Work Text:
На исходе осени Ируку будит стук в дверь.
- Какаши? - щурится он на свет из коридора и размытую спросонья фигуру в его ореоле. - Чего не спится?
- Тебя, может, увидеть хотел. Не рад? - усмехается тот, приваливаясь плечом к косяку.
- Был бы, наверно, - учитель прячет в ладони зевок, - если бы не очередной завал в штабе.
- Ладно-ладно, не ворчи, - Копия извлекает из кармана жилета какой-то свиток. - Цунадэ просила передать. Чтобы ты прямо с утра этим занялся.
- А, - кивает Ирука с пониманием, - хорошо, - и трёт лицо, ёжась на сквозняке: - Чаем тебя напоить?
Но Копия мотает головой: не надо, - устало так. Вроде бы, и с лукавыми морщинками в углу неприкрытого глаза. Но глаз при этом мутный и со странным приблеском.
- С миссии что ли? - хмурится учитель, настораживаясь.
- С неё, - не отмазывается Какаши, вздыхает, отлипая от своей опоры, - пойду.
- Подожди.
Ирука ловит его за жилет и без церемоний тянет к себе – заглянуть в лицо. После чего чертыхается и сдвигает в сторону хитай, чтобы добраться до лба.
- Ну, как так-то, Какаши?
- Подумаешь, простыл, - отмахивается тот вяло, - отцепись. Завтра загляну в госпиталь. Сейчас спать хочу.
- Врешь же.
- Что спать хочу? С чего бы.
- Что в госпиталь пойдёшь, - терпеливо уточняет Ирука. - Как будто первый год замужем.
Копия молчит и, кажется, улыбается под маской. На волосы Ируки что ли со сна в беспорядке любуется? Мог бы съерничать по поводу вырвавшегося без задней мысли "замужем" или отрубить "не твоя забота", но с удивительной для него тактичностью не делает ни того, ни другого.
Они оба изменились: стали сложнее и проще одновременно, замечают теперь в десятки раз больше, но уже не цепляются к пустякам; понимают друг друга с полуслова и при этом почти не разговаривают.
- Пойдём, - учитель тянет Какаши в квартиру, - лекарство у меня было. Поспишь, а завтра отправишься в свой госпиталь. Ну, или куда посчитаешь нужным.
- И не стыдно тебе? - ворчит джонин без особого недовольства и на вопросительный взгляд через плечо поясняет: - Мной командовать. - А сам уже сандалии снимает да со стуком роняет на пол жилет.
- Делать мне больше нечего, - с привычной простотой фыркает Ирука и исчезает в поисках аптечки.
Сквозь сон, не выныривая на поверхность яви окончательно, Ирука чувствует по ребрам горячее с нажимом прикосновение. Чуть шершавая ладонь ведет по коже медленно, без стеснения, со вкусом: где-то задерживается, словно напитаться чужим теплом, где-то настойчиво наглаживает, разжигая взаимный отклик. Дремлющий разум узнает ощущения и не трубит тревоги, Ируке не хватало их, и он наслаждается ими так же, как и тот, кто их дарит.
Но когда чужая рука, изласкав все, до чего успела дотянуться, красноречиво прослеживает край нижнего белья учителя, того резко выдергивает в происходящее. Ирука перехватывает запястье Копии, дает себе пару секунд на медитативный глубокий вдох и, осторожно разворачиваясь, легким нажимом на плечо укладывает Какаши на спину. Тот так и не просыпается. Срабатывает та степень доверия, когда во сне шиноби, даже подобный Легендарному Шарингану, который и спит-то обычно вполглаза, чуя родное присутствие, не реагирует на постороннее движение. «И по привычке ведет себя как ни в чем не бывало», - про себя горюет Ирука.
Футболка на спине мокрая от пота – у Копии жар. Волосы на затылке от надышавших в них губ стоят дыбом. По коже гуляет эхо ласки и толпы неунимающихся мурашек. В паху предательски тянет. Ирука смотрит в невидимый сейчас в темноте потолок, и его сознание заполнено лишь хриплым простуженным дыханием Какаши.
