Work Text:
Океан звал меня, океан распахнул мне объятия, и я упал.
Этот полет длился вечно, по крайней мере, мне так казалось, и словно в затасканном до дыр клише перед моими глазами успела промелькнуть вся моя жизнь.
Обычно при этом представляют, что жизнь разматывается как кинолента, от тех мгновений детства, которые сохранила взрослая память, до мига, предшествующего падению. На самом деле перед моим мысленным взором мелькали случайные фрагменты, идущие в условном подобии хронологического порядка, но я знал, что итог будет тем же: мысли достигнут текущего момента, прошлое вновь сольется с настоящим, бег времени ускорится, и я снова почувствую, что лечу вниз, навстречу верной смерти — или в объятия ужаса, куда более невыразимого, чем смерть.
Подо мной был не спокойный городской асфальт, а волны, накатывающие на прибрежные камни, так что меня, конечно, ждало второе, однако я не испытывал ни малейшего страха. Невыразимые ужасы были моими спутниками с раннего детства — сколько я себя помнил, я был способен воспринимать невидимое глазу и недоступное пониманию обычных людей. Я не знаю, родился ли я таким, или какая-то давно забытая встреча с тайнами болот Нового Орлеана так повлияла на мою уязвимую детскую психику, но в любом случае, когда это началось, я был слишком мал и не сумел этого скрыть.
С тех пор меня всю жизнь сопровождали различные диагнозы, — я сбился со счета где-то на втором десятке и тогда же перестал вникать в то, какой очередной ярлык пытаются на меня прилепить. Врачи безуспешно пытались утрамбовать мой дар видеть незримое и проникать в тайны глубин человеческого (и не только, как я потом с опозданием понял) разума в тесные рамки постижимого для людей. Когда я подрос достаточно, чтобы иметь определенную власть над своей жизнью, я отказался иметь дело с психологами, психиатрами и всей прочей братией, а на расспросы просто отвечал, что нахожусь где-то между синдромом Аспергера и аутизмом. Это помогало мне сохранять свободу телесную, хотя в моих страхах на горизонте всегда маячила тень психиатрической клиники, и давало свободу ментальную, потому что современное отношение к нейроотличным людям позволяло мне хотя бы частично не прятать свои особенности.
Это не спасло меня, когда я столкнулся с ужасом, пришедшим из бездонных глубин космоса и утвердившим свою власть над землей и ее обитателями еще до того, как первая амеба выползла из первозданного океана на сушу и сказала «ква»1. Но до встречи с Древнейшим я вполне успешно справлялся с жизнью среди людей, хоть и не чувствовал особой близости с большинством представителей рода человеческого: у меня была уважаемая в обществе профессия, достойная работа, собственный дом без ипотеки и несколько хобби. Только позже я осознал всю иронию того, что по какой-то прихоти судьбы большинство моих интересов были так или иначе связаны с водой или смертью. Возможно, теории безумца Абдула Альхазреда, сборник трудов которого попался мне в юности в старой лавке на Бурбон-стрит, о том, что самые яркие моменты нашей жизни отбрасывают тени в прошлое и будущее, и мы зачастую выстраиваем свою жизнь, реагируя на трагедии и триумфы, которые еще не произошли, содержат куда больше истины, чем полагает современная наука.
Не могу сказать, что был счастлив, но я был полностью доволен своей жизнью, когда в ней появился он. Сначала я принял его за человека, — черт, да он был едва ли не более человечен, чем подавляющее большинство моих знакомых. Дело в том, что мои способности позволяют мне видеть, что скрывается в глубине человеческих душ и умов, — я даже не хочу сказать, что большинство людей плохи или злы, но жизнь каждого человека полна сиюминутных трагедий и драм, и это чертовски выматывало. К тому же, понимание того, что на самом деле скрывается за каждым взглядом и каждой улыбкой, сделало меня циничным и, может быть, чересчур резким.
Этот же человек напоминал зеркальный пруд в спокойную погоду. В самых напряженных ситуациях сохранявший сдержанность и спокойствие, этот человек стал безопасной гаванью для моей лодки, истрепанной постоянными бурями чужих жизней, в глубины которых я и хотел бы не проникать, но не мог. Я не встречал подобных людей на своем пути, но решил, что это из-за того, что в силу моей профессии (я был сначала полицейским, а потом стал учить полицейских) я встречаю не так уж много людей, у которых есть основания быть спокойными. Но Ганнибал... да, его звали Ганнибал, и я подозреваю, что он оставил себе настоящее имя, лишь слегка упростив его для человеческого уха и языка. Я нашел в Некрономиконе печать, которую поостерегусь здесь воспроизводить, но сходство выходит за рамки случайности... Так вот, Ганнибал оставался спокойным прудом, когда на его глазах убивали людей, он сам спасал людей и даже после того, как он сам убил человека.
Глупец! Я так и не понял, что это было вернейшим признаком того, что зеркальная поверхность пруда была лишь иллюзией. Но о том, какие бездонные глубины скрываются за бесстрастным взглядом темно-бордовых глаз, я догадался поздно, слишком поздно!
Я доверял ему, а он играл со мной, как... хищное существо, поймавшее мелкого грызуна не из чувства голода, а потому что такова его природа. У меня не поворачивается язык сказать «как кошка с мышью» — я не раз видел мышей и кошек, и могу сказать, что когда Древний играет с человеком, это совершенно не похоже. Чувства те же — равнодушие и интерес, жестокость и поддельное милосердие, — но акценты расставлены совершенно иначе. Впрочем, я не смогу этого объяснить, это нужно прожить, чтобы понять, а никому из своих читателей я не желаю подобной жизни.
