Chapter Text
and good God, under starless skies we are lost
and into the breach we got tossed, and the water's coming in fast
Джим, проснувшись, обнаруживает себя на холодном полу под палубой, в компании подушек, пушек, пыли и Айвана.
Затылок ноет. Будущее представляется туманным.
— Айван, — очень спокойно и нежно говорит Джим, акцент прорезается в тоне, блестит сталью, — у нас есть несколько вариантов: либо ты выпускаешь меня сам, либо я нахожу любой острый предмет в каюте.
Айвану видимо некомфортно. Он крепко держится за топор и сдвигает брови. Это было бы смешно, как говорится, если не было бы так грустно.
— Я знаю, что ты хочешь стоять до последнего, — пробует Джим еще раз, ощупью за спиной трогая доски, — подумай об этом еще раз.
Айван почему-то оглядывается за плечо, на запертую дверь, и мотает головой. Доски пола под рукой мокрые и отвратительно голые. К сожалению, капитан Боннет слишком хороший человек, чтобы на его корабле случайно завалялся нож. С большей вероятностью Джим сейчас найдет свежеиспеченную булочку.
Джим делает заметку потом специально раскидать по каютам всяких полезных вещей. Потом, когда все вернется в норму. Представления о норме у Джима размытые. Очень. Все, чего им хочется прямо сейчас — в гальюн и найти Олуванде, а еще отрезать что-нибудь Клыку, ну или хотя бы попробовать.
Голова болит ужасно. Айван упорствует. Что происходит, непонятно. Джим морщится, прижимает ладонь к затылку и с преувеличенным страданием садится.
— Кажется, у меня сотрясение, — заходит с другой стороны, — и мне надо отлить.
Айван недостаточно сообразительный, чтобы связать недавние угрозы и слабость, которую Джим изображает сейчас. Похоже, он колеблется, но через несколько секунд твердо говорит:
— Не могу, Джим, — сжимает топор, как будто тот придаст ему уверенности, — приказ старпома. Он сказал, за тобой нужен глаз.
— Что?
— Глаз, так он сказал. Глаз да глаз.
— А, — и хотя это, конечно, льстит, понимания не прибавляется, — а остальные где?
Айван молчит. Ладно. Пусть. Джим делает вид, что у них кружится голова и встает, колени трясутся.
— Ай, — стонет, — черт, — и пытается изобразить взгляд, который не будет слишком уж “убийственным”, — ладно, просто… Мне и правда надо в гальюн. Поможешь встать?
Мирный тон и напускная слабость делают свое дело — Айван, все еще вцепившись в свой топор, делает шаг ближе. И еще один. На третий, когда он совсем рядом, Джим шатается, как будто ноги их совсем не держит, прислоняется к Айвану и молниеносно просовывает руку ему за пояс, туда, где пираты носят кобуру или стилет.
Там нет ни того, ни другого. Айван хватает их за руку:
— Эй! — орет он, — что за черт?!
Джим решается в мгновение ока: бьет в горло, туда, где самое уязвимое место, и пытается опрокинуть на пол, но Айван массивнее и сильнее, и он только отшатывается назад.
— Сука! — выкрикивает Джим и одним прыжком пересекает разделяющее их пространство. Прижав руку к горлу, Айван хрипит что-то и бьет кулаком наугад. Он промахивается, а потом попадает Джиму в бок. Но боль, вместо того, чтобы остановить, только отрезвляет, и Джим бьет его в ответ коленом по яйцам — отчаянно и быстро.
Айван с грохотом роняет топор и падает на колени. Он орет что-то про блядей и убийства. Джим толкает его с полупрыжка и опрокидывает на пол. Драться честно не получается, силы неравны, и приходится впиваться ногтями ему в горло:
— Стой, — хрипит Айван, — перестань!
— Где твой сраный нож? — шипит Джим в отчаянии.
— У меня нет… никакого… ножа! — хрипит Айван и пытается сбросить их на пол. Джим сжимает пальцы, потому что если упадет, если Айвану получиться оказаться сверху — это верная смерть.
— Что за пират, — наклоняется к его лицу, — что за сучий пират ходит без ножа, elidiota?
— Зачем мне нож?! — орет он и толкает сильнее.
— Потому что я сейчас перегрызу тебе глотку! — выдавливает Джим и наклоняется к нему с четким намерением сделать именно это, если на кону стоит жизнь. А похоже, она и стоит.
— Нет! — воет Айван, — Нет, нет, нет, пожалуйста, просто иди куда тебе надо! Я скажу старпому, что ничего не видел! Скажу, что напали сзади! — глаза у него перепуганные, а Джим просто-напросто голодно оскаливается.
— Только посмей встать, сabeza de mierda, засранец! Только посмей встать. Я тебя порежу твоим же топором.
Наглая ложь. Айван ухмыляется сквозь боль:
— Да я его сам, кхе-, сам поднять не могу!
Это конец. И без того на взводе, теперь Джим звереет:
— Да на кой хер тогда тебе топор, если ты его поднять не можешь?!
— Я не знаю! — орет Айван, — Он страшный!
— Страшно быть таким тупым, baboso!
— Это неправда!
Ну ладно, оскорбления и правда не Джима конёк.
— Может и неправда, — кивает Джим, видя на его лице поражение, и встает. — Но все-таки, не вставай, пока я не уйду. Понял?
Айван кивает. Не отводя от него взгляда, Джим подкрадывается к двери. Адреналин бьет в голове речитативным барабаном, топор валяется на полу бесполезным куском из дерева и металла. Айван сзади окликает.
— Джим!
— Ну что? — шипит в ответ.
— Не выходи! Там же старпом, и Клык, и светло еще. Заметят!
— Я знаю, — сквозь полоску под дверью, через широкие окна за спиной и правда пробивается ровный дневной свет, — заткнись!
Но подумав-подумав, и правда не выходит.
Потом они сидят, как два идиота, в разных углах кубрика: Джим возле двери, вооружившись тяжелым и ржавым шомполом от пушки, который никто ни разу не использовал на этом адском корабле, Айван под стенкой поглаживает красное горло с отпечатками пальцев. Молчание висит между ними душной пеленой. Первым не выдерживает Айван:
— Не лезть бы тебе туда, — криво советует он, — капитан не в духе. Даже старпому досталось.
— Его проблемы, — меланхолично отзывается Джим. Сидеть без движения и прислушиваться к шагам им нравится гораздо больше, чем трепаться попусту, — Не шуми.
— Но у тебя же ножа нет. Забрали, я сам видел.
— Хер с ним. Не шуми.
— Да и зачем соваться? Ведь выкинут за борт.
Джим закрывает глаза и считает до пяти. Потом медленно, как совсем глупому, разъясняет:
— Найти Олуванду и остальных. Освободить. Привести твоего капитана в чувство. Разобраться, где чертов капитан Боннет. Все.
— Э-э, — тянет Айван. Продолжения не следует. Джим радуется наступившей тишине, как манне небесной.
За окнами постепенно темнеет. Айван скрипит досками, ерзает, шелестит подушками (откуда здесь подушки?!), и очень громко вздыхает.
Джиму очень нужно в гальюн. Минуты текут медленно как смола. Айван вздыхает.
— Да уймешься ты или нет? — шипит Джим.
— Это вот… Команда. Они, как бы сказать, не на корабле.
— Чего?
Где ж им быть, если не на корабле, когда вокруг открытое море? И если они еще вчера были на корабле, а позавчера пели песни, выражали чувства в художественной форме и всякое такое.
— Ну, понимаешь, — тянет Айван, — только ты это, не ори! Они, вроде как, высадились.
— Высадились, — спокойно повторяет Джим.
— Ну да… Это вот. Капитан приказал. Высадить.
