Work Text:
— Лань Чжань, ты не думай, я тебя ни в чем не виню. Но если бы ты с самого начала рассказал мне, что идешь на поиски Темного железа, дал бы мне покопаться в тайных архивах вашей библиотеки, да хотя бы заранее показал этот дневник, то мы бы ни за что не оказались в таком бедственном положении. То, что мы на пороге неминуемой смерти — полностью твоя вина! — гордо объявил Вэй Усянь.
В подтверждение своих слов он с хлопком закрыл книгу. Но сразу же открыл — успел прочитать лишь пару страниц. Воцарилась тишина.
Собственно, во многом ради нее Лань Ванцзи и отдал Вэй Усяню дневник Лань И. Они путешествовали вдвоем не первый день, не говоря о времени, проведенном в Облачных глубинах, и Лань Ванцзи уже начал не только привыкать, но и принимать, что Вэй Усянь всегда такой шумный, деятельный и надоедливый. Что ноет и жалуется он так же много и с удовольствием, как рисуется и выставляет себя напоказ. Просто конкретно это нытье, в котором Лань Ванцзи выходил виновником всех бед, ему совсем не нравилось.
Но он очень сомневался, что в дневнике можно вычитать что-то полезное. Лань Ванцзи еще в Облачных глубинах ознакомился с содержимым, надеясь преисполниться мудростью и благородством достопочтенной прародительницы. Однако в древней рукописи нашлись только витиеватые описания растений и процесса ухода за ними. В общем-то, и из этих записей можно было извлечь мораль — о радостях простого труда, важности взаимопомощи и наслаждении результатами своих усилий. Но Лань Ванцзи, с одной стороны, садоводство было как-то чуждо, с другой — он вынужден был с досадой признать, что глубина рассуждений Лань И годилась лишь для наставления детей. Он сам же едва не засыпал над манускриптом, чего с ним не случалось никогда. Стоило ли хранить такое за семью замками?
Но все же Лань Ванцзи, отправляясь на поиски обломков Темного железа, взял дневник с собой — вдруг пригодится? Наследие Лань И было велико, но каких-то других записей она не оставила. Если есть хоть малейший шанс найти подсказку, лучше им воспользоваться.
Впрочем, до этого момента все шло неплохо. Несмотря на скверный, неуживчивый характер Вэй Усяня, на удивление они с Лань Ванцзи сработались. Хотя тот и думал, что для того, чтобы принять Вэй Усяня таким, какой он есть, пришлось потратить половину запаса терпения и кротости, которыми его щедро наделили Небеса. Вэй Усянь ловко и быстро находил ответы на те вызовы, что бросала им их непростая задача, действовал смело и был искусным воином, впервые оказавшись плечом к плечу с которым, Лань Ванцзи чувствовал себя так же легко, как если бы они тренировались вместе всю жизнь.
Что говорить, когда они попали в пещеру танцующей богини, у них в мешочке цянькунь уже лежало две части Темного талисмана. Лань Ванцзи она как-то сразу не понравилась. А вот Вэй Усяню наоборот. Он начал так рьяно расхваливать ее прелести и сватать Лань Ванцзи в поклонницы, что тот, на мгновение погрузившись в размышления о том, зачем ожившему куску камня принимать такой непристойный вид, неожиданно превзошел на голову сам себя в технике смертоносных струн и разнес богиню на куски. Вот что, оказывается, значит — работать сообща.
Очередной обломок Темного железа лег в мешок, но затем удача вдруг покинула их. Деревянные ворота, на вид хлипкие, ни в какую не желали открываться. Вэй Усянь, осмотрев и осыпав трухлявые доски проклятиями, объявил, что все. Они наложены. В смысле — проклятия. Нет, не им, а уже давно. Победа над богиней запустила губительный процесс: всю пещеру, будто чаном для риса, накрыл барьер, набравший за тысячу лет такую силу, что разрушить его было не легче, чем оттереть пригоревшую тысячелетнюю кашу. Он сказал, что шансов нет и все, что им остается, это смиренно ждать смерти и постараться встретить ее с присущим благородным заклинателям достоинством. Затем он снова начал выкрикивать проклятия и трясти дверь до тех пор, пока ему в рот не упал паук и Лань Ванцзи не всучил ему дневник Лань И, чем покончил со всеобщими страданиями: своими, Вэй Усяня и паука, который покинул разинутый от восторга рот и уполз по своим паучьим, далеким от передела власти и древних артефактов делам.
Для чего бы ни был написан дневник, сейчас со своей задачей он справился на отлично. Когда-то для Лань Ванцзи стало большим открытием, что такой на первый взгляд хаотичный и неусидчивый человек оказался скрытым книжным червем. Он жадно тянулся к новым знаниям, даже если они оказывались глупыми и бессмысленными, и не выпускал из рук книгу, если раньше ее не читал. А проблема в библиотеке Облачных глубин была в том, что почти со всеми книгами из общедоступной части он был знаком, а еще что звали или, скорее, гнали его туда вовсе не для чтения.
