Work Text:
Он выходит из-под тени деревьев и в первый момент щурится и подозрительно принюхивается. Солнце палит, облака не движутся, воздух зыбкой стеной дрожит на краю взгляда. Стрекочут кузнечики. Где-то в тени совсем рядом невидимо и прохладно журчит вода, спускаясь к реке внизу. Ему сразу хочется пить – смыть горечь той отравы, которой его напоили в Архиве, – но он помнит предупреждение и не идет на звук.
Тут он видит человека в маленькой беседке на берегу реки, забывает обо всем остальном и спешит к нему.
Из беседки открывается вид на реку, водопад и соседние горы – восхитительный, но как будто смазанный дымкой. Выше по склону скромный дом – приют отшельника, от него к беседке спускаются некрутые широкие ступени. Все это вместе походит на картину на шелке кисти знаменитого художника, та же прозрачная зыбкость. И человек на берегу кажется частью картины.
Когда он подходит ближе, то видит больше подробностей. Беседка выглядит совсем как обиталище мужа ветра и потока: в углу на жаровне ждет чайник, на столике разложены бумаги, книги и растерта тушь, но их владелец, то есть сяо Шу, конечно, выдвинул подушки из-под навеса и сидит на самом солнцепеке – греется. Светлое простое домашнее платье, волосы схвачены лентой. В самом деле отшельник. Выглядит он, конечно, не как сяо Шу, а как советник Мэй, но гость не может про себя называть его иначе.
Тут сяо Шу поднимает голову, замечает Цзинъяня, ахает и прижимает ладонь ко рту. А затем начинает смеяться.
Цзинъянь недоуменно оборачивается – что тот такого увидел – и тут тоже наконец замечает очевидное. Хвост.
– Вот же лисий сын! – рявкает он, чувствуя, как шерсть на загривке встает дыбом. Он переступает лапами, пробуя рассмотреть себя получше, и несколько мгновений крутится, как детский волчок, на одном месте, не способный остановиться, отчего сяо Шу, ясное дело, веселится еще больше.
Но делать нечего, ему не показалось, хвост и в самом деле его. И хвост, и лапы, и все остальное. Голос тоже его, но из-за устройства пасти звучит отрывисто, как лай.
– Лис и сын лисы! – продолжает кипеть Цзинъянь, когда ему удается остановиться. – Почему он не предупредил?
Сяо Шу дрожащей от смеха рукой ставит на поднос чашечку.
– Он мог и не знать, что так будет.
– Конечно. Мог, – подтверждает лис, ни мгновения в это не веря. Хвост метет по траве туда-сюда с очевидным негодованием. Он замечает это, снова оборачивается и смотрит на хвост с ненавистью.
– Ты зря, тебе очень идет, – сяо Шу промокает глаза рукавом. – Я бы даже сказал, тебе он прямо необходим. Просто не знаю, как ты без него обходился прежде.
Он не выдерживает и снова закрывает лицо рукавом, похоже, не в силах остановиться.
Лис ощеривается, но смех у сяо Шу сейчас такой непривычно живой и искренний, что принц, то есть лис, смиряется. Ну хвост. Ну лисий. Темно-рыжий, с подпалинами, красивый даже. Разве что ростом его владелец скорее с крупную собаку. Лис не знает, существуют ли другие такие же, как он, в лесах вокруг Цзиньлина, но если его друга это не смущает, значит, и ему сойдет.
Он подходит ближе, отчего-то не решаясь броситься к сяо Шу со всех ног. Может, оттого что лакированный пол выглядит слишком скользким, и лис боится, что его снова закрутит на месте. Так что он садится на траву в паре шагов от беседки, досадуя, что способен думать сейчас о такой ерунде.
Сяо Шу замечает его заминку и сам придвигается к нему. Вблизи он уже не выглядит прозрачным, скорее выцветшим – черновой набросок на рисовой бумаге, неуверенный и небрежный, и даже полуденному солнцу не под силу выдать его за здорового человека. Особенно когда смех в нем иссякает и лицо вновь становится серьезным.