Едущая крыша капитана Тича еще и протекала. Высадить всю команду, не считая Айвана, Клыка и старпома — это надо было догадаться. Это надо было умудриться. Не говоря о том, что они вскоре сдохнут с голоду, вчетвером управлять судном просто невозможно, а “вчетвером” — это большое преувеличение, если в их составе Эдвард и Хэндс.
— В порту? — уточняет Джим ради проформы. Айван смотрит в пол и признается:
— На остров.
На остров.
На остров. Что-то в тоне Айвана подсказывает, что он имеет в виду не тот остров, на котором расположена Пиратская республика, и даже не какой-то менее гостеприимный остров, а…
— На чужой остров, одних?
— Ну, как сказать “чужой”… Капитан-то, это вот… Приметил кусок суши в пару метров, вот и приказал. Это вот. Высадить.
Нанни говорила: забудь про мишень. Есть только ты и нож, а потом нож становится продолжением тебя. Дыши животом. Дыши ровно. Джим дышит ровно: вдох, выдох, пока в голове крутятся сразу сотня нервно-припадошных мыслей, главная из которых: qué diablos?!
Какого, собственно, черта?
— И Вы их бросили? — спрашивает Джим как о погоде. Айвану хватает совести выглядеть пристыженным, но он неловко машет рукой куда-то вверх и признается:
— Капитан. Ему попробуй что скажи.
Как будто в ответ их мыслям, откуда-то доносятся шаги. Джим напрягается, готовясь к броску, но проходящий идет мимо двери, шаги удаляются. За окнами наконец обнаруживается если не тьма, то хотя бы какие-то сумерки. Бросив предупреждающий взгляд на Айвана, Джим приоткрывает дверь и выскальзывает из кубрика.
Старпом, он же первый помощник Иззи Хэндс, стоит на палубе спиной к двери и что-то вертит в руках. Джим пытается подкрасться незаметно, но их выдают скрипнувшие доски — он оборачивается мгновенно как кобра.
— Что, блять? — ощетинивается он. Реакция у старпома мгновенная, и прежде, чем Джим успевает просочиться наружу, он выхватывает кутласс — тяжелую саблю, отмечает Джим поверхностно, заточенную с одной стороны: и одного удара хватит, чтобы снести башку. Дальше подумать не получается, потому что Хэндс замахивается и надо срочно убраться из его радиуса поражения: Джим отпрыгивает в сторону.
Хэндс зло, протяжно ругается, из его речи можно разобрать только частое “чорт” и “блять”, и в конце этого непродолжительного бранного монолога наступает. Джиму удается отбить его удар каким-то ведром, деревяшкой, разлетевшейся в щепки, увернуться (дважды!), но в итоге спиной Джим встречает стену. Пытается ускользнуть, безуспешно; старпом делает стремительное движение навстречу, как кобра, прижимая Джима к доскам, а клинок — к их горлу.
— Что ты блять тут делаешь? — шипит он хрипло и оглядывается в сторону пушечного кубрика.
— Ищу тебя, паскуда, — огрызается Джим, — где команда? Где команда, baboso?!
Придурок!
— Кормят рыб, надеюсь, — выплевывает тот, но уже уверенно, — вали в кубрик!
— Вали в пекло, — скалится Джим, нервно сглатывая. Сталь сабли все еще упирается им под подбородок, и рука инстинктивно ищет нож. Ножа нет. Джим чувствует некую обнаженность, совсем не подходящую ситуации. Счет идет на секунды, и старпом вот-вот отрежет им голову.
Но секунды идут, старпом почему-то не двигается, и нервное ожидание превращается в ожидание нетерпеливое. В самом деле, что происходит? Джим дергается и готовится умереть как полагается истинному пирату — с оскорблением на губах.
— Какого хера вы устроили, — шипит, сдерживая желание плюнуть старпому в глаз, — отъебись, ты, сволочь!
Хэндс не отъебывается. Он переводит взгляд с кутласса на рукоять. Наконец, он еще раз странно оглядывается, вжимает лезвие плотнее и очень медленно, как будто ему перехватило горло, скрипит:
— Одно движение, и я тебя выкину за борт частями, — а потом вдруг кивает на дверь, — пиздуй обратно.
Заходить в тот же кубрик, где морда Айвана выразит злорадное “я же говорил” исход, хоть не самый паршивый, все же не желательный. Джим вырывается, но получает локтем в почку и приобщается к идее пацифизма — по крайне мере, пока не выходит разогнуться и вдохнуть.
Хэндс вталкивает их обратно. Оступившись мимо ящика, Джим валится в кучу каких-то тряпок, вскакивает, не сводит глаз со старпома и готовится к тому, что называется “la victoria o la muerte”, то есть победа или смерть. Старпом прожигает взглядом бесполезного Айвана, потом Джима и выплевывает:
— Капитан сказал оставить тебя на борту, — бросает отрывисто, — но отпиздить в случае чего я все еще могу. Не суйся.
— Твоему капитану рожу давно никто не чистил, — мгновенно отвечает Джим. Старпом меняется в лице.
Он коротко, без размаха, дергает ладонью, и Джим приземляется на колено. Каюта вокруг начинает сообщаться между полом и потолком в каком-то чудовищно быстром темпе. Вдобавок, во рту становится много крови. Джим придерживает пол каюты рукой, чтобы не убегал, и сплевывает — на этот раз буквально, — темной кляксой на доски.
— Попизди тут на капитана! — достигает слуха сквозь тонкий звон.
— Asqueroso, — шипит Джим бессильно, — сволочь, пошел вон!
— Айван, — Хэндс, вложив саблю в ножны, приказывает замогильным тоном, — еще раз выпустишь, пойдешь чистить якорь.
— Да, босс, — и хлопает дверь.
Наступает тишина.
— Мы стоим? — уточняет Джим для ясности.
— Стоим, — уныло отвечает Айван.
Что значит: якорь на дне.
Айван отходит к двери и впивается пальцами в свой топор. Джим сидит на полу и устало смотрит на задрапированную дорогим ковром пушку. Сюрреализм положения догоняет нервным смехом. Сраный ковер, который не лежит на полу, сраная пушка, которая ни разу не стреляла и сраный топор, который никто не в состоянии поднять. Поверх прочего, и Джим среди этих негодных вещей, неприспособленного к реальности окружения — как сломанный нож, не умеющий найти цель.
От смеха начинают болеть ребра. Потом к ребрам присоединяется нога, почка и горло. Адреналин засыпает, просыпается избитое со всех сторон, голодное тело.
— Ты чего? — для порядка интересуется Айван.
— Забей, — Джим медленно встает и обходит кубрик, пока не находит старое ведро, — и отвернись.
Они, как два идиота на этом корабле, слабо походят на пленника и стражника. Джим пристраивает ведро рядом с пушкой и примеривается, как бы аккуратно поссать. У Айвана уходят долгие секунды, чтобы осознать происходящее. Он кашляет и отворачивается. Джим задирает рубашку и поцарапанными пальцами ищет ремень.
Дверь скрипит. Айван переступает с ноги на ногу.
— Джим?
— Чего? — возясь с застежкой шанов, глухо отвечает Джим.
— Я выйду, ты не… Ну, знаешь, в окно не сиганешь?
Удивленно, Джим даже оборачивается.
— Не сигану, — говорит благодарно, — иди.
Айван выходит за дверь.
Они сидят так два дня: Айван сменяется Клыком, Клык — Айваном. С обоими скучно до смерти, и оба не сторожат Джима совершенно никак. Они перебрасываются ленивыми комментариями: погода говно, старпом мудак, капитан злой и страшный, еду готовить некому. Когда они сменяются, Джим получает воду и галеты. На третий день Джим обнаруживает в душе импульс заточить сраные сухари и пойти перерезать ими горло и Хэндсу и Тичу. На четвертый — себе. Среди прочего, вспыхивает и погасает ноющий под кожей порыв встать и рвануть убивать всех подряд, захватить корабль и искать команду — Олу, Люциуса, Роача и его удивительные булочки. Клык бормочет что-то успокаивающее, Джим посылает его на хуй двенадцатью разными выражениями и сваливает в противоположный угол. Клык выходит и через пару часов возвращается с каким-то свертком. Сует.