Сколько они уже не вместе – год-полтора? Скоро два. И это неправда, что Ирука ушёл, как и неправда то, что Какаши его бросил – они разошлись по взаимному согласию.
Ирука не хотел быть для причудливого гения безотказной, покорной пристанью. Какаши не умел быть верным и хотя бы мало-мальски внимательным: творил, что приходило в голову, а в ней в те времена правил бал хаос и полная потеря ориентиров.
Между ними, возможно, и любви-то, как таковой, не сложилось, больше симпатия, обыденная и практичная, слишком по-шинобьи расчетливая. Из нее выбивались лишь редкие странные моменты, когда кто-то из двоих на пустом месте вдруг испытывал острую нехватку другого или в беседе договаривал за второго мысль, или, даже не договаривая, знал ее наперед.
К сожалению или счастью, подобный факт не оказался достаточным поводом тянуть дальше ставшие неудобными отношения, и они расстались. Котзумы вон до сих пор недоумевают и многозначительно переглядываются, заслышав, как просто Ирука с Копией обмениваются фразами – им удивительно, что после всего эти двое друг с другом общаются.
Что ж, каким бы ни было мирным их расставание, первое время Ируке действительно не хотелось видеть Копию, как и слышать о нем, слушать даже. Потом отлегло, затерлось, утихло. Признаваться себе в том, что чувства к гению все же имели место быть, оказалось поздно и лишено смысла. Но горечь не омрачила этого открытия, а как-то сама собой перекинулась спокойным приятием.
Приступы той самой острой нехватки не ушли в никуда. Но они странным образом помогали учителю не чувствовать себя одиноким. Как своего рода напоминание, что они с Какаши все же были близки. Хотя бы в отдельно взятых моментах.
Что до самого Копирующего, со стороны выглядело так, будто его все более чем устраивает. Лишь наметанный глаз Ируки уловил, как по-новому в нем взыграла прежняя неприкаянность, отпущенная с тормозов, оголодавшая и такая кипучая, что гения иррационально хотелось поддержать, притормозить на пороге очередной крайности.
Впрочем, учитель ни разу не сомневался, куда и в каких выражениях ему посоветуют пройтись со всеми его домыслами, вздумай он их озвучить. И молча оставил неуместную заботу при себе.
И вот, спустя почти два года, черт дернул.
Со следующей миссии Какаши приходит к Умино в штаб.
- Вечер, Ирука, - опускается он на стул и роется по карманам в поисках отчета.
- И тебе. Как ты?
- В этот раз без простуды. Но спать хочется, как и в прошлый. Если не больше.
Пока Какаши отдыхает, откинувшись на спинку и прикрыв глаз, учитель оглядывает знакомую тощую фигуру, подмечает запах гари, пришедший вместе с Копирующим, и свежие царапины на пальцах, читает в нарочито ленивых движениях давящую усталость.
- Отчет в порядке, можешь быть свободен.
Копия кидает на него короткий взгляд из-под полуопущенного века и тихо хмыкает. Спрашивает:
- А ты когда заканчиваешь? – и добавляет на замешательство штабного: - У тебя дома есть, что поесть?
Про себя Ирука звонко встречается лбом с собственной ладонью. Но внешне только улыбается Какаши, как одному из своих младших учеников:
- Прости, но я сам здесь едва ли не ночую. Дома шаром покати.
- Не бережешь себя, - вырывается у Копии прежде, чем тот осознает, что ляпнул.
- Кто бы говорил, - отбривает Ирука.
- Тогда до встречи? – Какаши встает и зачем-то отряхивается.
- Ага, - задумчиво кивает учитель ему в спину.
Не проходит и недели. За окном снова темень, на часах заполночь. Еще не открыв дверь, Ирука уже знает, кого найдет за ней. Не по чакре, просто нутром.
- Привет, - все, на что хватает мертвецки пьяного Копирующего.
А после его организм, почуяв безопасный привал, благополучно отрубается, повисая на вовремя подвернувшемся учительском плече.