– Я бы все равно тебя узнал, – говорит он уже другим тоном, тоже вглядываясь в гостя. – Глаза не изменились. Такие же. Карие… – прибавляет он, как будто его друг сам не знает, какого цвета у него глаза. Сяо Шу ненадолго замолкает. – Здравствуй.
– Здравствуй, – отзывается лис. То ли от непривычной к человеческим речам гортани, то ли от чего другого слова застревают в горле. – Как… ты?
Сяо Шу пожимает плечами.
– Я здесь, – он разводит руками, охватывая ими склон горы, берег и дом – и тут же с недовольной гримасой прижимает ладонь к ребрам.
– У тебя что-нибудь болит? – спрашивает лис, вскакивая.
Лицо сяо Шу смягчается.
– Нет, – лис смотрит недоверчиво, и он прибавляет: – Почти.
– Хорошо, – кивает лис, снова садясь.
Оба замолкают, и паузу между ними заполняет голос воды и стрекот кузнечиков.
– А… ты? – снова говорит сяо Шу, и его голос звучит так, словно ему тоже что-то мешает говорить. – Как ты?
У лиса не получается пожать плечами, и он просто неопределенно взмахивает хвостом.
– Как-то.
Сяо Шу смотрит на него очень внимательно.
– Расскажи, что случилось. Пока… меня не было.
И лис рассказывает. Короткими, обрывистыми фразами доклада – он помнит про время, да и длинно говорить все же лисам непривычно. Как родился сын, как заболел отец. Как они воевали с Дунхаем и Великой Юй и как заключили мир с теми и с другими. Какие законы он успел представить на подпись, а какие отправил министрам доработать. Сяо Шу кивает, вроде бы он доволен. Только пару раз хмурится в конце и даже хочет что-то посоветовать, но в последний момент передумывает.
– Значит, пока все хорошо, – говорит он, когда лис выдыхается и заканчивает.
– Да, хорошо, – подтверждает лис и отворачивает морду. Ему вдруг становится до тошноты тоскливо. Сяо Шу, конечно, замечает, потому что он всегда такое замечает, и хмурится, и лис тут же мысленно дает себе пинка. Ты не за жалостью пришел.
– А чем занят ты? – спрашивает он, чтобы отвлечь сяо Шу на другое. И тот, похоже, все-таки из жалости, поддается на уловку.
– Сплю. Читаю. Пишу, – сяо Шу снова пожимает плечами; у него это получается определенно лучше, чем у лиса. – Играю, – он кивает в сторону стола, и тогда лис замечает среди бумаг доску и камни: видимо, их хозяин разыгрывал партию, взяв в противники духа соседней горы.
– Тебе тут не скучно?
Сяо Шу насмешливо щурится.
– «Полный покой, или я посажу тебя на цепь и научу лаять», – цитирует он, и лис уже слышал в Архиве достаточно, чтобы узнать источник цитаты. – Не тревожься. У меня большой опыт. Я умею себя занять. Да и я здесь всего… неделю? – они смотрят друг на друга, одновременно вспомнив, сколько событий успело уложиться в рассказ лиса, и сяо Шу задумывается, будто удивленный, что это не пришло ему в голову раньше и что он не способен сейчас собрать мысли так же легко, как прежде. Потом кивает. – Ясно. Поэтому он очертил границу и сказал не уходить далеко... Это чтобы у него было больше времени. Он все-таки надеется…
Сяо Шу замолкает, рот его дергается, как у раненого, который неловко повернулся во сне. Он отворачивается и несколько мгновений глядит на горы, потом договаривает:
– Но, похоже, он боится не успеть.
В этот момент на солнце надвигается облако. Лис вздрагивает.
– Если только он в самом деле ищет, – вырывается у него из пасти, прежде чем он успевает подумать. Совсем не то, что он хотел сказать, а то, что болело, и драло горло, и скребло сердце когтями. – Если он действительно надеется. А не просто тянет время, чтоб не признавать поражения или чтобы подольше…
– Сяо Цзинъянь! – голос сяо Шу звучит как хлыст, и лис пятится, но порыв его друга почти тут же гаснет. – Это… просто недостойно. Он и так делает больше чем нужно. По правде говоря, – добавляет сяо Шу и наконец глядит лису в глаза, – дело не в нем.
