Chapter Text
Деревня Уикэм готовилась к Бельтайну1, когда на пороге дома старосты появился Роберт Хантингтон — абсолютно один, в одежде небогатого йомена и с луком за плечами. Ему обрадовались все и не только потому, что он привез кое-что для своих старых друзей. Но Эдвард обрадовался ему особенно и тут же пригласил пройти в общинный дом и выпить за такую прекрасную встречу. Отказываться Роберт не стал, скорее всего надеясь под эль узнать новости за все то время, пока они с уикемским старостой не виделись. И был очень удивлен и расстроен, что братство распалось, но теперь он понимал, почему о Робин Гуде не было слышно с начала зимы.
А началось все… Эдварду не хотелось говорить, что началось все с ухода Марион в монастырь, но сам этот факт упомянуть все-таки пришлось. Поэтому он просто поведал, что Скарлетт погиб в конце ноября. Причем гибель его была самой дурацкой: он повадился ходить в трактир на окраине Ноттингема, как он сам говорил, собирать информацию. И по пьяни нарвался на каких-то наемников. Их оказалось больше. А потом Маленький Джон с Мэг поженились и переехали в Дирдейл, восстанавливают старую мельницу. Мач прицепился к ним, так что они теперь там уже вчетвером, потому что Мэг родила ребенка перед Остарой2.
Почти с тех же пор брат Тук потихоньку "отшельничает" недалеко от Мэнсфилда в местечке Блидворт и благодаря бесконечным "прихожанам", а вернее "прихожанкам" у него не переводится ни эль, ни все остальное. И он с удовольствием помогает всем нуждающимся. Куда делся Назир, никто не знает, но он был последний, кто остался с Робином Локсли… Эдвард исправно относит к капищу подношения Рогатому и часто забирает там, что ему оставят, а Робина самого он уже давно не видел.
— Последний раз мы виделись после Йоля3, — вздохнул староста и добавил: — он сильно изменился. Даже не знаю, что и думать.
Как именно сильно изменился Робин Локсли и в какую сторону, Эдвард уточнять не стал. Даже своим тогда рассказывать не решился.
Хантингтон глотнул из своей кружки и спросил как бы невзначай:
— Он теперь… совсем один?
Староста кивнул, понимая, что именно кроется за вопросом Роберта, им тут осенью и зимой много кто задавался, но пересказывать деревенские слухи и домыслы Эдвард не хотел, тем более, что подтверждения до сих пор не последовало. Даже легкого намека. Нет, не похоже, чтобы обзавелся Робин другой подругой. Он предпочитал одиночество.
А может надеется, что Марион вернется? Но почему она вообще ушла? Ждет ребенка и хотела выносить его во спокойствии? Но если так, то… кто отец? Робин или Роберт? А если дело не в ребенке, и она ушла по другой причине? Тогда какого цвета зверь пробежал между Сыном Хэрна и его любовью? Неужели все-таки "с золотистым мехом"? Иначе зачем Роберт Хантингтон вернулся? И почему сейчас? Нет, он конечно желанный и дорогой гость, но… как бы все плохо не обернулось.
Сам же гость дорогой тем временем прихлебывал эль, внимательно слушал и наблюдал за Эдвардом. И вспоминал.
Рогатый говорил что он, Роберт Хантингтон, теперь свободен от своей службы ему и может уйти из Шервуда и вернуться к родному отцу. Тогда Роберт сделал вид, что согласился, ведь ничего другого ему пока не оставалось. Выразить что-либо, кроме согласия со сложившимся положением вещей, означало идти на открытый конфликт, а Роберт этого не хотел. Только вот так просто сдаваться он не собирался. Не на того напали. И потеря позиции Сына Хэрна была здесь не при чем. Да пусть вернувшийся ей подавится. Дело было в Марион, но с ней вроде бы все было в порядке и ничто ей не угрожало… нет, лучше пока не путаться под ногами. И обдумать дальнейшие действия.
