Work Text:
Небольшое послание, адресованное ему лично — «Господину Колиньяру, теньенту городской стражи» было написано странно круглыми, словно неуклюжими буквами поперек свернутого по-походному и запечатанного незнакомой печатью листа, — Эстебан едва не пропустил его, занимаясь почтой своего эра. Хмыкнув, он сломал печать, пробежал глазами послание и возмущенно фыркнул: Ричард Окделл, бывший однокорытник, удачливый кошкин сын, воюющий сейчас вместе с Первым маршалом в Варасте, осведомлялся о жизни в столице, заботах городской стражи, и в самом низу, торопливым и небрежным почерком, словно приписанное позже, посреди листа чернело вопиющее: «Как идут ваши дела, мой друг?».
С грохотом выдвинув тяжелый ящик письменного стола, Эстебан затолкал туда скомканный лист, горя от негодования и ярости. Проклятый Окделл полагает, что ему можно издеваться, намекать, ставить себя выше… да чтоб его кошки жрали! Эстебан был гораздо лучше него во всем, во всех науках, в фехтовании, в стихосложении! И вот он сидит в душной столице, пропахшей благовониями, а Окделл воюет в степи, и его выгоревшие, как у простолюдина волосы, целует ветер. А еще он смеет чваниться и задирать Эстебана, пользуясь тем, что его невозможно вызвать…
Неделя прошла в хмельном угаре харчевен, таверн и кабаков. Опомнился Эстебан, с отвращением срывая с рукава чью-то щедро умащенную благовониями ленту, когда пришло время собирать пакет с почтой в воюющую армию. Он достал смятое письмо со дна ящика, просмотрел его еще раз, словно каждое из слов не было выжжено огненными буквами у него на изнанке век, взял чистый лист и быстро, чтобы не передумать, сочинил изящную записку о том, как благоухает цветущая в Олларии сирень, а прелестные красотки дарят своим вниманием достойнейших юношей. В конце он выразил надежду на то, что быт армии на марше не слишком тяготит его «друга, герцога Окделла», и заверил, что готов прислать по требованию все необходимое.
Со следующим курьером пришло еще одно короткое письмо. Окделл набросал схему горного хребта, зарисовал ремни для страховки товарищей в скалах и отчего-то дикий мак. Писал он какую-то ерунду о закатах в степи и исчезающих башнях. Эстебан поморщился и ответил сразу, не раздумывая: нарисовал на полях прелестную женскую головку, описал последний бал, но сплетни отчего-то пересказывать не стал. Они устареют прежде, чем курьер доберется до Тронко. Да и что с ними делать посреди высохшей желтой степи!
В следующем письме Окделл нарисовал Манрика, Эстебан узнал его заносчивую манеру держать голову и расхохотался в голос так неожиданно и громко, что на него обернулся даже эр Людвиг, с кислейшей миной поинтересовавшийся, что так рассмешило его оруженосца в письмах с далекой войны. Отговорившись фривольными воспоминаниями прошлой ночи, до которых скользкий и противный до озноба комендант Олларии был охоч, Эстебан зачем-то спрятал письмо под колет и носил на груди до самого вечера. Ускользнув с наступлением темноты на топкий и сырой берег Данара, Эстебан до первых ярких звезд пачкал башмаки в прибрежной глине, бродя туда-сюда и сочиняя достойный ответ: не слишком длинный, но не слишком сухой — пусть Окделл не думает, что он не способен уважать мужество настоящих бойцов! Немного поэтичный, все же Ричард скучает по столичным развлечениям и обращается за ними к оставшемуся при дворе однокорытнику, иначе не писал бы… зачем он вообще пишет?
Над Олларией висела тяжелая влажная жара. Обыденность и скука выматывали так же, как когда-то, невыразимо давно, выматывала унылая и бессмысленная суета повседневной жизни Лаик — только там пропитавшая стены влага была сырой и холодной, отчего Окделл кашлял ночами и задыхался в пыльных учебных классах. Теперь он дышал свободой бесконечной степи, а в духоте столичного смрада задыхался Колиньяр — лучший из фабианцев.
Летом двор переезжал в Тарнику, и Эстебан, поколебавшись, приписал к обычному посланию свой частный адрес — того небольшого домика, где жила с дамами сестра, которой только предстояло представиться ко двору. За три недели не пришло ни строчки, и Эстебан изругал себя последними словами за то, что позволил себе всерьез отнестись к затее Окделла — Окделла! — и начал ждать от него чего-то, рассчитывать на истинно дворянские жесты, свойственные Лучшим людям! Окделл не из таких! Наверняка он заключил пари там, в армии, и они читали письма Эстебана вслух, на стоянке вечерами у костров, и смеялись на всю степь! Там старший брат Арно, кавалерист, наверняка хохотал громче своей лошади! И Манрик, дядя Константина! А если он напишет племяннику! И Алва тоже мог это слышать, какой позор!
