Work Text:
Если вдуматься, во всех сегодняшних неурядицах Сэймэю следовало винить только себя. Во-первых и в-главных, он поссорился с Гурэном. Правда, Гурэн тоже был хорош, да и Сэйрю постарался. Сэймэй считал себя терпеливым человеком, но всему есть предел, в конце концов! Сколько можно ворошить прошлое и глядеть друг на друга волками?
Ведь прошло уже — подумать только! — сорок лет с того злополучного дня. Он сам, невольный виновник их раздора, успел оплакать друга, найти и похоронить любовь, вырастить детей и внуков, состариться... только их вражда не старела и не сглаживалась, как белый звездчатый шрам, навеки врезанный в грудь Сэймэя напротив сердца.
Уже не в первый раз Сэймэй пытался помирить двух синсё, но позавчера это закончилось плачевно. Гурэн наотрез отказался сопровождать Ёсимасу вместе с Сэйрю, а когда Сэймэй попытался настоять — яростно заспорил, объясняя, что Сэйрю и остальные справятся сами, а ему, презренному, среди них не место.
Сэймэй терпеть не мог, когда Гурэн ударялся в такое самоуничижение. Слово за слово — и он в сердцах бросил непослушному сикигами слова, за которые корил себя до сих пор: "Ты не слуга и не пленник, Гурэн. Если тебе претят мои приказы — ты всегда волен уйти".
Кто мог подумать, что упрямец так и поступит? Это было не похоже на Гурэна — исчезать без объяснений, но, видно, он был слишком задет. Оставалось лишь надеяться, что со временем он перебесится и остынет... а о том, что будет, если он не вернётся, не хотелось даже думать.
Во-вторых, Сэймэй напрасно отослал с Ёсимасой остальных синсё. Да, работа обещала быть сложной и опасной — не каждому оммёдзи по плечу усмирить гневного духа, разрушившего старую столицу. Но, если бы он поменьше беспокоился за сына и побольше думал головой, то оставил бы при себе хотя бы Гэмбу. Или Рикуго — вот без кого он чувствовал себя как без рук.
Третью ошибку он совершил, поддавшись на просьбы Масахиро. Малыш полдня канючил, упрашивая деда взять его с собой в храм Кифунэ, и Сэймэй наконец не выдержал и согласился. По дороге на гору Масахиро скакал весёлым козликом, а вот на обратном пути умаялся и приуныл.
Вот так и вышло, что Сэймэй оказался в горах, далеко от дома, без сикигами и с усталым внуком на закорках, когда в темноте до него донёсся стук молотка, подхваченный лесным эхом. Для оммёдзи этот звук не был загадкой — какая-то несчастная и невежественная женщина вбивала гвозди в священное дерево, ради мести отдавая свою душу и тело демонам.
Нельзя было позволить ей довести ритуал до конца и погубить чью-то жизнь — а, возможно, и не одну. Но идти туда вместе с ребёнком — об этом тоже не могло быть и речи.
Масахиро захныкал, когда Сэймэй ссадил его на землю под старой криптомерией. К счастью, вечер был тёплым. Сэймэй расстелил верхнее платье под деревом, посадил внука сверху.
— Деда, — позвал Масахиро, дёргая его за рукав. — Ты чего делаешь?
Одним ухом прислушиваясь к далёкому зловещему постукиванию, Сэймэй своим поясом привязал Масахиро к стволу. Это было жестоко — но только так он мог быть уверен, что малыш не убежит, не заблудится в горах и не свалится с кручи в темноте.
— Деда! — Масахиро испуганно вцепился в его руку, дрожа, как зайчонок. — Не уходи!
Чтобы высвободить руку из хватки маленьких пальцев, пришлось напомнить себе о долге оммёдзи и о том, что призванный сегодня демон может стать угрозой для всего города. Масахиро жалобно захлюпал, уткнулся лицом в колени. Сэймэй поспешно отвернулся — и бросился бегом, чтобы не слышать отчаянного плача за спиной.
...Только к середине второй стражи, в самое неудачное время, он добрался до пронзённого гвоздями дерева. Быстро справиться не удалось — демоница успела напиться жертвенной силы и боролась до последнего. Когда тень женщины с диким взглядом и вздыбленными, перепутанными волосами растаяла в сиянии волшебной печати, небо на востоке уже начало сереть, отделившись от тёмной черты гор.
Обратный путь к месту, где он оставил внука, показался вдвое длиннее, хотя Сэймэй спешил изо всех сил. Ещё издалека он различил впереди какое-то мерцание — словно рдеющий солнечный луч проник в подлесок, опережая зарю. Выбиваясь из сил, Сэймэй одолел последний подъём и замедлил шаг, не дойдя до старой криптомерии.
Под деревом, прислонившись спиной к стволу, сидел Гурэн, держа Масахиро на коленях. Мальчик, закутанный в накидку Сэймэя, крепко спал, положив голову на грудь своего верного сторожа и уцепившись рукой за его ожерелье. Воздух остыл, напитался сыростью от ночного тумана, но вокруг Гурэна на десять шагов разливалось ровное сухое тепло, и на растрёпанные волосы Масахиро не упала ни одна капелька росы.
Гурэн казался спящим, но, конечно, заметил чужое присутствие и открыл глаза задолго до того, как Сэймэй приблизился. Чуть наклонил голову, приветствуя хозяина, но не двинулся с места. Стояла такая тишина, что Сэймэй мог расслышать дыхание Масахиро — ровное, сонное, спокойное.
— Мне взять его? — шёпотом спросил он.
Гурэн покачал головой.
— Я сам, — так же тихо ответил он. — А то ещё проснётся.
И — всё. Словно и не было той размолвки, вины, саднящей под сердцем обиды. Только короткий вопросительный взгляд — "всё хорошо?" — и едва заметная улыбка Гурэна в ответ, как отражение сонной улыбки ребёнка, прикорнувшего у него на коленях.
Масахиро не проснулся, когда Гурэн подхватил его обеими руками и прижал к себе, поднимаясь с земли. Лишь заворочался, сильнее сжал кулачок на ожерелье небесного воина и уткнулся носом в смуглое литое плечо. И снова засопел, как ни в чём не бывало.
"Идём?" — беззвучно спросил Гурэн, указывая взглядом в сторону дома поверх растрёпанной чёрной макушки. Сэймэй ответил кивком, и они двинулись по тропе вниз.
Только когда они вышли из леса и свернули на большую дорогу, ведущую от предгорья к городским кварталам, Гурэн прервал молчание.
— Ему было страшно, — вполголоса проговорил он. — Больше не поступай с ним так, или он перестанет тебе доверять.
— Моя вина, — признал Сэймэй. — Если бы я знал, что мы наткнёмся на демоницу, не стал бы брать его с собой.
Гурэн кивнул.
— Сэймэй.
— Что?
— Я больше не уйду. — Белые клыки синсё сверкнули в быстрой усмешке. — Даже если ты меня прогонишь. От него — не уйду.
Масахиро спал, чуть приоткрыв рот. Шаг у Гурэна был ровный, и ребёнка он нёс бережно, как в колыбели.
— Никогда, — Сэймэй прикрыл глаза — видно, от усталости и от яркого утреннего солнца под веками наворачивались слёзы. — Я никогда не прогоню тебя, Гурэн. Не уходи.