То, что родной отец встретил его с распростертыми объятиями, Роберт объяснил себе прощальным подарком Хэрна. А ясное понимание, что жизнь прежней уже не будет никогда, — своего рода издевкой Рогатого. Своего второго "отца" Роберт успел изучить прекрасно и поэтому ни капли не сомневался, что Хэрн отпустил его не просто так, а с какими-то очень далеко идущими планами. Нет, его личное робингудство еще не закончилось, просто с этого момента оно должно принять какую-то иную форму, отличную от того, чем было до. Какую именно, Роберт пока понять не мог.
Возвращаясь мыслями в недавнее прошлое, он все отчетливее осознавал, что если бы он с самого начала попытался занять именно место Локсли, то у него бы ничего не вышло. Каким-то образом Роберт тогда почувствовал это и отказался сразу принять странное звание Сына Хэрна. Сейчас он понимал, что поступил наилучшим и самым правильным образом.
А потом до него дошло, что Рогатый изначально призвал его не на место Локсли, вовсе нет. Он призвал его на место своего совершенно другого Сына. И не важно, как это воспринимают все остальные. То, что люди прибили, как вывеску, этот своего рода титул к личности очень конкретного человека — целиком и полностью проблема их.
Только команда почему-то должна была остаться прежняя, и Роберт сначала подумал, что он должен сделать так, чтобы люди Робина Локсли пошли уже за ним, то есть собрать их снова вместе и сделать уже своими друзьями. И это его первая задача как Робин Гуда. Но подвернувшийся для этого повод показал ему, что это не так.
Это в тот самый момент Роберт очень ясно и отчетливо сначала почувствовал, а потом и понял, что Марион Лифорд, хоть и была среди "людей Робин Гуда", но в их число не входила никогда. В первую очередь для этих самых людей. Но они в жизни своей в этом не признаются и всячески будут твердить обратное, только Роберт уже не мог в это верить. Он точно знал, что согласились они пойти с ним спасать ее, не потому, что она была "своя" и даже не потому, что она была великой любовью прежнего Робин Гуда и Сына Хэрна, а потому что таким образом они пусть ненадолго, но хотели вернуть старые времена, когда они были благодетелями всей округи и народными героями. Да, сейчас они геройствовали и благодетельствовали для нее, но ее положения это для них не меняло. Она опять оказывалась в тени их прежнего вожака. Это Робин Локсли сиял для них как солнце и значил неимоверно много, встав почти в уровень с Рогатым, то есть для них — богом, а она была всего лишь… Тогда додумывать до конца Роберт мысль не стал — противно сделалось, потому что начал подозревать, какую именно роль сыграла во всей этой истории Марион. И для Локсли в том числе. А еще он с горечью в душе понял, что другого для этой женщины здесь не предполагалось никогда. И никем.
Это очень неприятное озарение помогло Роберту в дальнейшем исключительно трезво и хладнокровно смотреть и на бывших соратников Локсли, и на россказни о его подвигах, и на почти открытое сравнение его, Роберта Хантингтона, с прежним Робин Гудом. Ну и на самого Локсли заодно, когда тот внезапно появился из ниоткуда. Но это было уже потом.
И вот же странно —- оно помогло ему и лучше понять душевное состояние самой Марион и выбрать наиболее подходящую линию поведения. А по пути к замку лорда Клана, Роберт понял, что любит эту женщину. И это уже далеко не просто влюбленность. Да, он хотел бы взаимности в своем чувстве, но с учетом того, что она пережила… скорее всего, этого не будет никогда, и это он тоже понял, как и то, что для него лично это не поменяет ничего. Он просто хотел быть в жизни этой женщины и не важно, в какой роли и на каком месте, просто быть. Потому что она есть, а он ее любит. И хочет, чтобы… чтобы у нее все было хорошо, потому что это единственное, что ему по-настоящему важно.
А значит остается служение даме своего сердца, но и это уже не мало. Более того — это самый приемлемый выход из создавшегося положения и ситуации. Так все было, так все и осталось, даже когда вернулся Локсли, а сам Роберт вынужден был уйти.