— На. От Френчи.
Так Джим узнает, что на этой сраной посудине, кроме них, есть еще один живой человек. В свертке оказывается апельсин. Джим пялится на фрукт долгие несколько минут, потом берет себя в руки и они с Клыком съедают апельсин целиком, капая соком на пол и облизывая пальцы.
— Ты че? — подозрительно спрашивает Клык, когда Джим начинает чесать шею. — Ты че? Чесотка? — и отодвигается подальше.
— Нет, — беззлобно отзывается Джим, убаюканные запахом апельсина, — аллергия.
— А нахрена есть было?
— Отвали.
И идет обливать растущие на руках пятна ледяной соленой водой.
На пятый день корабль заходит в какой-то порт и к вечеру из-за двери доносятся совершенно чужие голоса. Они с Айваном, как два (снова-таки) идиота, синхронно вскидываются и прислушиваются: нет, не показалось, ни одного знакомого.
— Набрали новое мясо, — отзывается Айван.
— Иди глянь.
— Не свинтишь?
— Не свинчу.
Айван нерешительно подходит к двери. Он оглядывается на Джима, но они просто пожимают плечами:
— Иди, вернешься — расскажешь.
Айван скрывается за дверью. Джим по сотому кругу обходит периметр кубрика, открывает окно. Они стоят в порту, за окном темнеют волны. Если очень хорошо сгруппироваться, можно выпрыгнуть и не убиться об воду. С другой стороны, Френчи тогда останется совсем один. С другой стороны: Джиму не поебать?
С третьей, — приходит грустное понимание, — не поебать. И окно закрывается. Решать проблему путем бегства было хорошо только тогда, когда бегство было вместе с Олу, и некого было бросать наедине с двумя психами. Джим обходит кубрик в сто первый раз. Когда Айван возвращается, они оба садятся на пол с одинаково унылым выражением лица и сидят до глубокой ночи. Потом Айван уходит.
Новая команда — новые охранники.
На шестой или седьмой день старпом решает отправить какого-то незнакомого матроса сторожить Джима вместо Айвана и Клыка. Новый матрос подходит к идее очень ответственно: стоит с мушкетом наперевес и угрожающе смотрит на Джима. На каждую попытку встать и пройтись Джима настигает окрик: “Стой, собака! Ходить не разрешалось!”. Джим, к тому времени дошедшие до кондиции легкого озверения, удушивает его подушкой через четыре часа.
Вечером тело незнакомого матроса стыдливо уносят. Остаток ночи проходит в одиночестве. Утром дверь открывает Айван и приносит, вместе с галетами, тарелку мелко нарезанного мяса, яиц и манго, пряно пахнущую специями и вином.
Желудок напоминает, что без еды долго не протянуть, тем более не выбраться. Не без презрительного взгляд на Айвана, не без недовольства, тарелку приходится принять.
— Ты это, — начинает Айван, — не злись. Ну, что матроса прислали. На корабле черт знает что, старпом сказал, хватит прохлаждаться, тебя и кто-то другой может посторожить.
— Чего ему от меня надо?
Айван задумывается. Деятельность не самая привычная, у него уходит несколько минут, за которые Джим вылизывает тарелку до чистоты.
— Ходить под флагом Черной Бороды, — неуверенно говорит наконец Айван, — как мы.
— Мгм, — хмыкает Джим, — хуй.
— Да ладно тебе. Может, они выжили.
— Может тебе заткнуться? — выходит совсем не так ядовито, как замышлялось.
— Может, — пожимает плечами Айван.
Они сидят молча. Потом он уходит, заперев дверь снаружи. А через несколько часов “Месть” снимается с якоря.
Новых тюремщиков больше не случается. Старые не приходят. Джим сидит в кубрике в одиночестве, отсчитывая дни по приносимым порциям еды (которые становятся все меньше), и по свету из окон. На десятый день они начинают разговаривать с пушками, подушками и тараканами. На одиннадцатый диалоги обретают причудливую красочность.
На двенадцатый Айван заходит не с тарелкой, а с мотком веревки. В ответ на удивленный Джимов взгляд, поясняет:
— Старпом сказал привести. А это, так, на всякий случай.
— Давай впереди, — предлагает Джим и протягивает запястья. Когда жгут обвивается вокруг рук, напрягает кулаки, чтобы обвязка была помягче. Но и Айван, надо отдать ему должное, мотает слабо, не всерьез, — чего ему надо?
— Там… надо, — выкручивается Айван, и добавляет, — новых матросов набрали кое-как, спешили. Что не день, то курят в трюме, то бьют кого, то еду испортили.
— Мгм.
С рукой Айвана на спине, на залитую светом палубу, под свежий бриз с солеными брызгами, Джим старается идти уверенно, но получается все равно медленно, как у черепахи. Лестничный пролет до каюты старпома долгий, как восхождение на гору.
Иззи-мать-его-Хэндс сидит на кровати без одного сапога. Голая нога в грязных бинтах с пятнами крови, трость валяется на полу. Он смотрит, как бешеный пес, которому сообщили о небольшой процедуре с использованием одной пули и одного пистолета и выглядит гораздо хуже, чем несколько дней назад. Джим, каютная крыса, после диеты из воды и галет, и то свежее; расправляет плечи и натягивает самый непроницаемый вид, в то время как старпом смотрит сквозь падающие на его лицо серые волосы.
— Эти два идиота, — мотает он головой в сторону Айвана и Клыка, — выловили вашего идиота.
С большим успехом бы мог говорить на французском. Джим пялится несколько секунд, суть не улавливает и переспрашивает:
— Что?
— Эти два идиота, — терпеливо, как умственно отсталому, поясняет старпом, — выловили вашего идиота Спринггса, которого капитан выкинул за борт.
— Сука, — бессильно выдыхает Джим. Информация доходит медленно, но неумолимо, и поводов отрезать голову Тичу становится на один больше.
Джим прикидывает, сколько будет, если к оставшимся в живых Siete Gallos добавить Эдварда Тича, старпома, Айвана и Клыка. Получается много. Айвана и Клыка, так и быть, приходится убрать — итого семеро. С чего начинали, к тому и вернулись.
— Выловили и держали у себя в каюте, — продолжает Хэндс, — пока он не начал блевать кровью. В порту они пытались выкинуть его на сушу, но, по причине непроходимого дебилизма, не смогли вынести из каюты, уронили, чуть не попались капитану, зато попались мне.
— Мм, — морщится Джим. Во всем рассказе есть одно несоответствие: с каких пор старшему помощнику Иззи Хэндсу не насрать? Давя язвительность, это и спрашивает.
— Пошли вон, — вместо ответа приказывает старший помощник парням. Когда дверь хлопает, он с ненавистью в голосе произносит. — Не твое дело. Работай на корабле. Забирай малахольного в свою каюту.
— Что с ним?
— В душе не ебу, — оскаливается, — не моя забота.
— Вы всю команду проебали, — Джима бросает вперед то ли толчок качки, то ли адская злость, — и Люциуса утопить решили. А теперь это не твоя забота?
— Куча отбросов, — шипит Хэндс, — это не команда. Вы и ваш отсталый капитан чудом пережили первые сто миль.
Без Айвана и Клыка, наедине, горячая волна ярости вспыхивает в груди. Джим оценивает ситуацию за мгновение. Вероятность получить по ебальнику очень высока, но дашь Хэндсу унизить их раз — он запомнит и не остановится. Нога сама делает шаг и находит чужую ступню в бинтах. Корабль кренится и помогает перенести на ногу весь вес. Хэндс орет.