- Твою ж налево, Какаши, - шипит Ирука.
Первым порывом незваного гостя тянет сгрузить прямо тут – на пол в прихожей. Во вторую очередь просыпаются совесть с ответственностью. И, пусть все равно изрядно приправлены злостью и досадой, черт бы их не побрал, побеждают.
Ирука дотаскивает джонина до гостиной, укладывает на диван. Огромным усилием воли заставляет себя подложить подушку Какаши под голову, а не вдарить ею сверху, накрывает пледом. Слепо глядит перед собой, сжимает и разжимает кулаки в пустой попытке успокоиться. А в итоге натягивает жилет и, выскакивая из квартиры, от души хлопает дверью.
Ноги сами собой несут его к Генме. Хотя, очевидно, с ним-то и пил Копия по возвращении. Плевать. Зато медик не будет задавать лишних вопросов, зная их историю с самого начала.
- Ирука? – приветствует Ширануи, от градусов в крови плавный и тягучий, но причину визита просекает с лету: - Хатаке.
- Не хочу об этом. Пустишь?
- Заходи, - усмехается тот. – Будем надеяться, меня за это потом не отрайкирят...
- Справишься, - мрачно пыхтит Ирука, стягивая сандалии, - не зря же ты джонинский жилет носишь. Вот и проверишь навыки, чтобы не плесневели.
- Это против Копии-то? – веселится Генма. – Ой, нравится мне, когда ты злишься…
Но учитель поднимает на него больной взгляд, и медик осекается.
- Ладно, разберемся. Налить тебе чего-нибудь успокаивающего?
Ирука было по инерции морщится, но потом задумывается и неожиданно для них обоих кивает:
- Давай.
Шагнувший в сторону кухни, Генма даже приостанавливается и неловко подхватывает выскользнувший из губ сенбон. Но вслух никак не комментирует и, вернув спицу на привычное место, манит за собой.
Обычно Ирука не пьет. Не потому, что не умеет, а чтобы не давать слабины во взращённой броне. Не может учитель быть слабым: иначе не сладит с детьми. Не может быть слабым штабной: пошлет его первый же попавшийся джонин, явившийся с кривым отчетом. Не может позволить себе слабости сам Умино Ирука: зарекся тогда, много лет назад, да так за ним и повелось. А теперь, наверное, уже и не вспомнит, как по-другому.
Рискнуть проверить с Генмой ему не страшно. С ним у Ируки давняя история, еще от тех времен, когда он, единственный, кто не отступился, едва ли не зубами выдирал медика из черной тоски по погибшему Хаяте. Не то чтобы они тогда были друзьями. Стали после, когда Генма по-новой научился дышать и замечать людей вокруг, узнал, наконец, кто донимал его сквозь душащий мрак, не позволяя сгинуть в том окончательно.
Генма же в свое время свел Ируку с Какаши.
В связи с этим сверлить сейчас взглядом стол на его кухне, пытаясь залить безвкусным сакэ колодец без дна в груди, кажется Ируке чем-то вполне закономерным. И Ширануи не мешает. Сидит себе в легкомысленно распахнутом окне (в декабре-то, шутка ли), мурлычет что-то под нос да машет рукой, разгоняя дым стянутой у Асумы сигареты.
Иногда Ирука думает: ну, почему он не влюбился в него? И сам себе на это отвечает – потому что он не Какаши. Вот так просто и фатально.
Утром заявляется Копия. Молчаливый и по обыкновению непроницаемый. Но дурным настроением от него разит за милю вокруг, и списать это на похмелье не приходит в голову. Чего только стоит тяжелый взгляд, с порога смеривший Генму и нарисовавшегося за его спиной Ируку.
- Потренироваться не хочешь? – с ленцой тянет Какаши, сверля Ширануи серым глазом.
- Не хочет, - моментально реагирует учитель. – Зато я не против, - и сразу добавляет, упреждая возможную колкость: - Или мелковат для Легендарного Шарингана?