Сердце у лиса падает.
– То есть… это ты не хочешь, – уточняет он угрюмо, хотя ответ очевиден.
– «Просто протянуть подольше»? Ни на что не годной тряпкой в углу комнаты? Зачем? – в лице сяо Шу пробивается что-то настолько неподдельное и ранящее, что лису стоит труда не отвести взгляд; сяо Шу отводит его первым. – В конце концов, – он пожимает плечами, – главное я успел. Мог бы, конечно, больше…
– Да разве в этом дело! – рявкает лис и тут же осекается, хотя слова так и клокочут в горле. Ты не прожил того, что прожил он. Тебя даже рядом не было.
Сяо Шу смотрит на него с сожалением, и от этого лису становится совсем тошно.
– А что тогда… лекарь? – спрашивает он первое, что приходит в голову, чтобы разговор не загас, пока он поймет, что ему делать с услышанным.
– Он знает, – говорит сяо Шу тихо. – У нас… уговор. Я обещал не торопиться. Он обещал не удерживать, если поймет, что способа нет. Он не лжет о таких вещах. Судя по его виду, он едва спит, значит, действительно ищет. Он держит слово.
– А ты… держишь? – спрашивает лис и ненавидит себя сейчас, но времени слишком мало, чтобы говорить обиняками.
Глаза сяо Шу вспыхивают.
– Я заслужил этот вопрос, верно? – говорит он без улыбки. – Я… плачу долг. Как умею. А задолжал я сильно… – он снова глядит на горы, словно подсчитывая в уме, сколько именно. Потом спохватывается и добавляет строго: – Ты этого не слышал. Не стоит кормить его самомнение, оно и так, хм, упитанное.
– Да уж, куда больше-то, – бурчит лис себе под нос, не сдержавшись.
Сяо Шу улыбается краем рта.
– И сколько раз я говорил вашему высочеству не судить о людях по внешнему впечатлению?..
– Три кувшина, – не сдается лис. – Подряд. И это только те, что я видел. И это еще не всё, что я видел, – добавляет он обвинительно.
Он набирает в грудь воздуха, чтобы рассказать в красках обо всем сомнительном и неподобающем, что успел заметить в Архиве, пока истирал подошвами сапог полы в приемной молодого господина Линя: обо всех его подозрительных гостях, начиная с девиц в роскошных мехах, с острыми личиками и развязными речами, или слишком веселого монашка, который пах как весь аптекарский шкаф его матери и принял принца за дерево, до совсем уж откровенных молодчиков из цзянху и торговцев крадеными редкостями… Но сяо Шу обрывает его, коротко и устало:
– Прекрати. Он знает, что делает. И если б это было его сутью, тебя бы здесь не было. И меня бы – тоже.
Да, его советник знает, куда бить.
– Сяо Шу, я… понимаю, что он для тебя сделал. И я, конечно, благодарен, но… – Сяо Шу смотрит на него с выражением, и лис окончательно теряется в словах. – Хорошо. Остановимся на том, что я ему просто благодарен.
Сяо Шу кивает, как учитель, наконец добившийся от ученика верного ответа, но взгляд у него рассеянный, и мыслями он, похоже, далеко. Сердце лиса сжимается. Он выпрастывает нос из меха и вопросительно глядит на место рядом с сяо Шу.
– Можно?
Тот кивает. Лис торопливо подходит, пока он не передумал, укладывается рядом и, помедлив, кладет голову сяо Шу на колени. Сяо Шу не возражает. Он задумчиво гладит лиса по голове, почесывает за ухом, потом просто запускает пальцы в мех, как в муфту. Пальцы у него не горячие и не холодные, а какие-то сухие, как крылья бабочки. Значит, он хотя бы не мерзнет... Это хорошо.