Естественно, потом Джим валяется в углу кабины и кашляет отбитыми легкими. Из плюсов: старший помощник тоже валяется, скрюченный буквой зю, на полу возле кровати. Когда они оба перестают хрипеть, дрожать и трястись, наступает хрупкая пауза. За иллюминатором орут чайки. Волнуется океан. Джима вдруг пробивает на веселье:
— Попизди тут на капитана.
Хэндс поднимает голову и выражает сложную гамму из ненависти и удивления. Удивление порублено рваными кусками, зато ненависти отсыпано щедрой рукой, с горкой.
— Тех дебилов, которых ты называешь командой, — помолчав, говорит он, — высадили не в глуши, а посреди торгового пути. Там ни дня без кораблей. Кто-то да подберет.
— Это нихуя не меняет, — но все, что можно сказать дальше, это "они же верили Эду", и звучит это тупо даже в голове. Пират не может никому верить. В этом мире в принципе нельзя верить ублюдкам, не проверенным временем. Но они верили Эду, и это было так легко. Так зря.
— Да мне насрать, — отзывается Хэндс, — капитан Черная Борода не нуждается в инвалидах на борту.
— Да твой капитан и сам здесь нахрен никому не упал! — срывается Джим, а Хэндс мгновенно ощетинивается, как адский пес, пытаясь встать, но с первой попытки шипит от боли и только хватается за ножны сабли.
— Еще одно слово в сторону капитана, — угрожает он.
И что-то в его тоне заставляет Джима замереть у стены и внимательно присмотреться. Хэндс весь дерганый, с мешками под глазами, сыплет руганью, но неубедительно.
— Подожди, — на пробу забрасывает крючок, — что за херня творится?
И это не оскорбление, скорей любопытство: в самом деле, что можно натворить худшего, чем выкинуть всю команду на какой-то остров? Хэндс дергает щекой и поднимает глаза к потолку.
Каким-то чудом все, что он рассказывает, звучит как бесконечная ода великому капитану. И то, как капитан навел порядок на борту (Джим слышит: избавился от команды), как установил дисциплину (Джим квадратными глазами прослеживает жест к забинтованной ноге), провел ревизию в трюме (нашел ром), перестал есть и за неполные две недели трижды пытался атаковать испанский фрегат командой в три с половиной человека.
— Один и тот же фрегат? — уточняет Джим.
— Разные, — сообщает Хэндс с гордостью и отчаянием в равных пропорциях, — Черная Борода вернулся.
— Похоже, не тем, каким уходил, — резюмирует Джим, — хуй с вами. Сначала Люциус, потом мой нож, и только потом мы идем к Эдварду.
Хэндс раздраженно встает, роется в своем плаще, находит ножны и швыряет в Джима. Потом он поднимает трость, натягивает сапог и рычит:
— Пошли. Балласт сам себя не вылечит.
Джим закатывает глаза и двумя движениями выпутывается из веревки.
И они идут по тихо дрейфующей “Мести”, матросы отступают с их пути вправо и влево, и в лицо стараются не смотреть. Под палубой обнаруживается каюта Айвана и Клыка, в каюте — две койки, из-под одной из них Хэндс выковыривает человеческую тень, слабо напоминающую Люциуса. Тень белеет, синеет и издает невнятный звук. Старший помощник, не удовлетворенный таким ответом, вздергивает тень на ноги, обнаруживается, что стоять она не может совершенно — и плавно оплывает на пол.
— Сука, — выдают старпом и Джим одновременно, только Джим еще и бросается к лежащему.
— Что с ним? Били? Морили голодом?
— Сутки за бортом, — сухо бросает старпом, — и пару недель тут. Пристрелить милосерднее.
Полупрозрачный Люциус на ощупь оказывается кипяще горячим и насквозь мокрым. Он что-то стонет, улыбается фиолетовыми губами и отключается, причем отключившись, вытекает из рук как медуза.
— Клык и Айван поспят на палубе, — ультимативно рычит Джим, разрывает рубашку на тощей груди и прижимается ухом: обнаруживается хриплое бульканье и заполошный стук сердца, — я бы на их месте…
Не продолжает. Без мата остается только “...я бы на их месте сразу повесился”, но они все-таки Люциуса вытащили, так что получится неблагодарно. Хэндс что-то бормочет, потом бросает рваное: “Через пять минут у капитана” и исчезает. Мертвый вес Люциуса оттягивает руки. Одинокое сидение в кубрике на фоне грядущего плавания кажется пикником на взморье.
Джим перекладывает Люциуса на кровать, собирается с мыслями, собирается из кусков, выглядывает в окно. Выпрыгнуть бы…
И идет к Тичу.
А выходят из капитанской каюты они с Хэндсом в ногу, две злые суки, и неизвестно, как старпом, но Джиму срочно нужно выпить и кого-нибудь убить. Потому что это невыносимо.
— Куда? — хватает их Хэндс у мачты, ночное небо над головами сияет остриями-звездами. — Стоять!
— Отъебись! — Джим выворачивается, скользнувшим в рукав лезвием утыкается ему в жилет. — Ты все это время знал, что он поехал крышей! У него же ни одной связной мысли, блять, в голове! Что-то нес про месть, про испанцев и французов, и что завтра начинаем охоту! Какую в Господа Бога ебену мать охоту!?
Хэндс втаскивает их за шиворот в какой-то угол. Он возвышается, угрюмый, злой как тысяча чертей, и очень медленно цедит:
— Приказы капитана не обсуждать. Не пиздеть много. Одно лишнее слово — и твои два уёбка полетят за борт. Ясно?
— Интересно, — Джим, не впечатлившись, внезапно становятся спокойны, как штиль, — интересно, через сколько недель ты ебнешься, если никто не будет обсуждать приказы твоего капитана?
— Он теперь и твой капитан! — рявкает Хэндс с запалом.
— Я в курсе. И эта хуйня со мной происходит только из-за Френчи и Люциуса!
— Кому ты пиздишь? Кто будет оставаться на борту ради таких, как они?
И как будто тоже не оскорбляет, а искренне любопытствует.
Джим оглядывается на палубу и в голубом лунном свете почти узнает на палубе знакомые силуэты: Пит, Олуванде, Малыш Джон, Баттонс, кто лежит, кто сидит, кто возится в гамаке. Чайка покрикивает бестолково. Капитан Боннет читает на разные голоса. Малым ходом движется по тихому штилевому Карибскому морю эдакий Летучий Голландец “Месть”: корабль, населенный призраками. Джим пытается описать воспоминания одним словом, так, чтобы старпом понял, но слов таких нет — ни в английском, ни в испанском.
— Ты дурак, — и на ум приходит близкое к искомому, — это семья.
Старпом смотрит на Джима, как будто у них вторая голова выросла:
— У пирата нет семьи.
— У пирата может быть все что угодно, — зло выплевывает Джим, не понимая, как можно так тупить.
И уходит к чертовой матери с этой голой палубы, от осточертевшего старшего помощника, подальше от ненужной ностальгии, поближе к реальности: в камбуз, за едой и водой для Люциуса, потом в свою каюту, потом в оружейный, а потом — не утопиться бы.
Дни идут, тошные в своей непредсказуемости. Люциус почти не приходит в сознание, Джим день и ночь на ногах. Спать и негде, и некогда — ночами у капитана открывается третий глаз и вторая глотка, он выползает из своего убежища с бутылкой рома и требует немедленно догонять то ли показавшийся на горизонте бриг, то ли самого морского дьявола поднять ему со дна. Как-то раз под горячую руку ему попадается косой матрос. Наутро команда обнаруживает матроса висящим на рее прямо по центру грот-мачты.