Перед Какаши встает выбор: либо он все же добирается до Генмы, либо ему придется оскорбить Ируку. И если раньше такая альтернатива вряд ли бы его смутила или заставила заколебаться на пути к поставленной цели, то сейчас, злой и с противно гудящей головой, Копия медлит.
- Что-то вдруг расхотелось, - произносит он наконец.
- Жаль, - припечатывает учитель и уже мягче адресует Генме: - Пойдем мы. Спасибо, что приютил.
- Не за что, - флегматично отзывается тот. – Обращайся.
Оба делают вид, что не слышат, как скрипит зубами Копирующий.
Какаши зачем-то вызывается проводить Ируку в штаб. И они долго в тягостном молчании идут по стылой утренней Конохе, уже утратившей остатки осенних красок, но все еще голой без снега, пока джонин не выдавливает сухо:
- Почему ты ушел?
- Потому что ты ведешь себя, как свинья, - просто признается Ирука. – Приходишь, когда тебе хочется. Делаешь вид, будто так и должно быть.
- Ну, ты же сам ко мне не приходишь. Я думал, мы остались друзьями.
- Остались, - с какой-то обреченностью соглашается учитель.
От слов Какаши вся его злость куда-то девается, но без нее только горше.
В памяти всплывает момент из их совместного прошлого, когда он до хруста обнимает вернувшегося с миссии Копию. Тот едва держится на ногах и все же жив, но потерял напарника: притащил на себе его тело из последних сил и врожденного упрямства.
- Живой, - никак не может отцепиться от него учитель и все повторяет, как заведенный, - живой, живой…
- Оставь, Ирука, - откликается Какаши, прямой, как палка, и не отвечающий на его объятия. - Мы все умрем рано или поздно.
- Знаю. И все равно жду. Буду ждать столько, сколько отведено. Пока нужен тебе. Если нужен, - заканчивает он, словно опоминаясь.
- Это правильное уточнение, Ирука. Не усложняй.
Сейчас, оглядываясь назад, учитель видит, что уже тогда, не отдавая себе отчета, проговорился об истинных чувствах. Свою позицию обозначил и Какаши. Какая же ущербная дружба выросла на костях тех псевдоотношений.
- Прости, - вздыхает Копия, вырывая Ируку из его мыслей. – Могу я пригласить тебя на ужин, чтобы загладить вину?
- В этом нет необходимости. Мне достаточно того, что ты уловил суть проблемы.
- И все же мне бы хотелось, чтобы ты согласился.
- Хорошо, - сдается Ирука. - Когда?
- Да хоть сегодня вечером. Ты же знаешь, я нечастый гость в деревне.
- Только давай поужинаем дома. Нет желания куда-то выходить.
«И давать другим пищу для сплетен», - добавляет каждый про себя: Ирука – меланхолично, Какаши – с легкой досадой.
- Как скажешь. Что принести?
- Себя принеси, - хмыкает учитель, оставляя прочий выбор на усмотрение Копии. – И чур без алкоголя.
- Ты никогда не пил со мной, - ни с того ни с сего замечает Какаши.
- Не было повода, - пожимает плечами Ирука. Напоминает: – Зато ты пил за нас обоих.
- А с Геномой вчера, значит, был? – игнорирует Копия последнюю фразу.
- Выходит, был, - расплывчато подтверждает учитель и оставляет без пояснений.
Их ужин проходит спокойно и как-то настораживающе по-домашнему. Какаши не поминает лиха, тактичен, расслаблен, делится занятными случаями из последних путешествий. Ирука улыбается почти без усилий, а временами забывается настолько, что, проходя мимо, едва не оглаживает джонина по плечам, ловит себя лишь в последний момент. И вопреки всему рад их встрече. Обманывает себя, что ему этого достаточно.
Однако под конец вечера Копия все же рушит идиллию.
- Нашел себе кого-нибудь?
Пару секунд учитель растерянно моргает, но быстро берет себя в руки.
- Это не та тема, которую я хотел бы с тобой обсуждать.