Письмо пришло ночью, запыленный курьер поднял с постели няньку Анны-Ренаты, всучил ей пакет и растворился в сладко пахнущей белыми цветами тьме. Две страницы описаний подготовки кампании, рассказ о катящей величественные волны Рассанне, размышления о родовых землях Борраска — в самом деле? — пара недурно срифмованных строчек… Да это последнее письмо перед боем! И Окделл написал… ему, Эстебану? Для чего? Зачем?!
Обычный курьер тратил на дорогу две недели. Следующим утром собранный, чисто умытый и тщательно одетый теньент городской стражи Колиньяр дожидался у поста на входе в Малый парк капитана королевской охраны Лионеля Савиньяка.
— Я взял на себя смелость предположить, господин граф, — оттарабанил он, сжимая в кулак неприятно взмокшую ладонь в белой перчатке, — что вы поддерживаете более регулярное сообщение с действующей армией, нежели то, которое доверено королевским курьерам.
— С чего такое пришло вам в голову? — лениво удивился Савиньяк, разглядывая его внимательно и так пронзительно, что Эстебан понял — не ошибся!
— Я всего лишь хотел просить о милости, — быстро, с трудом расцепляя застучавшие вдруг зубы, сказал он. — Небольшое письмо господину оруженосцу Первого маршала. Не запечатано, никаких тайн нет, господин граф. Это послание другу.
— Вот как, — теперь Савиньяк действительно удивился. — В самом деле? Другу?
— Однокорытнику, если угодно, — договорил Эстебан.
Он вдруг чудовищно, невыносимо устал, и больше всего на свете хотел бы опуститься на призывно белевшую в отдалении увитую розами скамью. Вся эта затея оказалась немыслимой глупостью, Савиньяк просто посмеется, он не возьмет письмо, но и не забудет. Теперь он всегда будет помнить, что Эстебан Колиньяр, первый среди равных, вдруг вздумал водить дружбу с сыном мятежника! Зачем, зачем он это сказал, для чего…
— Мне знакомы перипетии истинной дружбы, — сказал Савиньяк, протягивая руку. — Я отправлю ваше письмо со своей почтой. Дайте мне слово дворянина, что это дружеское послание, направленное на поддержание духа, и вы не замышляете ничего против короля и Отечества — и я не стану его читать.
— Клянусь, — еле слышно пробормотал Эстебан. Ноги еле держали его. — Достаточно будет, если я смогу узнать, жив ли он.
Савиньяк улыбнулся, странно одобрительным жестом коснулся его плеча и ушел, унося с собой самое короткое из всех написанных Эстебаном писем: «Окделл, почему вы пишете мне?»
Ответа не было ни через две недели, ни через три. Через месяц Эстебан потерял покой и сон, воображая Окделла то убитым, то тяжело раненым, то, еще хуже, живым и здоровым, счастливым победителем, брезгливо морщащимся при упоминании имени Колиньяра, человека, отказавшего ему в такой малости как ни к чему не обязывающая переписка. Чего он испугался? Отчего струсил?
Савиньяк вошел в кордегардию однажды утром в парадном белом плаще, улыбаясь холодно и сдержанно.
— Победа, господа! — объявил он и, пока гвардейцы восторженно кричали «Слава королю!» и «Слава Талигу!», наклонился к замершему за столом Эстебану.
— Вот ваше письмо, читайте сейчас. Сегодня армия заночует во Фрамбуа, завтра въедет в столицу. У вас есть десять минут, если пожелаете, я передам ваши поздравления.
Эстебан вцепился в измятый лист, забыв поблагодарить. Савиньяк усмехнулся, кивнул ему и вышел.
«Я писал вам, потому что желал говорить с вами, для чего же еще писать…» — бросились ему в глаза первые, торопливые и странно неровные строчки. Округлые буквы никак не желали складываться в слова, снаружи ждал Савиньяк, руки неприятно и неясно от чего дрожали. Эстебан уставился в самый конец серого листа, замерев на фразе: «...после чего, полагаю, мне предстоит отправиться в отпуск в свои земли, и мы вряд ли сможем обсудить с вами…»
Слова начали расплываться, и Эстебан моргнул, потом потер глаза, силясь избавиться от стылого утреннего тумана, мешающего читать. Времени оставалось совсем мало, и он, схватив один из казенных листов, на каких составляли отчеты о дежурствах охраны, написал немеющими пальцами: «Приезжайте в Олларию! Приезжайте сюда, ко мне, Ричард!»
Савиньяка он едва не сбил с ног, бросившись из караульной наружу, в парк. Тот рассмеялся в голос, выхватил у него письмо, сложил сам и сказал:
— Я передам. Вы скоро увидетесь. Счастлив поздравить вас с победой Талига, господин Колиньяр!
— И я, — пробормотал Эстебан, задыхаясь от какой-то странной, несвойственной ему полноты чувств. — Я тоже… счастлив.