Так что Вэй Усянь погрузился в чтение, а Лань Ванцзи получил немного тишины. Под крики и брань было совершенно невозможно приготовиться гибнуть: причесаться, капнуть ароматического масла на важные места, возможно, прополоскать рот.
Однако, почти сразу Вэй Усянь вновь подал голос.
— Итак, мне есть что сказать. Я внимательнейшим образом изучил этот артефакт, тщательнейше сопоставил данные с тем, что я увидел, изучая барьер. И после продолжительных и глубоких размышлений понял — возможно, мы не умрем. Ты рад, Лань Чжань?
— Нет, — честно признался тот.
Вэй Усянь был очень эмоционален, он приходил в отчаяние и обратно будто по щелчку пальцев. Лань Ванцзи требовалось время, чтобы проникнуться моментом. Ему этого не дали. Он не успел даже привести в порядок волосы. А теперь и вовсе оказывается, ничего не будет. Чему тут радоваться?
— Не дуйся! Я же говорю, возможно! Даже скорее всего. Чтобы выбраться отсюда, нам придется совершить немыслимое. Ты на это никогда не пойдешь. Так что нам определенно конец, — подвел черту Вэй Усянь и попытался ободряюще похлопать Лань Ванцзи по плечу, но благодаря предусмотрительно сделанному шагу в сторону, не попал.
Конечно, за последние недели многое изменилось, Лань Ванцзи уже не был тем замкнутым, нелюдимым юношей, что покинул Облачные Глубины. Он гулял в толпе! Он вел досужие разговоры о стихах с незнакомцем с базара. Ну, конечно, вел не он сам, а Вэй Усянь, но Лань Ванцзи был рядом, а беседа была на редкость абсурдной,так что это тоже засчитывалось. Он позволял Вэй Усяню прикасаться к себе много раз. Возможно, даже к ленте. Лань Ванцзи вынужден был признать, что в суматохе приключений он ей вообще не хозяин. Но все же обычно это происходило неожиданно или в пылу опасности. А пока Лань Ванцзи никакого пыла не чувствовал.
Зато чувствовал, что Вэй Усянь только что использовал хитрую уловку. Лань Ванцзи по природе был прост, но все же, видимо, достаточно долго был рядом с переменчивым и ушлым Вэй Усянем, чтобы выучиться некоторым из них.
Сейчас Вэй Усянь много болтал, сыпал намеками и предположениями, но так и не объяснил, что узнал из книги и как им быть. Зато поспешил переложить бремя выбора, жить им или умереть, на Лань Ванцзи. Неужели их положение и правда безвыходное?
Лань Ванцзи сжал в руке меч, по телу пробежала легкая дрожь. Неужели?..
— Говори, — велел он. — Все. Как есть.
— Прямо все? — неожиданно замялся Вэй Усянь. — Все-все? Ты уверен? Точно? Мы тут уже давно томимся, а я еще и читал. Не знаю, сколько еще протяну. Может, мы просто…
— Говори, — отрезал Лань Ванцзи. К чему бы там ни пришел Вэй Усянь в процессе чтения, он сам был лишь в начале пути.
— Какой ты быстрый. Сначала даешь мне читать такие книжки, потом командуешь. Хотя мы здесь застряли только из-за тебя. А я вообще-то невинен! И мне вообще-то нелегко…
— Говори! — повысил голос Лань Ванцзи.
Сколько бы Вэй Усянь ни твердил про его ответственность, “невинный” — последнее слово, которое Лань Ванцзи использовал бы, чтобы описать его. Он понятия не имел, как Вэй Усяню пришло на ум приписать себе невинность. Но теперь, когда это случилось, будь это во власти Лань Ванцзи, он бы Вэй Усяня этой невинности решительно лишил. Для восстановления справедливости.
— Что же. Смотри, — неожиданно по-деловому начал Вэй Усянь. Он кивнул на раскрытый дневник, а когда Лань Ванцзи наклонился к страницам, захлопнул его, а затем убрал за спину и сунул за пояс. — Ты, конечно, первым делом заметил, что танцующая богиня выглядит… потаскушно?
Это был не вопрос. Лань Ванцзи приложил все усилия, чтобы недовольно сжать губы, а не покраснеть. Он заметил, а хуже всего, Вэй Усянь заметил, что он заметил. И с этим ничего нельзя было сделать. Отрицать что-то было бы глупо, а объяснять почему — слишком неловко.
Впрочем, Вэй Усянь, к счастью, не стал концентрировать на этом внимание. И, к несчастью, быстро перескочил от смущающих к еще более смущающим разговорам.
