Work Text:
Ромео следил за мельтешением летучей мыши в сумеречном небе. Какие звериные чаяния вытащили ее из логова? Ничто в мире не происходит без причины — так учили Ромео в гимназии, и подкрепленные розгами уроки, впечатались в память.
Пробили колокола, и он поймал себя на том, что уже с четверть часа думает о летучей мыши, а не о Джульетте. И, конечно, тут же о ней подумал. Они обвенчаются. Завтра ночью. Наверное, она придет в том платье, в котором танцевала на балу… На что он купит ей новое платье, когда это сносится? Куда он завтра приведет эту чудесную девочку, свою жену? Где они будут жить? Как крестить детей?
По какой бы причине не мельтешила летучая мышь, выглядела она совершенно беззаботно. Не то что его жизнь.
Ромео поднялся на ноги. Ему срочно требовалось кому-нибудь выговориться. И он точно знал кому.
С Меркуцио всегда можно было потрепаться, надраться, подраться. Можно было даже поебаться — случалось между ними и такое, и это ничуть не меняло природы их возвышенной мужской дружбы. Главное, чем бы ты с Меркуцио ни занимался и какие бы тревоги тебя ни терзали до, после ты обнаруживал себя беззаботным и хохочущим — с большой вероятностью над самим собой.
Меркуцио нашелся не в кабаке, не в борделе и не пьяным в канаве, а у себя дома. Поразительно. Ромео вошел и тут же споткнулся о седельную сумку, валявшуюся прямо у дверей.
Меркуцио в одних чулках и расшнурованном дублете метался по комнате, а стоило Ромео присесть на шаткий табурет, как подскочил к нему.
— Вот. Это тебе.
— Что это? — воскликнул Ромео, едва не выронив томик в кожаном тисненном переплете, который Меркуцио сунул ему в руки.
— Боккаччо, Декамерон . Бери. На память.
— На память?! — переспросил Ромео.
Он обвел взглядом комнатушку Меркуцио. Поначалу царящий тут хаос его не удивил, но сейчас он сообразил, что этот хаос был чрезмерным и непривычным. Распахнутый сундук. Ворох белья на столе. Книги на полу. Сапоги для верховой езды на постели. Седельные сумки у входа.
— Что вообще происходит?
Меркуцио оседлал скамью, упершись мысками в пол, а ладонями — в сиденье.
— Знаешь, я с недавнего времени стал ощущать какой-то странный зуд, — голос его звучал непривычно. Как-то слишком серьезно.
— Надеюсь, это не сифилис, — заметил Ромео.
— Вот здесь. — Меркуцио ткнул себя в грудь, в распахнутый дублет. — Под пятым ребром.
— Ну, вряд ли это сифилис.
— Сдается мне, друг мой, это охота к перемене мест.
Ромео опешил.
— Ты уезжаешь?! Почему? Куда?
— В Падую. Ну, прослушать курс медицины. Или, может, в Рим.
— И не сказал?
— Да накатило как-то. Собирался написать вам всем потом. Когда-нибудь. — Меркуцио почесал ухо и прищурился. — А ты, собственно, почему пришел? Никто же не знал.
Ромео открыл было рот, чтобы выложить заготовленный заранее монолог о томлениях и сомнениях, но понял, что тот утратил свежесть.
Ну, допустим, он женится на Джульетте. Они окажуться отверженными, отлученными от семей. С такой переменой в жизни он как-нибудь справится. Но как быть с тем, что Меркуцио уезжает неизвестно куда? Черт знает куда. И письма от него не дождешься. «Когда-нибудь». Ну конечно. Да пусть бы и письмо. Но это же значит, что не с кем будет ни подраться, ни надраться, ни всё остальное. Вот к таким переменам в жизни Ромео готов не был.
Решение пришло мгновенно и не вызывало никаких сомнений.
— Я еду с тобой.
И Меркуцио не был бы собой, если бы принялся возражать или задавать вопросы о несобранных вещах, деньгах и прочем. Меркуцио расхохотался и хлопнул Ромео по плечу.
— Вот и славно! Я рад. Главное, не передумай.
— Только мне нужно кое с кем... — Ромео замялся. — У тебя найдутся чернила?
Сбивчивые прощальные строки украсили разводы слез, скатившихся у Ромео из глаз и капнувших с кончика носа. Меркуцио — и это было уже странно — не отвесил ни одного язвительного комментария, только сунул ему платок.
— Так в Падую или в Рим? — спросил Ромео, когда они на рассвете выехали из городских ворот.
— Едем, — ответил Меркуцио. — По дороге решим.
Он махнул рукой вперед. Туда, где из-за оливковой рощицы на холме высунулось розовое солнце. Ромео двинулся навстречу рассвету. “Похоже, — подумал он, — смысла и порядка в нашем путешествии будет не больше, чем в мельтешении летучей мыши”. И почувствовал себя совершенно беззаботным.