- Почему нет? – искренне удивляется Какаши. - С кем, если не со мной? Мы долго были вместе. Я многое знаю о тебе. Ты обо мне – еще больше. У нас практически общие дети...
От безрадостного веселья Ирука чуть не давится чаем. Особенно на «многое знаю о тебе», будто Копия действительно когда-либо пытался во что-то вникать. Не говоря уже об «общих детях», о которых джонин всегда отзывался не иначе как «мои бойцы».
Но вслух учитель озвучивает другое:
- Разве же это долго? Месяца три… - осознанно приуменьшает он.
- Полгода, - возражает Какаши.
Ирука с уверенностью качает головой: меньше.
На что Какаши хмурится: разве? У него всегда были проблемы со временем. Он человек «здесь и сейчас». Где «сейчас» – это тогда, когда он почтил всех своим присутствием.
- Какая разница, сколько, - хочет закрыть этот неудобный вопрос Ирука, но Какаши просто трактует его неловкость в собственную угоду:
- И правда, какая разница. Так есть кто-то?
- Отстань.
- Значит, нет.
И если бы Ирука смотрел на него в этот момент, то, наверняка, заметил бы что-то подозрительное, мелькнувшее на дне не прикрытого хитаем глаза, потерянное и уязвимое. Впрочем, сейчас ему не хочется афишировать и собственный взгляд. Так что каждый остается при своем.
- Почему не Генма? – мрачно интересуется Какаши.
- У Генмы есть Райдо, - напоминает ему учитель и тут же раскаивается: не надо было вообще отвечать, теперь ведь не отстанет.
- Только поэтому?
- Какаши, ну тебе-то какое дело? – злится Ирука.
- Волнуюсь? – предлагает тот не слишком убедительно.
- О себе волнуйся, - огрызается учитель.
Ему уже не до вежливости, достало, каждым ведь словом по больному.
Какаши моментально ощетинивается.
- Такое ощущение, что ты мне не доверяешь.
- А у меня ощущение, что ты за каким-то чертом устроил вокруг меня гребаные хороводы. Чего ты добиваешься?
- Ничего, - цедит Какаши ледяным тоном.
- А если ничего, то будь добр, уходи.
Взвившийся с места Копия роняет табурет. Чтобы не видеть, как тот уйдет, Ирука утыкается лицом в ладони. Но железная хватка вздергивает его на ноги.
Губы у Копии, как и раньше, жесткие, по-хозяйски беспардонные, голодные, напрочь лишающие Ируку всякой воли, когда не отпрянуть, а врасти под кожу хочется. Да и куда тут отпрянешь: объятия прочнее стальной клетки, посуда на пол, стол под бедра, и пока легким дозволено вдохнуть кислорода, на шее смыкаются зубы...
Однако разъедающая тоска оказывается сильнее желания. Учитель еще раз пропускает сквозь пальцы жесткие пряди, крепче сжимает напоследок родные плечи и отталкивает:
- Уходи.
Не ожидавший отказа после такого ярого отклика, Какаши по инерции делает шаг назад. Тянется было рукой обратно к лицу Ируки, но тот уворачивается, завешиваясь растрепанными волосами.
- Уходи, Какаши. Прошу. Умоляю, если хочешь. Если мы действительно друзья, как ты говорил, просто уйди.
В тишине кухни различимо слышно, как трещит по швам выдержка каждого из них. Ирука изо всех сил старается не всхлипнуть, не сорваться просить Какаши остаться. Копия сдерживается, чтобы не смять его сопротивления грубой силой или ласковым словом. А в итоге складывает печати и с хлопком исчезает.
Только после этого учитель позволяет себе сползти на пол и тихонько завыть.
Следующие пару недель Какаши не видно и не слышно. Ирука, может, и подумал бы, что тот обиделся. Но, во-первых, Какаши в принципе необидчивый: слишком уж ленив для продолжительных эмоциональных рефлексий. Вспыльчивый – да, быстро отходчивый – тоже да, и даже скорее забывчивый в его случае.