Лис вытягивает морду и прикрывает глаза. Сяо Шу скоро надоедает сидеть неподвижно, и лис не видит, а скорее угадывает, как тот тянется сорвать травинку – разумеется, чтобы пощекотать лису морду. Лис морщится и дергает ухом, но глаз открывать не хочет. Его клонит в сон. Солнце вышло из-за облака и палит с прежней силой, кузнечики стараются как не в себя, и он бы в самом деле уснул, но где-то в траве неприлично громко (просто до дрожи в лапах) шуршит полевка. Запахи и звуки вообще очень отвлекают. Лисьими ушами он тоже слышит больше, чем человеческими, но запахи... Пахнет всем подряд: травой, будущей добычей, бумагой, тушью, нагретыми досками, пылью. Только от сяо Шу почему-то не пахнет ничем. Странно. И почему он не слышит…
Лис, щурясь, приоткрывает один глаз.
– Сяо Шу.
– М?
– А ты настоящий?
– Чтооо?
Ухо пребольно дергают, выкручивая, как ослушнику на уроке. Лис отдергивает голову и скалится, в самый последний момент удержавшись от того, чтобы цапнуть.
– Цзинъянь...
Тот смущенно утыкается мордой в рыжий мех. Да, у хвоста определенно есть свои преимущества.
– Извини, – бормочет лис невнятно. – Если обидел. Я не хотел. Но…
Он вдруг тянется мордой, прижимает ухо к груди сяо Шу и прислушивается. Это застает сяо Шу врасплох, но он не отталкивает лиса – просто ждет и не двигается.
– Вроде бы ты дышишь, – говорит наконец лис с сомнением.
– Конечно, я дышу! А также пью, ем – и все, что из этого следует, тоже. Предъявить тебе эээ доказательства? Здесь недалеко.
Сяо Шу очевидно уязвлен и выглядит сейчас очень даже живым. Он возводит глаза к небу («Только посмотрите на него!»), но потом остывает и задумывается.
– Значит, доказать твоей упрямой голове, что я Чжуан-цзы, а не бабочка. Хорошо… – сяо Шу прикусывает губу, потом улыбается. – Помнишь, мы стянули у евнуха Сяня ларец с нефритовыми жезлами, я спрятал их во дворце и никому не сказал где? И мы поспорили, что даже ты не найдешь? Ты ведь так и не нашел?
Лис от неожиданности фыркает: он об этом давно не вспоминал.
– Нет.
Он представляет, как, вернувшись, выстраивает слуг и отдает приказ о поисках – и выясняет, что лисий смех больше всего похож на тявканье. Сяо Шу улыбается снова.
– И если я скажу тебе, где они?..
Лис, воодушевляясь, вскакивает на лапы, но тут же снова ложится.
– Я могу решить, что догадался сам, во сне. Или их уже давно мог найти кто-то другой.
– Никто не мог, но… неважно. Ты прав, – сяо Шу кивает и одобрительно ерошит его загривок. Лис жмурится. – Значит, нужно что-то еще. Что-то, о чем ты никак не мог узнать, зато знают и смогут подтвердить другие...
Лис с сомнением приоткрывает глаз.
– Совпадение. На самом деле я слышал, но забыл. Ты всех подговорил. Да мало ли.
– Буйвол, – бормочет сяо Шу, снова возводя очи к небесам, и делает вид, что хочет щелкнуть лиса по носу. Тот в ответ скалит зубы и делает вид, что хочет цапнуть его за палец. – Хорошо. Я что-нибудь придумаю. Обещаю. К следующему разу я сумею тебя убедить.
– К следующему разу? – говорит лис, стараясь не выдать, как сильно он готов вцепиться зубами даже в призрак надежды. – Хорошо. Я буду ждать.
Он снова кладет голову ему на колени, вдруг поняв, что устал говорить. Даже шевелиться и то, кажется, устал. Солнце его все-таки догнало. Ему снова хочется пить, шум родника даже будто становится ближе. Лис думает о воде, холодной текучей воде, прозрачной, искрящейся на солнце… «Ничего не ешьте и не пейте, иначе забудете проснуться», снова вспоминает он, но жажда так сильна, что лис почти готов забыть про напутствие, когда на траву падает новая тень, и он слышит голос:
– Ваше высочество, пора. Время.
В отличие от принца молодой господин Архива выглядит и здесь совершенно обычно (как будто его выдернули в этот мир скорбей из очень приятного сна, но что ж поделаешь). Хвоста, во всяком случае, не видно, но лис ни мгновения не сомневается в его наличии.