— Эта пещера была создана Лань И сотни лет назад, чтобы спрятать Темное железо. Но ци, которой она наполнила защитные талисманы, уже была поражена тьмой. Поначалу это не было заметно, но постепенно искажение все больше давало о себе знать. Пока не обернулось этим.
Вэй Усянь многозначительно обвел пещеру взглядом. Лань Ванцзи последовал его примеру, но увидел лишь замшелый камень.
— Защита все еще действует. Ну, ты понял, потому что на нас напала статуя, а выход запечатался. Но как?! Вряд ли Лань И так и задумала, что сраж примет образ, назовем это так, притягательной женщины. Это вышло ненамеренно — темная ци постепенно меняла чары, наполняя их тайными желаниями, которые испытывала Лань И.
Лань Ванцзи задумался. Эмоциональное состояние заклинателя, особенно неопытного, действительно могло самым неожиданным образом сказаться на некоторых практиках. Он и сам замечал: стоит, упражняясь на гуцине, подумать, как Вэй Усянь шутливо борется с Цзян Ваньинем и Не Хуайсаном, струны будто покрывались чем-то вязким и липким. Мелодии, рождавшиеся под воспоминания о нечаянном прикосновении к запястью, оседали росой на цвете растущей у окна вишни.
Лань И сложно было назвать неопытной или слабой, но и судьба уготовила ей испытания серьезней, чем шумный и навязчиво заполняющий все мысли соученик. Но беспокоило Лань Ванцзи не это.
— Тайными желаниями к Баошань Саньжэнь, — многозначительно повторил Вэй Усянь, неверно истолковав его молчание. — Очень личными. Интимными. Про любовь. Страсть. И плотскую близость. Небеса, Лань Чжань! Пойми уже! Речь о двух уважаемых старейшинах! У меня закончились намеки, и я не хочу опускаться до всей этой вульгарной прямолинейности!
— Ты прочел о страсти в дневнике? — недоверчиво спросил Лань Ванцзи.
— Конечно!
Ах, это. “Весенняя” поэзия. То, что Лань Ванцзи принял за записки увлеченного садовника, могло ли оказаться чем-то иным? Вообще-то да. Но хотя Лань Ванцзи никогда не интересовался языком любви, совсем уж несведущим назвать его было нельзя. Он не заметил в дневнике ни одного слова, которое бы навело его на мысль о тайном подтексте. Вэй Усянь же был склонен видеть связи там, где их нет. За время совместного путешествия он успел поделиться подозрениями, что все не просто между Цзян Ваньинем и Вэнь Цин, о какой-то искре, которая якобы пробежала между братом Лань Ванцзи и Мэн Яо. Было видно, что в этом смысле он некоторое время примеривался и к самому Лань Ванцзи, перебирая возможных пассий из числа сначала общих знакомых, потом незнакомцев, даже литературных героев. И, конечно, ни разу не попал в цель.
— Хризантемы, — заставил себя произнести Лань Ванцзи, чувствуя, как горят щеки. — В записях ничего не было про хризантемы.
— Что? А! — воскликнул Вэй Усянь. Возможно, все дело было в плохом освещении, но Лань Ванцзи показалось, что на его лице тоже вспыхнул румянец. — Конечно, там нет хризантем. Здесь же про женщин. Ты ведь знаешь, чем отличаются мужчины и женщины? У них…
— Знаю. Вэй Ин, — оборвал его Лань Ванцзи.
Он вспомнил учительские заметки дяди о том, что у женщин нередко центр тяжести тела расположен ниже, чем у мужчин. Это важно учитывать при тренировке заклинательниц и заклинателей. Но сейчас был совершенно неподходящий момент для обсуждения уроков фехтования.
— К делу.
— В общем, сердце Лань И было полно обиды и разочарования от того, что подруга не приняла ее, но все еще тянулась к ней. Эти чувства создали барьер, запечатывающий пещеру. Чтобы он рассеялся, нужно воплотить в жизнь то, что не могла Лань И. Нам воплотить. Друг с другом, — уточнил Вэй Усянь. Он сделал шаг назад, будто опасался, что Лань Ванцзи кинется на него после таких заявлений. А затем — два шага вперед, и продолжил: — Перевернуть облака и опрокинуть дождь. Отдаться дыханью южного ветра. Заняться…
— Я понял, — выпалил Лань Ванцзи.
В пещере, где только что было прохладно и свежо, стало жарко и душно. Лань Ванцзи задышал часто и глубоко. Возможно, они потратили слишком много времени на болтовню, и вокруг закончился воздух. Возможно, Лань Ванцзи бредит в агонии, потому что Вэй Усянь так спокойно, так прямо, так легко говорил об этом невообразимом, невозможном, непреодолимом пути к спасению. Так, будто сам не прочь его пройти.