И все же то, что Ганнибал играет со мной, я понял намного раньше, чем догадался о его природе. В руках этого кукловода я пережил свой худший страх — заключение в психиатрической клинике, — дважды потерял девушку, которую у меня никогда не было права называть дочерью, преодолел океан на собранной в собственном сарае яхте, научился испытывать удовольствие от убийства и с открытыми глазами принимал участие в гротескных отвратительных трапезах, самым человеческим в которых было поданное на стол мясо.2
В какой-то момент глупец, которым я все еще был, решил, что смог вырваться из-под его власти. Я вернул себе подобие человеческой жизни и даже создал иллюзию семьи — жена, ребенок и собаки, — чтобы еще меньше отличаться от собратьев по человеческому племени. Но к тому времени было слишком поздно — яд, которым был Ганнибал, уже проник под мою кожу, и я понимал, что не смогу бесконечно игнорировать то, что проросло в глубине самого моего существа, как бы ни повернулась моя судьба.
И все же я сопротивлялся до последнего, хотя сейчас, в этот миг между обрывом надо мной и жадными объятиями бездонной синевы под, я увидел в этом не повод для гордости, а мерило моей бесконечной глупости. Слова Ганнибала лились в жаждущие уши, и под их влиянием в моей душе распахивались двери, от которых я бежал всю свою жизнь. Блюда, которые он с такой заботой мне готовил, исподволь меняли мое тело. Каждая рана, которую он наносил мне, уводила меня дальше и дальше от человечества, и я продержался так долго как смог на чистом упрямстве — отрицание собственной природы одно из самых страшных орудий, которое живое существо может обратить против себя. Я знал об этом с детства, с тех пор, как научился читать в человеческих сердцах, но не прикладывал к себе буквально до последнего мига.
Решающим моментом в моей судьбе и моих отношениях с Ганнибалом стала, конечно же, битва с Красным Драконом. Точнее, как я думал, с Фрэнсисом Доллархайдом. Но влетевшая в окно пуля поставила точку на последней странице книги о человеческой жизни Уилла Грэма.
Кровь, окрасившая рубашку Ганнибала после ранения, была черной. Я помню, как смотрел на нее, не понимая, но не успел я решить, что это просто ночная тьма скрадывает цвета, как в дом влетел Красный Дракон.
Буквально, хотя я до сих пор не понимаю, как его крылья прошли сквозь окна, — возможно, все наше сражение происходило в каком-то соседнем измерении, из описанных Альхазредом, в котором от человеческого мира присутствовали лишь тени. По крайней мере, мне вспоминается, что когда я попытался схватить отлетевший в сторону пистолет, моя рука прошла сквозь него.
Саму битву я помню обрывками — моему разуму понадобилось немало времени, чтобы перестроиться и оказаться способным воспринимать происходящее перед глазами, не пытаясь подменять его картинами человеческого мира. Однако я отчетливо помню истинный облик Ганнибала. Человеческий язык лишен слов, способных описать подобных существ, но достаточно сказать, что то, что я принимал за рога чернильно-черного существа, походившего на человека и оленя одновременно, оказалось поднятыми вверх для атаки щупальцами. Образ вендиго из моих лихорадочных снов тоже оказался ложью — очередными попытками моего больного в те дни рассудка найти понятную форму для непознаваемого и непостижимого.
Но больше всего меня поразил я сам. То, что я видел вместо своих рук и ног, ужасало меня так, что я избегал смотреть на себя и отворачивался от уцелевших окон, чтобы даже случайно не увидеть свое отражение. Тогда я считал, что если я увижу лишнее, меня парализует от страха, а это могло бы оказаться фатальным, потому что битва велась не на жизнь, а на смерть... или по крайней мере на то, что заменяет смерть у Древних.
Конечно, я без колебаний встал на сторону Ганнибала, знакомое зло было намного предпочтительней незнакомого. К тому же, хотя оба этих существа жестоко и изобретательно убивали людей, методы и критерии Ганнибала были мне намного понятнее и ближе, чем слепой гнев Красного Дракона. Однако, хотя нас было двое против одного, сражение вышло тяжелым — по сравнению с Древними я был совсем новорожденным существом и мой вклад в сражение был не так уж велик.
Поэтому победу мы встретили израненными и еле стоящими на ногах, а когда мир снова вздрогнул, возвращаясь в привычную форму, и в доме над океаном осталось два израненных человека, все оказалось еще хуже. Глядя на нас, я понимал, что люди с подобными ранами были бы уже мертвы.
Поддерживая друг друга, мы добрались до края утеса, где я из последних сил вцепился в Ганнибала и перевалился за край, увлекая его за собой, вниз, туда, где о скалы бились волны, черные, как кровь древних тварей, которыми мы — все трое — были на самом деле. Но я знал, что разбиться нам не грозит, мы просто уйдем под воду и отправимся в недоступные человеческим исследователям глубины, которые тысячелетиями были домом Ганнибала в этом мире.
Я надеялся, что встречу там свою мать. Меня с детства расстраивало, что отец не сохранил ни одной ее фотографии и до самой смерти отказывался отвечать на любые вопросы о женщине, подарившей мне жизнь. Однако теперь я с кристальной ясностью понимал и то, почему Ганнибал всегда выделял меня среди прочих своих игрушек, и почему из всех, питавшихся за его столом, изменился только я.
Меня ждал Р’льех, мой истинный дом. И я знал, что если мы с Ганнибалом когда-нибудь и решим снова выйти в человеческий мир, то сделаем это не как противники, не как кукловод и игрушка, а как те, кем назвала нас Фредди Лаундс.
1 Была среда.
2 А также десерты, кофе и пиво. Как говорится, здесь нет ничего вегетарианского.