– Уже? – говорит сяо Шу капризно и тут же явно жалеет, что подал голос.
– А ты, – веер утыкается в грудь сяо Шу, – немедленно ушел с солнцепека. Смерти моей хочешь, бессовестный? Живо! Нет. В дом! – почти рявкает лекарь, когда сяо Шу пробует скрыться от его гнева в тень беседки, и только гордость не позволяет лису прижать уши и тоже куда-нибудь скрыться.
Сяо Шу вздергивает бровь, но покоряется. Он тянется собрать бумаги, однако под строгим взглядом оставляет все как есть и идет к лестнице. Встав на первую ступеньку, сяо Шу оборачивается к лису.
– До встречи, Цзинъянь, – говорит он, и непонятно, улыбается он или нет.
– До встречи, – отзывается лис.
Лис, не отрываясь, следит, как сяо Шу поднимается по лестнице, медленно, со ступени на ступень. На середине он останавливается передохнуть и снова оборачивается к ним.
– Чэнь! – зовет он. – К тебе у меня тоже разговор.
Лекарь изо всей силы мотает головой.
– Не слышу! – и для верности показывает на уши. Потом прикладывает руки ко рту на манер глашатая и снова кричит:
– Лекарство на столе! Вернусь – проверю!
Сяо Шу тоже качает головой, мол, не слышно, пожимает плечами и делает новый шаг.
– Угрожать мне вздумал, – бормочет лекарь, пока лис провожает сяо Шу взглядом. Лекарь некоторое время смотрит в ту же сторону, пока его подопечный не оказывается у входа в дом. Затем встает на колени и кладет на шею лису ладонь. Голова лиса тут же тяжелеет, он пробует бороться, но стоит ему приподнять морду, как ему размыкают пасть и проталкивают в нее сладковато-горький шарик. От неожиданности он давится, задыхаясь, тогда пальцы лекаря пробегают по его горлу, лис судорожно сглатывает, и горькая пакость проскальзывает дальше.
– Пора, – повторяет лекарь.
В глазах темнеет, все звуки разом становятся громче, но голос воды перекрывает их и наконец заглушает все.
– …Спокойно, спокойно!
Он не просыпается, а скорее выныривает из сна, как пловец, у которого кончился воздух. Его вскидывает на постели, он задыхается, хватаясь за пустоту, весь взмокший, и дышит так, будто карабкался на гору Ланъя с самого ее подножия. Но та же тяжелая ладонь удерживает его и заставляет снова лечь.
Лекарь Линь некоторое время держит ладонь на его груди, успокаивая и легким нажатием подсказывая ритм вдохов и выдохов. Когда дыхание принца становится ровнее, он зажимает его запястье и слушает пульс, кивает сам себе и только тогда дает ему свободу. Принц немедленно пробует сесть.
– Где?.. – сипит он. Хотя пот заливает глаза, в горле совершенно сухо.
Вместо ответа лекарь подает ему чашу с питьем. Принц почти выхватывает ее у него из рук, даже не спрашивая, что это, и, кашляя, пьет.
– Просто вода, – отвечает тот на незаданный вопрос, – и чем больше, тем лучше. Теперь можно. Есть пока не даю, но пить можете сколько угодно.
В покоях Архива прохлада и вечерняя тень, в окна дышит осень. Где-то точно так же бормочет вода источника, может, того же самого, невольно думает он – так схожи их прозрачные голоса – но теперь принца не тянет немедленно его найти. Курильница в виде горы, прежде бывшая у изголовья, теперь сдвинута к дверному проему, чтобы дым уходил из комнаты. Молодой господин Линь тоже оглядывается на нее и, видимо, для верности решает набросить на нее чей-то старый халат.
Принц выпивает чашу до дна, и молодой господин Линь тут же наливает новую. Ее принц осушает до половины. Пока он пьет, его взгляд блуждает по комнате и упирается в роспись на ширме у дальней стены. И он узнает горы, которые видел из беседки.
Острая, как в детстве, обида жжет глаза, он жмурится, давя слезы, и прячет лицо в чашу. Допивает воду, вдруг ставшую горькой. Фальшивка, грубая изнанка, скука разгаданного фокуса... Всего-навсего.