Лань Ванцзи пылал в огне смущения, но вместе с тем испытывал странное облегчение. Вэй Усянь так долго подбирался к сути дела, так сыпал подробностями и намекал на сложности, что окажись, что к спасению ведут более привычные практики, Лань Ванцзи был бы разочарован. Будто не услышь он именно этих слов — разбился бы на тысячу ледяных осколков.
— Что… что именно нужно сделать? — проговорил он с таким трудом, как если бы его рот был запечатан заклятием молчания.
— Барьер очень сильный. Поэтому действовать придется решительно. Никаких полумер. Нанести чарам мощный удар! Распахнуть медные врата — тогда ворота откроются. Так что нужно, — провозгласил Вэй Усянь, — ну… вроде бы… вот… — неловко закончил он, сделав неопределенный жест руками. — Ты в общем понял, да?
Лань Ванцзи кивнул.
На этот раз он понял. Со всей ясностью, какая приходит только на краю пропасти за миг до падения. Но еще Лань Ванцзи подумал, что ведь они оба могут летать.
Было бы благородно вознегодовать, с возмущением отвергнуть предложение. Праведно умереть, а не жить ценой бесчестия. Но Лань Ванцзи не хотел. Он смотрел в искрящиеся глаза Вэй Усяня, на крошечную родинку под пухлыми губами, на изящную шею и не мог отыскать в своем сердце ни капли благородства, ни крохи праведности.
Лань Ванцзи мог бы долго перечислять причины, почему не стоит иметь дело с Вэй Усянем. Почему не следует его желать. Но правда была в том, что он желал, с такой страстью, какой не знал в себе до дня, когда впервые встретил этого невыносимого, беспутного, болезненно притягательного человека.
Лань Ванцзи стиснул пальцы на рукояти меча. Стоит сказать “нет”, и с того самого мгновенья его жизнь будет течь по-другому. Каждый стук сердца будет отмерять время с тех пор, как он мог бы познать близость с Вэй Усянем, но не стал этого делать.
Не умри они здесь, дадут ли Небеса еще один шанс? Осмелится ли Лань Ванцзи дать его себе сам? Понравится ли Вэй Усяню, если с губ Лань Ванцзи слетит — а так и будет — не “хочу”, а “люблю”?
Эти размышления терзали его не первый день. Но как бы ни было велико искушение взять и поддаться страсти, как бы тело ни томилось в жажде прикосновений, Лань Ванцзи не смел пойти на поводу у желаний, потому что не был уверен, что это не напрасная жертва, что это действительно необходимо.
— Почему ты так решил? — задал он последний, решающий вопрос. — Это тоже написано в дневнике?
— Конечно! — воскликнул Вэй Усянь. Он завозился с книгой, разыскивая нужное место. — Прямым текстом написано: “Ввести до характерного щелчка”.
Он как всегда, когда не дулся и не ныл, вел себя нагло и уверенно. Но его лицо и шею гармонично алой ленте в волосах залила краска то ли смущения, то ли…чего-то еще, что Лань Ванцзи так хотел в нем угадать.
— Так что же Второй молодой господин Лань сочтет предпочтительным — долгую мучительную смерть или общество этого ничтожного заклинателя? — Вэй Усянь картинно поклонился, скрывая за наглостью истинные чувства, или же наслаждаясь возможности лишний раз подразнить Лань Ванцзи.
— Смерть предпочтительней, — честно ответил Лань Ванцзи, позволив себе проказливое удовольствие наблюдать, как ухмылка медленно гаснет на лице Вэй Усяня. — Но я выберу тебя.
— Лань Чжань, ты наверняка взвесил все за и против и принял самое рациональное решение! Так что я просто присоединюсь к нему, — вновь расплылся в улыбке Вэй Усянь. — Ты не пожалеешь! Но если пожалеешь, то для раскаяний у тебя будет вся жизнь. А иначе — не было бы. Выгодно, как ни поверни.
— Мы сделаем это, потому что должны, — сухо напомнил Лань Ванцзи.
Все его существо кричало о другом. Лань Ванцзи подозревал, что окажись он в противоположном положении, скажи ему Вэй Усянь, что близость повлечет за собой неминуемую смерть, он дал бы тот же ответ. При условии крайней необходимости.
— Конечно! — согласился Вэй Усянь. Он бросил вороватый, но хищный взгляд на Лань Ванцзи и добавил: — И раз уж наше бедственное положение — следствие твоей и только твоей ошибки, то теперь я все сделаю сам. Возьму на себя все самое сложное.
— Бери, — легко согласился Лань Ванци и легким кивком указал на груду камней, оставшихся на постаменте Танцующей богини — единственное место в пещере, которое хоть как-то могло сойти за ложе.
Вэй Усянь с несвойственным ему рвением к уборке принялся ворочать крупные камни, а Лань Ванцзи — выжидательно смотреть на него.