Ночью вахтерствует Хэндс. Как только гомон стихает, Джим находит его под палубой. Он пересчитывает кур и мешки с крупами. Заметив Джима, сбивается со счета и начинает заново.
— За дело повесил? — единственное, что спрашивает его Джим.
— Нет, — сухо отвечает Хэндс. В подпалубной тени лица его не видно.
Однажды вечером Джим возвращается в каюту и обнаруживает, что дверь распахнута, а внутри в злой комок человеческих тел сплетены Френчи и какой-то тощий, грязный юнга. Френчи пинает юнгу ногами, юнга давит Френчи на горло и орет что-то речитативным матом. Джим захлопывает дверь, достает нож и обходит их по периметру. Думать приходится быстро, и первое, что приходит в голову, это членовредительство. Где-то на фоне хрипло и со свистом дышит Люциус.
Юнга быстро и метко бьет Френчи в живот кулаками и орет: “Капитан об этом узнает!”. Джим хмыкает. “Капитан обо всем узнает!” — орет юнга. О чем именно, неизвестно, но Джима и так все порядочно заебало, чтобы разбираться.
Утром юнга возвращается в лоно своих пиратских собратьев в растрепанной комплектации и трясущийся, как осиновый лист. На все вопросы он мычит, скулит и придерживает живот. Через время по кораблю распространяется слух, что товарищ Хименез не любит гостей в каютах и умеет управляться с ножом достаточно, чтобы в случае чего отрезать непрошеным визитерам хуй. Это они, впрочем, зря. До юнговского хуя Джим даже не добрались, так, порезали слегка прилежащую территорию, в качестве иллюстрации к лекции о необходимости держать язык за зубами. Отдать юнге должное — он и правда с тех пор не болтает, и куда не звали, не суется.
В каюте Джим остервенело стирает с пола кровь. Люциус лежит у Френчи на коленях. Френчи поет что-то протяжное, неторопливое, про белых акул в постели, китов-убийц, срывающих одеяло, чтобы впиться зубами. Когда Джим вслушивается в слова, начинает тереть сильнее.
Без стука заходит Хэндс. Оглядывает их компанию. Хмыкает, молча выходит.
Одной ночью Люциуса лихорадит. К рассвету Джим успевает поспать полтора часа и внутри их головы медленно что-то отмирает и тухнет. Оставив Люциуса, они выползают на палубу и принимают управление у Айвана. Через два часа на горизонте появляется чужой корабль, а у штурвала вырастает Черная Борода. От него разит виски и ужасом морских глубин. Он щурится туда, где море смыкается с небом, и говорит:
— Давай-ка за ним, Джим.
Хэндс спит. Айван и Клык где-то потерялись. Не выспавшись, Джим не доверяет себе наедине с Черной Бородой — внезапно капитан рождает в них жажду убийства с особой жестокостью. Джим кивает. Говорит:
— Оу-кей.
“Месть” меняет курс и течет к горизонту. Небо над ними самое невинное, безоблачная гладь, штиль мертвецкий, видимость идеальная. Они плывут туда, Господу известно куда, и Джим молча кроет капитана трехэтажным матом. У вражеского корабля штурман говно. Он гонит корабль по открытому морю прямиком в скалистые берега, обходит утес неумело, царапает обшивку. Джим тоже вихляет бортами, и постыдно счастливы, когда слышит стук трости и сиплый голос Хэндса.
— Куда идем, Черная Борода?
Эд молчит, нагнетает драму, потом указывает на корабль, который все же попал в окружение острых скал и сбавил ход.
— Загнали их, — улыбку Эда можно назвать только оскалом, — не уйдут. Там только весла сушить и на дно!
Старпом перенимает управление кораблем:
— Добычу не соберем, и абордаж не выйдет. Далеко ушли.
Черная Борода недовольно зыркает на него:
— Не ной, — щурится, — зато кракен получит новую кровь.
И правда — чужой корабль, не успев замедлиться, медленно натыкается дном на подводные рифы и кренится влево. С борта “Мести” видно, как матросы там носятся по палубе, то отвязывают тросы, то поднимают паруса. Раздаются выстрелы, потом в воду прыгают люди — первые дезертиры. Если доплывут до берега, смогут избежать смерти или плена. Джим случайно оборачивается на Эда и замирает: глаза у него совсем дикие, стеклянные.
— Иззи, — говорит он, — забей на этих. Разворачиваемся. Нам нужно еще. Нам нужно еще!
— Капитан, — эхом отзывается старпом. Джиму его немного жаль. Не слишком, так, для порядка.
— О любом корабле на горизонте сообщать, — припечатывает Черная Борода, — это приказ.
Хэндс открывает рот. Джим медленно наступает ему на ногу (здоровую) и говорит:
— Да, капитан.
— И кстати, Джим, — Эд как будто впервые их замечает. Но даже глядя прямо на Джима, он смотрит мимо, сквозь, — Джим, почему вся палуба в крови?
Ага, ну вся или не вся, а наследил-таки юнга. Джим ругается сквозь зубы.
— Матрос под руку попался, — говорит, — болтал много.
— Без моего приказа наказали? — ощеривается Эд. — И что он там такого болтал?
На самом деле не болтал, но угрожал, как только увидел Люциуса, и Френчи; и потом тоже. Глядя на него, Джиму очень точно пришлось осознать, что пара дней — и новость о больном мужике в их каюте разнесется по всему кораблю. Юнга щурил мелко посаженые глазенки и бесстрашно огрызался. Потом он заметил, что на нормальных кораблях бабы боцманами не ходят, и в ведерки не ссут — к тому моменту Джим уже слабо соображали и применили нож по тому назначению, которое указано в товарной упаковке.
И очень доходчиво объяснили, что еще одно неверное слово — и ходить юнге “бабой” до конца своих несчастных дней, в недокомплекте, и ссать в ведерко, и молиться морскому богу. Совесть их не тревожила. От них зависело выживание минимум двоих на этом корабле. Но для Тича это объяснение не подходило. Зато Тичу подойдет другое объяснение, и Джим уже его придумали, и господи боже, они сейчас выскажут ему все, что ему так давно надо высказать:
— Что капитан не знает, что делает. Что у него на лице сажа. Что он только пьет и вешает матросов. Что…
— Хватит, — Тич сгребает рукой за горло и давит к мачте, — заткнись, ясно?
Главное, не показывать страх. Главное, не показывать страх. Обычно Джиму не надо было себе напоминать: они мало чего по-настоящему боялись. Старпом был ядовитой змеюкой, Айван и Клык двумя громадинами без мозгов, и каким бы не был угрожающим противник, у Джима в рукаве холодный клинок. Но из глубины глаз Тича смотрела жадная пустота, бездушная смерть. Пахла она перегаром, старым потом и горем — таким абсолютным, что оно поглотило разум. И не было против неё ни одного оружия, известного человеку.
Когда Бонифации было двенадцать, они отправились с Нанни на пляж. Сначала было весело просто прыгать по камням, смотреть сверху на крабов, роящихся в песке, а потом она бежала дальше и дальше, где под водой песка уже не было, и нога соскользнула. Океан обнял холодными ладонями. Она ушла под воду с головой, закричала, хлебнула воды, а потом пришлось распахнуть глаза — чтобы понять, где низ и верх, куда плыть наружу.
Бонифации открылась бездна. Выглядело это так: вода вокруг груди и рук была светлая, зеленоватая, прозрачная. Чуть глубже, где барахтались ноги в туфельках, темнела плотная глубина, зеленый становился темно-зеленым, мутным, мрачным. А ниже, туда, куда смотреть было страшнее всего, океан становился черным. Не было дна, а если не было дна, не было и камушков на дне, мелкой рыбешки, крабов, не было медуз. Песка не было тоже. Под ногами разверзлась черная пустота и засасывала внутрь.