– Где он? – выговаривает принц, когда больше не может прятаться и молчать. – Он был здесь? Где он… на самом деле?
В земле?
Лекарь забирает у него из рук пустую чашу.
– Вашему высочеству стоило бы спросить «когда», – отвечает он не сразу. – Время – большая река, и у нее много притоков. Одни текут быстрее, другие медленней…
– Хорошо… В таком случае – когда? Когда его время совпадет с нашим… С моим, – поправляется он. – Молодой господин Архива ведь может попасть туда, когда вздумает?..
– С нашим, – твердо поправляет его тот. – Вашим. Моим. А также Фэй Лю, княжны Му, генерала Мэна, всего союза Цзянцзо… Время там течет медленно, но это не значит, что оно не течет вовсе. Что перемен не наступает. И я ищу способ обратить их вспять. Или, – лекарь наклоняется ближе, постукивая веером по ладони, – принц полагает, что я способен его там оставить? Одного? Только для себя, как жука в коробочке? – он наклоняется совсем близко. – И все, о чем его наследное высочество сейчас способен думать, – это как отобрать коробочку?
Кровь бросается принцу в лицо, но он удерживает себя на месте – хотя настоящая злость господина Линь куда неприятнее напускной. Ты заслужил этот вопрос, не так ли? А следом за этой мыслью приходит другая, еще неприятнее, то, о чем ему давно следовало вспомнить.
Тебя рядом не было. Он – был.
Он заставляет себя поднять взгляд и выговорить:
– Молодой господин Линь и правда хороший лекарь… раз смог определить болезнь наследного принца по единственной оговорке.
Веер раскрывается перед его носом с громким щелчком и тут же схлопывается. Принц вздрагивает и подается назад, привычно ища меч, когда вспоминает, что все оружие его еще внизу попросили оставить слугам… Незадача.
Лекарь несколько мгновений смотрит на него, будто ждет продолжения слов, потом отклоняется и снова садится прямо. Он еще несколько раз раскрывает и складывает веер, видимо, не отдавая себе отчета, потом замечает и прячет веер за пояс.
– Не то чтобы я сам ни разу не думал о том же, – признается он внезапно. – Но для любого лекарства, ваше высочество, важна мера... Там нельзя оставаться слишком долго. Связи слабеют. Думаю, принц заметил.
Он кивает.
– Заметил. Поэтому вы согласились…
– Да. Лучше бы, конечно, Фэй Лю, но он может заблудиться, заиграться и не почувствовать границы. Тут нужен кто-нибудь покрепче и… скажем так, без воображения. Я сразу подумал о вас.
Он наливает себе из другого кувшина, явно не воду, салютует принцу и пьет.
Принца это странным образом веселит. Он усмехается, точнее, щерится краем рта – беззлобно, но, кажется, совсем по-лисьи.
– А еще меня не так жалко.
– Да, – соглашается молодой господин Линь тоже без всякой злобы, словно это не он хотел сломать о гостя веер. – Надеюсь, ваше высочество не в обиде.
И тон его подразумевает, что ни один здравомыслящий человек обижаться на такую мелочь не станет. Принц качает головой.
– На вашем месте я сделал бы то же самое. Если бы имел право, – прибавляет он и тут же жалеет об этом, но слова срываются сами. – Только… у него нет передо мною долгов. Я не могу даже просить.
Он отворачивается. Его взгляд вновь попадает на ширму: он вспоминает, как сяо Шу сидит на берегу и смотрит вдаль – вниз – на воду. Выцветшая улыбка, поделка из рисовой бумаги, пустой кокон улетевшей бабочки… Тряпка .
Принц застывает на месте. В комнате как будто становится темнее, ему снова перестает хватать воздуха. Сяо Цзинъянь, кого ты на самом деле хочешь спасти?
Лекарь задумчиво смотрит на него, уперев подбородок в ладонь.
– Я бы посоветовал вашему высочеству не хоронить никого прежде смерти, – замечает он наконец. – И по возможности не прыгать в могилу следом. Думаю, пока рано тратиться на надгробие. Он еще не решил.