Конкретно выжидательно смотреть он мог сколько угодно долго и с определенным смущающим слабые умы эффектом — если делать это достаточно долго и пристально, то люди начинали делать то, что должно. Даже если Лань Ванцзи не добивался от них чего-то определенного — в конце концов, каждый сам лучше всех знает, в чем он не проявил должного усердия. В другой раз он для большей убедительности выжидательно сел бы, церемонно оправив длинные рукава, или, что более соответствовало положению дел, выжидательно возлег бы на постель, но ему отчаянно не хватало практики в таких вещах. И на постаменте все еще оставалась каменная крошка, которая сводила к нулю любые шансы, что Лань Ванцзи возляжет на нее.
Тактика, как и всегда, не подвела. Лань Ванцзи не успел даже подумать о том, чтобы сделать замечание. Но Вэй Усянь, расправившийся с камнями, уже одной рукой стягивал с себя сапог, а другой — невероятно щедрым, широким жестом приглашал Лань Ванцзи на постамент, потом бросил свое занятие и начал стряхивать, а затем и сдувать мелкий мусор.
В общем, все складывалось даже неплохо. В пещере был достигнут терпимый уровень грязи. В мешочке цянькунь нашлись плотные, в прошлом алые, одеяла, подушки, несколько подсвечников и курительница с благовониями, тридцать два пельменя, чистые полотенца, довольно-таки вялый пион в горшке и нечто, что Лань Ванцзи видел лишь мельком, похожее на опору для балдахина и которое, конечно же, не могло быть ею — впихнуть такую штуку в мешочек не представлялось возможным. Впрочем, вытащить тоже, так что назначение предмета навсегда осталось загадкой, ответ на которую Лань Ванцзи был абсолютно не интересен.
И Лань Ванцзи был втайне рад, что Вэй Усянь вызвался взять все сложности плотской любви на себя. Он, конечно, в общих чертах представлял, как происходит близость, но без подробностей. Знание основных принципов, вполне вероятно, так же соотносилось с самим процессом, как понятие “лечь спать” с тем объемным комплексом гигиенических и эстетических практик, которые, если поторопиться, занимали не менее полутора сяоши в день.
Вэй Усянь же, собственноручно расписавшийся в отсутствии опыта, что само по себе было уникально, хоть и не заслуживало доверия, по крайней мере почерпнул крупицу знаний из литературы. И пусть эта литература не пользовалась у Лань Ванцзи никаким уважением, но все же это книги, а в книгах не могут писать полную чушь, правда? Так что с единением тела все должно получиться. А то, что Вэй Усянь оказался человеком, предусмотрительно взявшим в опасный поход балдахин, чтобы спасаться от насекомых и протекающих крыш в дурных гостиницах, давало робкую надежду и на единение душ.
— Ну, что ли, давай, раздевайся? — прервал ход его мыслей Вэй Усянь.
Его одежда валялась на земле, а сам он сидел на постаменте, завернувшись в одно из одеял. Лань Ванцзи почувствовал, что его щеки горят то ли от того, что из-под ткани выглядывали обнаженные пальцы ноги Вэй Усяня, то ли от осознания, что ушел в свои мысли так глубоко и надолго, что даже не заметил, как любовь всей его жизни избавилась от одежды. Лань Ванцзи пообещал себе, что постарается записать это на счет глубины и возвышенности своих чувств, если, конечно, не умрет от стыда и… страха. Чем дольше он тянет, тем больше вероятность, что Вэй Усянь передумает делить с ним ложе.
Так что Лань Ванцзи кивнул и решительно пошел к завесе из корней, которую приметил, еще пока был в ступоре.
— Лань Чжань, а можно… — услышал он, пока скручивал длинный пояс в аккуратный моток.
— Терпение — добродетель, — ответил Лань Ванцзи.
Хотя он только что поклялся, что больше не заставит себя ждать, и, составляя приблизительный план раздевания, исключил большую часть пунктов своей обычной подготовки к отходу ко сну и все духовные практики, включая трехдневную уединенную медитацию, предваряющие по правилам клана Лань физическую близость, еще быстрее он действовать просто не мог.
— Нет, можно… можно я буду смотреть? — быстро проговорил Вэй Усянь. — Наблюдение, говорят, разжигает аппетит.
Лань Ванцзи с тех пор как себя помнил, полностью раздевался прилюдно лишь раз. Еще совсем юный, он вместе со старшими отправился на ночную охоту и видел, как на одного из заклинателей стошнило свинью-оборотня. Лань Ванцзи сам пошел к целителю и отказался уходить до тех пор, пока его и всех, кто был на той охоте, не осмотрели и не подтвердили, что никто не заболел чумой.
