, кто в ту ночь был в доме Данишевских. Или вы верите, что ваше колдовство только наши судьбы изменило?
Эта мысль явно приходила Гуро в голову. Он нахмурился.
— Мне иногда кажется, что вы мои мысли читаете.
— Не читаю, а чувствую.
Гуро шагнул ближе.
— И что же вы чувствуете, скажите на милость?
Отступив на шаг и задев бедром стол в тесной комнатке смотрителя, Бинх прочистил горло.
— Что нам нужно вернуться к началу. К тому, с чего всё началось. Вы ищете секрет бессмертия, так? Но Христина… но ведьма вам его не раскроет. Она наслала на себя и сестру проклятье. Кто захочет обрести бессмертие такой ценой?
Судя по кислому выражению лица Гуро, таких смельчаков он знал лично.
— Что вы предлагаете?
— Я предлагаю вам свою помощь. Вы хотите обрести тайное знание, так вернёмся же к его источнику — Данишевские жили здесь долго. Убийства близ Диканьки происходили и тридцать лет назад. Какими секретами полнится их дом? Следствие ещё не окончено, губернатор ждёт отчёт к концу месяца. Вся библиотека Данишевского в вашем распоряжении. Да и мне, чтобы в Петербург перебраться, время нужно. Дела передать хотя бы…
— Вы согласны уехать в Петербург?
Бинх замялся. Проговорив половину ночи обо всём на свете, самого главного они не коснулись.
— Вы забыли, что нам дальше, чем на двадцать вёрст друг от друга уезжать нельзя? А я сомневаюсь, что вы захотите жить в Полтавской губернии. Скучно у нас, балы — редкость. Всех развлечений — ярмарка да охота.
— Знаете, а звучит не так уж и плохо. Гостем у Николая Васильевича меня, конечно, не ждут, но вы с визитами заезжать могли бы, когда он маменьку навещать будет. Послать к чертям, простите великодушно, все эти тайны и заговоры, может, за сочинительство взяться. Я таких историй рассказать могу, ух.
Они вышли из домика на двор. Кучер, всё это время спавший в экипаже под медвежьей дохой, стянул шапку и встал, ожидая указаний. Под выглянувшим солнцем таяли редкие островки снега и подсыхали лужи. По забору шёл рыжий кот.
— Вы, Яков Петрович, сами говорите, что свела нас случайность. И только нам решать… — Бинх оборвал себя, боясь показаться неприлично настойчивым. Он лишился старой жизни. Скучной, одинокой, серой. Он вступал в жизнь новую и идти по ней один не хотел. — Вы, Яков Петрович, искали ответы. Я предлагаю вернуться к началу и правильно задать вопрос. А что предлагаете вы?
Гуро улыбнулся, широко, искренне, и на этот раз Бинху показалось, что он помолодел не из-за колдовства, а от посетившей его светлой и одному ему понятной радости.
— Я предлагаю начать.