Принц с трудом поворачивает голову.
– Разве?
– Ваше высочество, – теперь лекарь глядит с раздражением, и принц вновь чувствует себя учеником-недотепой. – Давайте будем откровенны. Если этот… гуй неупокоенный что-то вбивает себе в голову, кто из нас способен его остановить? Там до реки два шага, неймется – сделай их и не доводи своего лекаря до седых волос. Или оставайся на Мэйлин харкать кровью в палатке, еще надежнее. Раз не сделал ни того, ни другого и позволил увезти сюда… значит, шансы есть. И как лекарь я не вижу смысла ставить на проигрыш. Проиграть его болезни я всегда успею: отводить поток времени в сторону – это, знаете ли, не лапши нарезать, у меня есть свой предел…
Он обрывает себя, как будто тоже сказал лишнее, но принц уже услышал достаточно: теперь ему ясно, какая неотступная мысль обеспечила лекаря бессонницей. И он не решается спросить, что будет с тем берегом, беседкой и домом, если молодого господина Архива не станет.
Вместо этого он сползает с постели, встает на колени и прижимает лоб к полу.
– Прошу простить, – говорит он, не поднимая головы. Это все никак не сообразно рангам, но кто их сейчас видит. – Прошу простить, что оскорбил молодого господина Архива недоверием. Возможно, молодой господин Архива наслышан о моем скверном характере и множестве дурных качеств… Это, увы, не слухи. Я слишком нетерпелив и...
Лекарь давит зевок.
– Я мог бы принимать по вашим дурным качествам письменный экзамен, – ворчит он, однако, похоже, мера его раздражительности на сегодня уже исчерпана. – Пока Чансу составлял планы, он никого не разбирал так долго. Поверьте, это было невыносимо.
Принц сдерживает усмешку – правда, сильно замешанную на досаде.
– Верю. Прошу вас, – он снова сгибается в поклоне, – известите меня, как только…
– Разумеется.
– Я буду ждать ваших сообщений. Любых, – добавляет он, нажимая на последнее слово.
– Хорошо-хорошо…
– И если что-то будет нужно… Если я буду нужен. Когда угодно, зачем угодно…
Его не слишком деликатно хлопают веером по плечу.
– Ваше высочество, ради Неба, поднимитесь уже, – просит лекарь. – Ваше рвение похвально, но… боюсь, даже Архиву не по средствам нанять вас в полотеры. Я почтительный сын, а мой батюшка не позволит так задрать расценки.
Но теперь настало время принца не расслышать его слов.
– Я прошу молодого господина Архива не отказывать мне сразу, – продолжает он, все так же лежа лбом в пол: что делать, некоторые дурные качества непобедимы, как чертополох в шерсти. – Воображения у меня нет, но я трудолюбив и не жаден, так что о жалованьи мы наверняка сговоримся… Мой друг, конечно, выхлопотал мне должность, но мне будет успокоительно думать, что если я не оправдаю его надежд и окажусь неугоден Небу на троне, то все еще смогу рассчи…
Пыль, поднятая с пола его дыханием, залетает ему в рот, он не додерживает поклон и садится откашляться, смяв, как лист бумаги, всю торжественность момента. Лекарь Линь без слов подает ему платок – утереть слезы и воду из носа.
– Полотер бы вам в самом деле не помешал, – замечает принц, когда снова обретает способность говорить. Они встречаются взглядами. Лекарь хмурится.
– Ничего не могу обещать, – заявляет он, как бы отвечая на все незаданные вопросы гостя разом, но принц принимает его ответ без огорчения. Похоже, господин лекарь действительно из тех, кто привык делать больше обещанного.
И, похоже, они все-таки пришли к некоторому соглашению. Если молодой господин Архива решил переиграть Небо, время и заодно лучшего стратега Поднебесной, принцу это тоже подходит. Мелькнувшая было мысль пробраться обратно к тому дому, напиться из родника и забыть дорогу обратно кажется теперь малодушной и трусливой. Может, у них и не получится, может, даже его собственный срок настанет раньше, и тогда ему и вправду останется лишь вернуться сюда и снова спросить дорогу к источнику... Но до этого времени – он в игре.