Но с удивлением Лань Ванцзи понял, что смущения не было, не перед тем, что им предстояло сделать. Вэй Усянь и чума заставляли его забыть о стыде. Так что он откинул заросли, открывая обзор.
Лань Ванцзи не смог заставить себя, раздеваясь, встать к Вэй Усяню лицом. Но вроде бы что-то получалось и так.
Вэй Усянь ахнул, когда Лань Ванцзи спустил верхнее ханьфу с плеч, и охнул, когда откинул назад волосы. Неужели он смог вызвать у Вэй Усяня какой-то… интерес?
Он оказался на редкость хорошим зрителем. Не делал ничего возмутительного, только ахал и охал, затем вздыхал и изредка вставлял комментарии вроде:
— Теперь сними рубашку.
— Ты не мог бы еще отодвинуть корни?
— Волосы уже гладкие, может ты уже достаточно их расчесал?
— Это обязательно — протирать и складывать в шкатулку все украшения?
— Можно я съем пельмени?
Что же, кажется, с аппетитом у него и правда было все в порядке.
Когда Лань Ванцзи закончил, между прочим, задолго до того, как истек даже один сяоши, он обнаружил Вэй Усяня сидящим на импровизированном ложе. Он был совершенно обнажен, но, глядя на него, Лань Ванцзи испытал не то волнение, что обычно.
Вэй Усянь согнулся, облокотившись о колени, скрывая важные для плотской близости места. Его глаза были прикрыты. На мгновение Лань Ванцзи забеспокоился, что от пельменей, неизвестно сколько пролежавших в мешочке цянькунь, у него скрутило живот.
Однако, стоило Лань Ванцзи скользнуть под одеяло, как Вэй Усянь встрепенулся и, густо покраснев, последовал его примеру. Поэтому Лань Ванцзи счел ненулевой вероятность того, что Вэй Усянь, как и подобает человеку, готовящемуся вступить в, скажем так, прямой обмен энергиями, урвал момент для медитации. Лань Ванцзи стало даже почти неловко, что он осознанно пропустил этот этап и залез в постель с не пойми какой текущей по меридианам ци и как попало раскрытыми чакрами.
Но все сомнения, все страхи стали такими далекими и незначительными, когда Лань Ванцзи ощутил тепло тела Вэй Усяня. Оба были полностью обнажены. И Вэй Усянь прижался, а затем обнял так легко, так просто, будто прикосновения были для них самой естественной вещью в мире. Но они не были.
Лань Ванцзи еще месяц назад не смел мечтать о них, несколько месяцев — под страхом наказания запрещал себе даже думать, не помечтать ли ему о Вэй Усяне, полгода назад — взялся бы за меч, если бы кто-то посмел бы намекнуть, что такая связь возможна.
А теперь он таял и дрожал от каждого касания кожи о кожу, от того, как совсем невинно Вэй Усянь пальцами вел по его щеке, дразнил, касаясь нежной шеи, провоцировал, спускаясь ниже по груди. Играл, мимолетно, будто случайно, задевая сосок, развязно потянулся к животу, почти порочно поглаживая то место, где находится дантьянь. Совершенно нахально, распутно, забыв всякий стыд, Лань Ванцзи обвил руками его плечи и потянул к себе.
Он таял от того, как близко к нему Вэй Усянь, как напрягаются мышцы, пока он смело и решительно изучает его тело. Вопреки ожиданиям, он не устремился, как только стало возможно, к главной цели, тому, ради чего они пошли на непомерные жертвы, предпочтя долгие блуждания нетерпеливому вторжению. Шла ли речь о неком распорядке, который должно соблюсти, разделяя ложе, или же Вэй Усянь, любопытный и деятельный по натуре, захотел получить от их порочных практик весь опыт, какой только мог?
У Лань Ванцзи не было ответа.
Ладонь блуждала тут и там, как будто он пытался дотронуться везде одновременно, не упустив ни единой части, то и дело, впрочем, обозначая особый интерес поглаживанием кончиками пальцев, ногтями, а то и легкими щипками.
Лань Ванцзи и сам не знал желаний своего тела, кроме самых простых и грубых, и думал, что не сможет разобраться в этот раз — он горел в огне томленья равно жарко и когда Вэй Усянь сжал его ягодицу, и когда на мгновение сплел их пальцы и склонился ниже, обдавая щеку горячим, тяжелым дыханием. Зато заметил, как Вэй Усянь то и дело кружит вокруг сосков, будто примеряясь к новой, занимательной забаве. Как снова и снова возвращается к шее, подробно исследуя все впадины и выпуклости, однажды даже, осмелев, коснулся ее языком.
Лань Ванцзи в прошлом множество раз ловил на себе взгляд Вэй Усяня. Иногда тот смотрел с вызовом, иногда — с благодушной игривостью. Лань Ванцзи пытался вспомнить, был ли хоть раз, когда взгляд спустился ниже, к шее? Могла ли в нем уже тогда быть тень того интереса, какой проявлял к ней сейчас Вэй Усянь?