Бонифация очень быстро выучилась плавать. У неё была хорошая мотивация. На берегу, уткнувшись в грудь Нанни, обернутая теплым плащом, давясь соплями и слезами, она потребовала ответа: “Кто проживает на дне океана?”
На дне океана проживал Эдвард Тич.
Джим закашлялись, в глазах потемнело. Потом хватка ослабла, Тич что-то выкрикнул, кого-то оттолкнул — и свалил к чертовой матери, оставив на шканцах их с Хэндсом вдвоем.
Хэндс помолчал-помолчал и:
— Еще раз полезешь, когда капитан ко мне обратился…
Продолжения не следует. Джим ждет секунду, две, пять.
— И что?
Хэндс невидяще смотрит на тонущий корвет.
— Тогда и узнаешь, — наконец, говорит он, — но лучше не лезь.
Это было уже чуть более мирным диалогом, чем те реплики, которыми они перебрасывались, как ножами, ранее. Джим медленно и со вкусом вдыхает холодный соленый воздух, старпом молча держит колесо штурвала, на рифах затихают орущие моряки, над ними становятся громче крики чаек… Темнота с морского дна выглянула наружу, натворила бед и скрылась.
Потом старпом стал чаще пропадать. Не в смысле пропадать в своей каюте, там его не было (Джим проверяет), а пропадать из виду вообще. Как под воду уходил.
Джим поит Люциуса горячим горьким чаем и обтирает водой с уксусом. Люциус бредит что-то про члены и Пита, поворачивается к стенке и стучит зубами. Его лихорадит третий день, и Джим несколько раз рассказывает его неподвижному телу, что, мол, только посмей сдохнуть, baboso, я тебя лично зарежу, но никакого эффекта это не дает. В итоге приходится найти в трюме Френчи и усадить его в каюту к больному — сторожи, мол, все равно от тебя толку никакого.
И сбежать на мостик.
“Месть” плывет над туманным морем развалиной под парусами. Матросы орут, кто-то драит палубу, Клык тащит доски из трюма, низкорослый пухлый плотник клепает из них обшивку на борта. На грот-мачте колышется памятником ментальному здоровью незакрепленный рангоут, Джим вылавливает тощего растрепанного пацана, затрещиной отправляет его наверх — чинить, поправлять, затягивать плотнее.
Нельзя звереть. Нельзя. Хоть убейся — нельзя.
Ни капитана, ни старпома в обозримом пространстве нет. Полудохлый писарь в каюте загибается от пневмонии, или чего похуже. Джим бормочет под нос: “руины, руины, руины корабля” и с ненавистью смотрит на горизонт, молясь всем существующим богам, чтобы там не показался чужой флаг и не пришлось идти на абордаж.
Флаг, паскуда, показывается. Солнце близится к закату и вода красится в золото. Джим размышляет на тему царства небесного, кары Господней и прикидывает разницу между оной и тем, что учудит Эдвард, если узнает, что они пропустили корабль из-за их, Джима, неподчинения. Кара господня кажется далеким, недостижимым будущим, а едущая крыша Тича — осязаемой реальностью. Джим зовет Айвана, коротко приказывает держать курс и спускается к капитану.
Солнце близится к закату. Дверь капитанской каюты приоткрыта. Джим заходит без стука, думает позвать, но почему-то не открывает рта (ох, кажется потом, лучше б позвали). В каюте мрак, хоть глаза выколи, и где-то в глубине горят свечи. Джим делает шаг, второй, выглядывает из-за портьеры (не специально, не прячась, честное слово) и видит что-то, не предназначенное для их глаз.
В кресле раскинулся Тич. Он сидит к Джиму почти спиной, так что видна только черная копна волос, как щупальца, скользящая по его спине. Он что-то рычит, хрипит и матерится: Джиму на секунду кажется, что ему плохо, но так как им этого психа совсем не жаль, Джим остается стоять.
Правильно остается. Тичу не плохо, наоборот — очень хорошо. Рядом с креслом валяется чья-то черная трость, очень знакомая. Тич говорит:
— Ах ты ублюдок, — и его рука куда-то девается с подлокотника, — я тебе сказал, смотри, сука.
И выясняется, что хрипит не он. После ряда очень мокрых и грязных звуков рука Тича выныривает обратно в поле зрения. Он держит за волосы старшего помощника, как портовую шлюху. Губы у старшего помощника мокрые, по подбородку течет кровь и слюна. Старший помощник открывает глаза и смотрит на Тича взглядом застреленного животного — когда пуля уже прилетела, а сердце еще бьется. Смотрит, смотрит, и опускается снова — и снова давится.
Джиму становится в душной каюте очень и очень холодно. Джим против воли опускается в темные морские воды, небо смыкается над ними прощальными лучами и снизу на огромной скорости приближается темнота. Тич отталкивает старшего помощника, — теперь видно, что тот стоит на коленях, — и бьет его по лицу наотмашь с безразличной жестокостью. Старший помощник улыбается красными зубами.
— Ползи сюда, — приказывает Тич, шелестит шнуровка кожаных брюк, — быстро, сука. Тебе же этого надо?
Старпом кивает. Глаза у него мутные и совершенно слепые — иначе точно увидел бы, что Джим в углу очень сосредоточенно держится за лезвие ножа, как за последнюю соломинку. Это не сознательное желание, просто тело подсказывает: видишь такое говно — заводи руку за плечо и дай ножу сделать свою работу так, как написано на товарной упаковке.
Тело говорит: как бы ни было, ни один капитан такого творишь не-дол-жен.
Тело еще говорит: уйди.
Джим не может сдвинуться с места, остается прибитым к своему углу ледяной водой бездонного океана, как утопленник, как выживший в кораблекрушении (вспоминается, что четверть спасенных из воды умирают на суше). Им видно, как старпом неловко встает, хромает, стягивает брюки до колен, опирается на подлокотники, спиной к Тичу, заводит руку за спину. Эдвард впивается ему в бедра и дергает на себя, насаживая рывком. Слышится стон, полный боли. Но не понятно одно: почему? Тич хватает старшего помощника за волосы, заставляет откинуться назад, потерять равновесие. Он вбивается жестко, грубо, как животное, потом накрывает ладонью горло и жмет пальцы, — Джим рефлекторно сглатывает, помня тяжесть этой хватки, — и слушает хрипы, жадно поглощает чужую боль.
Джим думает: если старпом сейчас попросит его; если хоть одно “нет”, если хоть малый намёк, что это все не такая извращенная игра, не шутка, если он хоть немного хочет прекратить — нож сорвется быстрым росчерком, и на корабле станет на одного капитана меньше.
Это даже нельзя назвать капитаном.
Старпом поворачивает голову к портьере. Искаженное болью лицо, сжатые зубы. Вода смыкается над ними обоими, не оставляя пути отхода. В промежутке между этим и следующим ударом сердца старпом открывает глаза и смотрит, и видит. И видит Джима.
Быстро, стремительно приближается бескрайнее океанское дно с притаившимся монстром. Хэндс уже там, на этом дне, его нельзя вытащить, и непонятно, стоит ли.
Джим опускает сведенную судорогой руку и убирает нож.
Хименезу по праву принадлежит мастерство бесшумной ходьбы. Выносится из капитанской каюты самым быстрым ветром, который только существует, прямо на палубу, под темнеющее небо — а воздух долго не проталкивается в легкие. Долго. Пустой желудок вертится, как сраное колесо, небо кружится, корабль тоже не стоит на месте, доски пляшут под ногами волнами.
Под руку попадается плотник, что-то гундит на франко-английском. Джим шипит: “потом, отъебись”, слепо тащится к носу корабля, на маленький пятачок перед полубаком, где никто их не увидит и не приебётся с тупым вопросом. Там, в укрытии от любопытствующих глаз, под расцветающим звездами небом, Джим от души блюёт, перекинувшись через бортик. Долго стоит, вытирает губы, сглатывает кислую, горькую слюну разодранным горлом.