Во-вторых, добрые люди уже успели донести учителю, что того услали к Пескам. Вот так: отношений давным-давно нет и в помине, а неясно кому и зачем сдавшийся дозор по-прежнему в карауле. Шиноби, на деле, те еще любители пожить чужими жизнями и влезть по-добрососедски, куда не просили.
Как бы то ни было, за ушедшие дни Ирука порядком подуспокоился, тщательно разложил все по полочкам, с десяток раз поздравил себя с правильным решением и столько же, если не больше, о нем пожалел. Сердцем пожалел, не разумом. Сердце, глупое, вечно просит чего-то несбыточного, будто иначе ему скучно исполнять свои каждодневные обязанности.
К новому году под влиянием выпавшего наконец снега и грянувшего мороза внутри Ируки становится совсем тихо. Чтобы не расплескать этой редкой тишины, учитель даже ухитряется отвертеться от грядущих праздничных мероприятий: причем не только подготовки, но и непосредственного участия. И в своем желании скрыться ото всех чувствует себя немного предателем.
Впрочем, от подобной участи его с легкостью избавляет как всегда явившийся без приглашения Какаши: просто берет и вырастает посреди ночи на пороге, весь в снегу, запахах леса, почему-то мандаринов, мокрой псины, с холодными покрасневшими пальцами и тщательно маскируемой настороженностью.
- Только вернулся, - разводит он пустыми руками без подарков, - шел мимо, решил заглянуть, поздравить.
- С чего ты взял, - тянет Ирука скептично, - что я не в штабе вместе с остальными?
Какаши было собирается что-то ответить, но в последний момент тушуется.
- Ясно, - догадывается учитель, - там ты уже проверил, – молчит с минуту и все же озвучивает то, что вертится у него на языке последние их встречи: – Черт бы тебя побрал, Копия. Неужели сложно прийти и напрямую попросить: можно я останусь?
- Да не сложно, - отнекивается Какаши, ерошит влажные волосы и в конечном итоге признается едва слышно, - невозможно.
И Ирука бы рассмеялся, да ему не смешно. Ему от этой обнаженной прямоты, когда самое сокровенное и не думают прятать, больно. Как давно не было и, казалось, уже не будет.
Какаши не может этого не чувствовать: мнётся в неловкости, не знает, куда себя деть, как вести. Так странно для него обычного, Легендарного Шарингана, который выставлен напоказ глазам всех остальных: ленивый, ироничный, нарочито поверхностный.
- Ну, раз пришёл, заходи, - отводит глаза Ирука.
Робость гения для него красноречивее любых признаний.
И Какаши заходит. Уже без раздумий сгребает своего учителя в охапку, как родного, потому что такой и есть. Фыркает на ворчание Ируки про «холодные ручищи» да разведенную в коридоре сырость и тут же, не затягивая, начинает горячо, заполошно целовать.
- Какаши… - пытается возмутиться Ирука, пусть сам толком не знает, что хочет к этому прибавить: то ли, что все еще сомневается, то ли чертова сырость не дает ему покоя, то ли в который раз раздражают собственнические замашки Копии…
С горем пополам уцепившись за последнюю мысль, он мстительно кусает Какаши за язык и следом охает, потрясенно, с полустоном, от того, как необходимо и правильно вжимается в него джонин. Быть может, в Копии никогда даже рядом не будет столько чуткости, сколько у обычных людей, зато он точно знает, как довести своего учителя до полной капитуляции мыслительного процесса.
- Я люблю тебя, Какаши, - успевает признаться Ирука на последних остатках разума. Жжет мосты единым махом, сразу, чтобы не было потом ни желания, ни возможности смалодушничать, спустить на тормозах и компромиссах, замолчать, смириться.
Копия слегка притормаживает, но не так чтобы в панике. Трется щекой без маски о скулу Ируки и делится на ухо, согревая тяжелым дыханием:
- Мне кажется, я тебя тоже.
- Кажется? – хмыкает учитель, хотя все равно с невыразимым облегчением.
- А мне не с чем сравнить. Поверишь на слово?
- Поверю. - Ирука жмурится. – Ты только сдержи.