Но мысли путались, тела, руки и ноги крепче сплетались в любовном танце. Так тесно, что как бы ни было прежде, теперь Лань Ванцзи без каких-либо сомнений мог быть уверен — страсть всецело охватила Вэй Усяня, как и его самого.
Но вдруг Вэй Усянь отстранился. Лань Ванцзи едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от разочарования. Он совсем разомлел и растаял. Его тело желало еще больше ласки, еще больше тепла. Ерунда, что там нужно древнему заклинанию. Лань Ванцзи просто хотел и дальше наслаждаться постыдным удовольствием, которое дарил ему Вэй Усянь. Он хотел и сам решиться и проверить, понравится ли Вэй Усяню, если это ему лизнут шею. Насколько тверды его мышцы спины. Станет ли он задыхаться, когда Лань Ванцзи тронет его грудь.
Он очень хотел попросить вернуться, но не смел.
Вэй Усянь, впрочем, вскоре вновь навис над ним. И впервые за долгое время Лань Ванцзи услышал его голос:
— Не бойся, — хрипло проговорил Вэй Усянь.
— Я не боюсь, — эхом, не вкладывая в эти слова какого-либо смысла, отозвался Лань Ванцзи.
— Это хорошо. Значит хоть кто-то из нас, в смысле, мы оба не боимся.
Вэй Усянь как будто хотел рассмеяться, но его улыбка быстро угасла. И Лань Ванцзи почувствовал, как его пальцы, скользкие от масла, скользят к сокровенному входу. Он вздрогнул, но от иного. Стоило Вэй Усяню коснуться сердцевины хризантемы, как его губы накрыли рот Лань Ванцзи.
— Что ты делаешь! — воскликнул он.
Лань Ванцзи был уверен, что с ног до головы залился краской. Ни раздевание на глазах у Вэй Усяня, ни то, что они уже сделали, ни то, что собирались сделать, не смутило его так, как поцелуй.
Единение плоти с плотью, Лань Ванцзи слышал, приносит людям удовольствие и просто так. Он и сам согласился на их план в надежде, что природа человеческого тела в случае чего подменит стремление к слиянию душ. Лань Ванцзи хотел всего, что может получить, и все же поцелуй, слишком личный, слишком напоминающий о любви, застал его врасплох.
К счастью, Вэй Усянь не понял его замешательства. Он нахмурился, но затем его лицо разгладилось.
— Лань Чжань, разве можно просто так войти в закрытую дверь, тем более выламывать замок. Сперва нужно постучать, — шепнул он, и вновь прильнул к его губам.
Лань Ванцзи рассеянно подумал, что скорее — подобрать ключ или воспользоваться отмычкой. Если подумать, то на протяжении всего знакомства Вэй Усянь, намеренно или нет, открывал, нет, взламывал, где-то шуткой, где-то обидой и неизменной настойчивостью внутренние заслоны, которые Лань Ванцзи развесил в своей жизни, чтобы избежать любого сближения с кем бы то ни было. И теперь они пришли к тому, что Вэй Усянь может толкнуться языком в его рот, коснуться языком языка, в тот же миг проникая внутрь и внизу, не волнуясь, что позже они не смогут взглянуть друг другу в глаза.
Лань Ванцзи не стал лгать самому себе, думая, что так было и что так будет, но прямо сейчас, если он был домом, то его двери были настежь открыты Вэй Усяню, в прямом и переносном смысле.
Пока речь шла о пальцах, Лань Ванцзи если и испытывал неприятные ощущения, то был слишком погружен в таинство поцелуев, чтобы обращать на это внимание. Когда же Вэй Усянь счел, что приготовлений достаточно и приступил к делу, стало труднее.
То ли от того, что им пришлось оторваться от губ друг друга и исчезло приятное отвлечение, то ли подготовки по неопытности было мало, то ли так оно всегда и бывает, но настоящее вторжение оказалось не таким деликатным, как было в начале.
Вэй Усянь продвигался очень медленно, но все же Лань Ванцзи и того хватало. С годами тренировок он привык не обращать внимания на любые неудобства и даже боль, но чувства и обстоятельства были слишком необычными. Должно быть, он позволил тени ощущений отразиться на своем лице, потому что Вэй Усянь спросил:
— Тебе больно? Мне прекратить?
— Я не слышал “характерного щелчка”, — как мог сквозь зубы выдавил Лань Ванцзи.