И только потом возвращается к штурвалу. Чужой корабль к тому моменту уже скрывается за горизонтом.
“Месть” ползет по ночному морю, как предвестница всего говна, которое только существует в людях, и флер говняного аромата режет глаза. Или ветер, ставший вдруг ледяным и северным, так бьет в лицо, что приходится то и дело вытирать щеки.
К полуночи на мостик выходит старпом. Джиму хочется сказать что-то о том, что случилось, потому что они ненавидят, блять, недоговаривать и молчать. Тишина между двумя людьми, которые умеют говорить ебучим ртом, но почему-то оба ссут начать неприятный разговор — самая смешная хуйня, которую можно придумать. Всегда говорили: ну так возьмите и поговорите, в чем проблема-то? Но вот они, на мостике у штурвала, и взгляд невольно цепляется за платок на шее старпома — и Джима пробивает отвращением без имени и адреса. И хочется съебаться подальше.
— Я спать, — кивает на штурвал. Старпом, нехарактерно молчаливый, смотрит на клубящиеся вдалеке облака. И чем больше они так стоят: Хэндс молча, а Джим никак не решившись свалить, — тем больше приходит странных, тупых мыслей.
Например: ему нравится такая больная хуйня или просто нравится Тич? Например: старпом ебнутый или это нормально? Ну, не поймите неправильно, не грубость в ебле, это-то как раз бывает нормально, а совсем другое…. Паршивая какая-то грубость, безжизненная. И то, как старпом это все принимал — вот тут он ебнутый, или так и надо?
Спросить никак невозможно: горло пересохло и село.
Джим отворачивается и уходит в каюту. Там кашляет Люциус. Из него выходят зеленые сгустки слизи. Френчи поит его чаем и кормит через силу. Потом Люциус лежит, мутными глаза обводит стены и потолок. Он весь — кожа и кости, острые скулы режут лицо надвое. Френчи затягивает все ту же песню — далась она ему?
Джим пристраивается в углу, кладет голову на бочку, обкладывается со всех сторон подушками. Подушки они притащили из оружейной палубы, потому что им с Люциусом они явно нужнее, чем пушкам. А еще, догоняет неожиданная мысль, подушка не помешала бы старпому. Если уж они с капитаном так развлекаются, под конец, когда все болит, уложить бы Хэндса в мягкое и теплое.
В этой мысли — ни одной пошлой ноты. Джим морщится от собственной сопливой сахарности и засыпает под звуки лютни и голос Френчи.
О, родной, напомни, что же сделал я?
И я просто пьян, а вокруг меня,
руины корабля
Плавание под флагом Тича похоже на участие в извращенном конкурсе. “Найди себе на сраку приключение” называется. Конкурсанты должны применить фантазию и справиться сами. Тем, кто не успел, помогает капитан. У него запасы фантазии обнаруживаются просто неиссякаемые.
Где мои булочки? — Кок не умеет печь. — За борт кока!
Куда делся боцман? — Под палубой с юнгой зажимается. — Никакой любви под моим флагом! — Но они не… — За борт боцмана! — Они просто тра-... — За борт обоих!
Что тут у нас, порох? — Эд, трубку… — Как ты меня назвал, собака? (недобрый прищур) — Капитан, уберите труб-... — Не смей мне указывать, что делать, сука!
Рифы по курсу. — Не сворачивать! — Напоремся. — Не ебет! — Потонем, блять. — Ты штурман, держи ровнее! — Я не штурман, капитан. — А кто блять штурман? — Ты его выкинул, мать твою, в понедельник! — Куда? — За борт, блять! — А ну закрой рот, псина! (хрипы и звуки борьбы)
Заходим в порт, капитан. — (унылое молчание) — Порт, капитан. Что-то особенное на рынке нужно? — (унылое молчание) — Капитан? — (молчание) — (молчание) — (молчание)
— Купи апельсиновый джем.
— От команды хуй, что осталось, — бормочет Хэндс, — надо набрать.
Джим стоит на кормовой палубе и устало ненавидит весь мир, это блядское море и больного Люциуса, без которого свалить никак не возможно. Хэндса тоже ненавидит: за круглосуточное ворчание, за недовольный ебальник, за то, как он дергает щекой, когда ему что-то не нравится, но по какой-то причине это нельзя озвучить.
Больше всего — за то, что он остается на этой развалине, по ошибке названной кораблем, и продолжает терпеть Эдварда, и называет его капитаном, и всерьез, кажется, в это верит.
— Пойди набери, — безразлично пожимают они плечами, — все равно он всех поубивает в следующий поход.
— Да блять, — отзывается Хэндс, — надо так, чтобы не поубивал. Тех набирали не глядя, лишь бы было, их бы и я поубивал.
Это он так успокаивает себя и совесть, понимает Джим. Что, мол, команда была говно, поэтому, что не понедельник — кто-то висел на рее, качаясь от утреннего бриза. Не потому, что у капитана борта протекают. Это команда говно. Вот и все.
— Я наберу, — наконец, говорит Джим, заранее проклиная себя, — но мне нужны деньги.
— Возьми, — говорит Хэндс. Спокойно говорит: знает, что Джим не свалит с кошельком хуй пойми куда. Знает, что Джим к этому корыту привязаны за руки и за ноги.
— Не на команду, — поправляет Джим, — на расходы.
— Так, блять, у тебя доля от добычи есть, — злится Хэндс, — продадим все из трюма, будет больше.
— Мне надо сейчас, а не “когда продадим”. Лекарства дорогие.
— Какие еще лекарства?
— У меня пацан в каюте загибается, — шипит Джим, — если ты забыл.
Хэндс изображает отчаяние человека, которому напомнили, что под палубой развелись крысы. Он достает кошелек и кидает весь Джиму — тяжело звякают монеты.
— Если он сдохнет, за тобой долг.
— Если он сдохнет, ноги моей тут не будет, — в тон ему отвечает Джим и сваливает с палубы.
Команда, которую в дурном угаре набрал Черная Борода, пока Джим валялись в обнимку с пушками, и правда ни на что не годилась. Тех, кого Тич не успел выкинуть за борт, повесить или застрелить, Джим решительно отправляет на берег, пожелав счастливо оставаться и больше никогда не приближаться к флагу “Мести”. Порезанный юнга сходит на берег последним: медлит, мнется, елозит.
Джим смотрит на него нетерпеливо.
— Что?
— Я… — тянет тихо, — пригодился бы вам еще, Хименез.
Ну вот, этого еще не хватало. Оклемался, зажил, решил плодить проблемы и дальше?
— Хочешь остаться на борту?
Кивает.
— Почему? — подозрительно.
Пацан жмет плечами. Видимо, ответ на такой вопрос требует большего запаса выражений, чем его в его словарном запасе. Джим в конце концов смотрит на берег, на корабль, опять на берег, и неохотно кивает.
— Не попадайся под ноги, baboso, — выходит не очень угрожающе, но доходчиво. Юнга довольно ухмыляется, бормочет какое-то “спасибо” и летит обратно на палубу, где сам, без тычков, находит, чем заняться — наверх, по-обезьяньи, лезет на рангоут собирать парус. Джим только качает головой: горе.
Но проблемы на этом не заканчиваются: где-то на небе открывается целый сундук, и они сыплются из него дождем. Не успевает Джим ступить на причал, откуда-то из-под земли вырастает сам Тич.
— Капитан, — бормочет Джим без особой охоты. Тич зарос щетиной, вымазал её в черном, и просто ужас как смешон. Пустой взгляд сегодня украшает нотка веселья. Сочетание, не обещающее ничего хорошего.