Но все чаще вспоминались "слова" Хэрна на прощанье. Тогда Рогатый долго "беседовал" с Робертом о том что все течет и изменяется, и что все приходит и уходит, и возвращается вновь уже в новом качестве, при этом оставаясь тем же... А потом сказал, что с временем все то же самое: что для всего оно свое и оно тоже приходит и уходит и возвращается снова. Роберт тогда не смог понять, о чем ему говорил его второй "отец", а пояснений требовать не стал, решив докопаться до смысла самостоятельно. Но до сих пор смысл этих слов от него ускользал.
И как поступать в другом, не менее сложном положении, Роберт не знал. Как сказать сэру Дэвиду о существовании еще одного сына — тоже. А держать это дальше в тайне было не просто неразумно, но даже опасно. Только Роберт все никак не мог решиться, что-то внутри его удерживало. Может быть потому, что это была не его тайна и у него по сути были связаны руки? Все, что зависело от него, он сделал и делал, успокаивая себя этим.
Впрочем, удача не покинула его, и этот пункт в списке проблем вскоре отпал сам по себе: на Михайлов день пришло письмо от настоятельницы из Кирклиса, в него было вложено еще одно с пометкой для Дэвида, графа Хантингтона, лично. От леди Маргарет Гизборн, уже покоившейся к тому моменту на монастырском кладбище. Но теперь его отец узнал все сам, и может быть, так оно и было правильным.
— Я не успею исправить хотя бы что-то…— прошептал сэр Дэвид, когда Роберт оторвал взгляд от этого письма, — придется тебе. Видит бог, не этого я хотел, но дальше так оставлять нельзя. Надеюсь, ты сможешь, больше некому…
Итак, к Самайну4 Роберт унаследовал вместе с титулом еще и ответственность за старые грехи своего отца. И еще у него было ощущение, что его старший брат… а ведь между ними всего-то неполных три года разницы! должен занять какое-то свое место и сыграть очень важную роль. Но какую и кто будет определять это сейчас? И кто это делал до? Вряд ли они сами. И Роберту такие перспективы очень не нравились
У него почти с самого начала создалось впечатление, что во всей этой истории, Гай Гизборн уже занимал свою немаловажную позицию, но при этом она имела мало общего с лежащим на поверхности. Только истинное предназначение и настоящая роль его брата, теперь уже брата, от Роберта ускользали. И он немало времени провел в размышлениях на эту тему, но единственное, что понял — слой еще тогда был далеко не один. А сейчас, после того как… в общем, много чего успело произойти, их и подавно меньше не сделалось! Просто стали другими. И вот это все не давало Роберту покоя, потому что решения проблемы как не было так и нет.
Да, они с Гаем уже не были врагами, по крайней мере официально, но проще ситуацию это все равно не делало, и в Ноттингеме он понял, что все еще хуже, чем он предполагал. По пути он уже сто раз успел пожалеть, что поехал — это было очень неосмотрительно с его стороны заявиться к брату на службу и поставить его таким образом в довольно неловкое положение. Но, хвала Хэрну, все обошлось, и поездка в этом смысле была совершенно впустую, если не считать Жискара: Роберт своим внезапным появлением его чуть до сердечного приступа не довел. Правда тот довольно быстро пришел в себя, и они даже поговорили весьма любезно, но, к сожалению малорезультативно, потому что выяснить, куда делся Гай Гизборн, не удалось. Насколько Роберт понял, и старый черт де Рено еще летом хотел бы это знать, но почему-то не вышло, что само по себе было довольно странно. А Жискар сам ничего не знал, поскольку появился тут после.
В общем, отобедав в компании актуального шерифа (приличные люди соответствующего ранга так просто из гостей не уходят, а приличные хозяева тоже ранга не маленького так просто их не отпускают, даже если очень хочется), Роберт отправился дальше по своим делам. Но с очень неприятным глубинным чувством, что проблему с братом так просто не решить.