— Джим, — нездорово хмыкает Тич, — Джим. Вот что, Джим. Слушай, Джим. Ты теперь часть команды, — и тяжелую лапу на плечо кладет. Перегаром несет за милю, это теперь естественный его аромат, — значит, как часть команды, надо тебе выглядеть. Ну, как команда. Ясно?
Яснее некуда.
— Купить кожаные штаны, капитан? — с предвкушением бесполезных трат спрашивает Джим.
— Да, — у капитана улыбка режет лицо наискось, — да, кожаные штаны. И кожаную куртку. И кожаное… все! Посмотри на Иззи!
Джим послушно смотрит на “Иззи”. "Иззи" сиплыми криками сгоняет юнгу с мачты и распоряжается, куда выносить из трюма награбленное. Айван и Клык, нагруженные тюками, деловито переваливаются с ноги на ногу. "Иззи" орет, чтобы они несли осторожнее. Клык спотыкается на мокрых досках и с грохотом валит свой тюк, содержимое разлетается: какие-то коробки, шкатулки, фигурки. "Иззи" разражается трехэтажным матом. Тич глухо и жестко ржет. Джим ищет в себе христианскую добродетель по имени “смирение”.
— Да, капитан, — находят они вместо добродетели, — новая команда будет к вечеру.
— Новая команда, — задумывается Тич, — это хорошо. И чтобы кок умел печь. Обязательно.
Команда набиралась медленно и со скрипом. Фигуры множились, топтались, шептались и толпа в таверне не редела, а наоборот — уплотнялась. “А правда, что Черная Борода подписал Акт Милосердия?” — Нет, не правда, наглые слухи. — “Правда, что за его голову дают награду?” — Правда, он же самый жуткий пират всех времен. Что умеешь? Булочки печешь? Врач?
И так далее. С горем пополам к вечеру набралось с десяток человек. Джим выползли на улицу, уставшие как собака. Остаток времени, до темноты, пришлось таскаться по всяким захудалым ларькам, выбирать кожаные, черт бы их подрал, штаны, и какую-то жилетку. Воспользовавшись моментом, купить пояс с несколькими ножнами под ножи и коробку, полную банок апельсинового джема.
Побродив еще около получаса, Джим догадывается забрести вглубь рынка, найти торговца всякими травами и амулетами, припереть к стенке:
— Кашель лечишь?
— Лечу! — с энтузиазмом. — Кровопускание, прижигание, фекалии домашнего скота?
— Какие, блять, фекалии? Лекарства есть?
И выяснилось, что вдалеке от монастырской жизни, полной умных книжек и медицинских настоек на травах, пиратский мир живет просто и безыскусно: пока Джим роется в кошельке, выуживая половинку серебренника, торговец рассказывает, что грудной кашель надо лечить путем принятия внутрь морской воды со ртутью, отвара крапивы и выпускания дурной крови из живота.
— Вот уж спасибо, — не без иронии бормочет Джим, передергиваясь от красочного описания лечебных процедур, — дай глянуть, что у тебя за травы.
Вышло негусто: солодка да мята, листья гуавы и апельсина, пара мешочков альбиции. Джим, в душе не ебущие, что из этого от чего лечит, просто совали нос во все коробочки, улавливали знакомые запахи. Наконец, запахло чем-то сладко-приторным, и сразу вспомнилось детство, тяжелая голова, хриплый кашель, и Нана подносила отвар ко рту: “пей, — говорила, — пей скорее”. Кошелек легчает на пару монет, и на корабль они возвращаются, изрядно измотавшись.
Новая команда была одобрена единогласно. То есть единственным голосом — капитанским. Новый кок отправлен печь булочки. Новый юнга получил приказ сообщить старпому, что к отплытию готовы. Новый рулевой полез было на мостик, но был изгнан Джимом, которые за недели плавания наловчились управляться со штурвалом и расставаться не планировали.
Новый юнга вернулся и сообщил, что старпом очень занят, на него орет капитан, и отвлекать его сочтено действием опасным. Нового юнгу зовут Оливер. Джим передает штурвал Айвану, берет Оливера за шкирку и они дружной компанией идут под палубу, с приказом всем попавшимся собираться внизу, если нет срочного дела, для инструктажа.
Под палубой висят гамаки, на полу подушки. Новая команда валится под стенки, справа и слева, кругом садится у бочки, на которой Джим чувствует себя старой и очень потрепанной курицей.
— Джим Хименез, — сообщает.
Вразнобой доносятся имена и клички. Джим слушает, потом прерывает.
— Хорош, не запомню всех. В любом случае. Вам типа повезло: Черная Борода и все такое, но не думайте, что тут радужная и веселая жизнь. Несколько правил. Первое: никакой ебли на борту.
Загомонили. Недовольны. А прошлый боцман, думаете, был доволен?
— Не обсуждается. Правило второе: в каюту старпома, капитана или мою не входить. Никогда. В принципе.
Новый юнга, он же Оливер, угукнул, и остальные понемногу закивали. Может, будет толк.
— Правило третье, — и Джим задумчиво вертит нож в пальцах, — не дайте себя убить до следующего порта.
Пиратская жизнь — недолгая штука. Если не попасть в шторм, не проиграть в бою испанцам, смерть могла настигнуть в образе цинги, оспы и сифилиса. “Месть” среди прочих тупых способов умереть предлагала еще один аттракцион: разозли капитана Тича.
Джим это не упоминает, хотя язык чешется.
— Мой совет, — замечает негромко, когда гул голосов поутих, — слушайте старпома, и не суйтесь туда, куда не зовут.
— Старпома? Это тот, который Иззи, что ли? — доносится из угла. Там сидит какой-то страшный, волосатый матрос, и Френчи за его плечом хихикает, сжимая лютню. Сплетники ебучие — и дня ведь не прошло.
— Старпом Хэндс, — прохладно поправляет Джим, — после капитана ваш царь и Бог.
По скромному мнению Джим, Хэндсу до царя и Бога так далеко, как Тичу до ментального здоровья и стабильности. Старпом, бешеная псина, только лает да рычит, ну и с кутлассом управляется мастерски (Джим завидует тихо). Но если команда смеется над старпомом — судно можно сразу опускать на дно, поэтому Джим решительно и твердо говорит себе, что как бы не тошнило их от Хэндса, он по какой-то случайности оказался среди этого сумасшедшего сброда самым адекватным человеческим существом. А значит, его репутация должна быть хоть немного выше остальных.
Для всеобщего, так сказать, выживания.
— Тут слухи ходят, — встревает в размышления все тот же патлатый, с золотым зубом, нагло блестящим в широком рту, — что ваш старпом от качки блевал. Это что ж за пират?
И смех сыплется со всех сторон градом. Джим дергает рукой, вспышка стали чертит воздух со свистом и втыкается в бочку в двух сантиметрах от уха матроса.
Гогот обрывается. Весь десяток мужиков переводят взгляд с матроса на Джима, и обратно, то ли злые, то ли встревоженные. Рукоять ножа подрагивает по инерции.
— На старпома не пиздеть, — припечатывает Джим устало, — он по морю прошел больше, чем вы все вместе взятые. Вопросы?
Вопросов не оказывается. Матрос долго вытаскивает нож из бочки, сует Джиму рукоятью вперед. Кто-то шумит на фоне приглушенными разговорами, кто-то зажигает трубку, пускает вверх изящные кольца дыма. Джим поднимает глаза на замершего матроса с ножом в руке, а у того взгляд куда-то им за плечо, и странное выражение на лице. Потерянное выражение, что ли.
Приходится обернуться. За плечом стоит старпом. Джим чертыхается: вот, теперь еще подумает, что Джим его защищают, а ведь он им на хрен не упал. Но чего сказано, обратно не заберешь, и приходится кивнуть, проходя мимо, и надеяться, что этот день не всплывет.