К тому же надо было срочно и втайне выяснить, где он. Это удалось сделать довольно быстро, но толку от этого было мало, и Роберту хотелось встретится с Гаем на так сказать нейтральной территории, а как это сделать, он не знал. Он сейчас шел по слишком тонкому льду.
Однако больше всего его волновало все же не это, а судьба Марион. Несмотря ни на что она оставалась для него любимой женщиной и не важно, что она сейчас счастлива с другим. По крайней мере, после их прощания у него осталось такое впечатление.
Но он все чаще задавался вопросом, а все ли у нее хорошо? Почему-то ему было очень неспокойно на душе, но лезть в ее жизнь он не хотел, да и попытка выяснить какие-либо подробности могла привести к нежелательному развитию событий, особенно для нее. Он надеялся, что вернувшийся к жизни прежний сын Хэрна любит ее по-прежнему. Хотя качество любви Локсли к ней почему-то Роберту доверия не внушало, особенно после их разговора. К сожалению, без той беседы обойтись не получилось бы при всем желании, и вроде бы все прошло вполне неплохо, можно даже сказать,что удачно, только… проскользнуло в разговоре что-то такое, отчего у Роберта образовалось очень неприятное послевкусие. Но и тогда и сейчас он эти мысли от себя отогнал.
А потом пришли странные сны о прошлом, о Марион, о брате, и Роберт окончательно потерял покой. В том числе и от мысли, что у Марион что-то не в порядке. И вот такие новости от уикэмского старосты…
Что же случилось? Почему она ушла в монастырь? Или она не стала монахиней, а просто живет там? И в какой обители она сейчас? Ведь Эдвард — скользкий угорь — всего этого так и не сказал. Может, и сам не знает? Сомнительно. Но даже если узнать, где она теперь, захочет ли она видеть его? Но сначала ему самому нужно во что бы то ни стало поговорить с Хэрном. И сделать это так, чтобы ненароком не пересечься с Локсли: вот его он видеть не хотел совсем.
От размышлений и воспоминаний его вдруг отвлек Эдвард, который решил, что еще немного эля не помешает, но Роберт отказался:
— Спасибо тебе, но я вынужден на время попрощаться… Мы с тобой еще поговорим… потом, когда я вернусь.
Староста проводил его весьма странным взглядом, но Роберту было не до того, что думает этот пройдоха.
Он уже почти подошел к пещере, когда услышал изумленный возглас:
— Роберт? Что ты тут делаешь?
Кельтские праздники, упоминаемые в тексте (указаны в порядке их прихода по календарю):
2Остара, праздник Весеннего Равноденствия, обычно приходится на 20-21 марта. Остара в Колесе Года — это время идеального природного баланса, равновесия, когда день равен ночи, и это тот день, с которого в северном полушарии начинается настоящая весна.↑
1Бельтайн (Beltine, Bilfire, Belfire), Майский день, Ночь Костров, Канун Лета — кельтский праздник порога, отмечающий окончание темной половины года (начавшейся на Самайн, 1 ноября) и начало светлой, летней половины. Является одним из восьми праздников Колеса Года. Празднуется 1 мая.↑
4Самайн или Самхейн (англ. Samhain, гэльск. Samhuinn, ирл. Samhain) — один из самых важных кельтских праздников порога, обозначающий окончание светлой половины года, лета, и начало тёмной половины года, зимы. Один из четырёх главных праздников Колеса Года (их восемь). Праздновался 1 ноября и впоследствии совпал по дате с кануном Дня всех святых, повлияв на традиции народно-католического праздника Хэллоуин.↑
3Йоль (в разных языках Yule, Joel или Yuil) — праздник зимнего солнцестояния, приходящегося на 21-22 декабря. Изначально языческий, праздник в христианские времена совмещался с Рождеством. Самый длинный праздник в году. Начинается с 19 декабря и длится 12 дней и 13 ночей.↑