— Нужно немного подождать, должно стать нормально, — ответил Вэй Усянь. Он больше не двигался, остановившись на полпути, и это одновременно было и облегчением, и мукой незавершенности. — Может, пока поговорим? Как думаешь, что скажет твой дядя, когда узнает, что я путешествую с тобой? У тебя так красиво рассыпаются волосы, хотел бы я погладить их! Многие мечтали бы оказаться на моем месте, кто-нибудь пытался? Хочешь пельменей, я там тебе оставил…
— Что? — едва смог проговорить Лань Ванцзи.
— Любовное воркование, — объяснил Вэй Усянь. — Это тоже важно, чтобы все было правильно.
Лань Ванцзи медленно вдохнул и выдохнул.
Последнее, о чем он желал сейчас думать — это дядя и что бы он сказал, если бы узнал, хотя он никогда не узнает, с кем и главное как Лань Ванцзи выполняет крайне важное для клана и всей Поднебесной поручение. Вэй Усянь имел все возможности гладить его по волосам и пользовался ими в полной мере. Лань Ванцзи несомненно вступил бы в драку, попытайся хоть кто-то повторить то, что делал в эту минуту Вэй Усянь, и нет, он не собирался доедать пельмени ни сейчас, ни когда бы то ни было.
Лань Ванцзи не мог слушать эту ерунду. Он на мгновение вспомнил те времена, когда мог одернуть Вэй Усяня или заставить его молчать заклинанием. Но вот так, лежа на спине, с раздвинутыми ногами, с Вэй Усянем, наполовину заполнившим его, ни тот, ни другой вариант не казался исполнимым.
— А что, ты снял ленту специально, чтобы я ее не трогал? — продолжал Вэй Усянь.
Это было так, и не так. Для Лань Ванцзи клановая лента была сакральной, он чтил традиции, и его ранило, когда Вэй Усянь лез поиграть с ней, будто это был обычный шнурок. Но с другой стороны, показываться без нее дозволялось лишь в исключительных случаях и особенным людям. Возлюбленным. И момент высшего единения с Вэй Усянем он желал пережить именно так.
Лань Ванцзи никогда не признался бы в этом. И если нельзя повернуть назад, то остается только двигаться вперед. Так что Лань Ванцзи крепче обнял Вэй Усяня, обхватил его ногами и что было сил подался вверх бедрами, насаживаясь до конца.
Настала очередь Вэй Усяня ахнуть и задрожать. Он больше не задавал вопросов, но и больше не медлил, начав наконец двигаться.
Они вновь сплелись в объятьях, отдаваясь зову плоти. Лань Ванцзи больше не чувствовал боли. Дискомфорт сменился чувством предельного натяжения, которое, в свою очередь, уступило место глубочайшей заполненности и… покою. Какие бы сомнения ни терзали Лань Ванцзи, все его надежды и опасения превратились в ничто. Что бы ни происходило до, что бы ни случилось после, Вэй Усянь был с ним. Он никуда не денется, не уйдет, не оставит его, яркой вспышкой осветив его жизнь и оставив одного тосковать во тьме. Не сейчас, не в это мгновение, когда он принадлежит Лань Ванцзи столь же полно, как Лань Ванцзи — ему.
Вернулись поцелуи, уже не такие глубокие — беспорядочные, бездумные, но не менее желанные. Вернулись ласки. Вернулись и вновь ушли, уступив грубой сладости инстинкта двигаться навстречу нарастающему наслаждению, стремлению тел слиться воедино, одновременно стараясь урвать еще немного удовольствия и вместе с тем — отдать еще больше.
Лань Ванцзи казалось, что лучше быть уже не может, но бурное огненное море накрыло его девятым валом. И он был рад отдать себя во власть этой стихии.
Когда все было кончено, но дыхание еще было сбито, утопая в растекшейся по всему телу блаженной слабости, глядя из-под ресниц за все еще нависающим над ним Вэй Усянем, Лань Ванцзи заметил странность.
Вэй Усянь не улыбался, не болтал без умолку, хотя делал это буквально в любых обстоятельствах. С тех пор как они добрались до импровизированного ложа, он практически не говорил. А если и начинал, то не опутывал свои слова паутиной шуток, двусмысленностей и подначек. Он изъяснялся прямо насколько мог, поддерживал — как умел. И теперь, глядя на блестящее от капель пота лицо Вэй Усяня, на его удивленно раскрытый рот, широко распахнутые, будто не верящие в происходящее глаза, настала очередь Лань Ванцзи спросить:
— Вэй Ин. Все хорошо? Тебе хорошо?
— А?
Лань Ванцзи как мог нежно обхватил ладонями его лицо и произнес:
— Ты не смеешься.
Растерянность и беспомощность на его лице в одно мгновение сменились упрямой решительностью. Он склонился к Лань Ванцзи и, глядя прямо в глаза, с той серьезностью, какой в нем никогда не водилось, произнес:
— Мне не смешно.
***
Лежать просто так, без дела, вдвоем, было очень приятно. Но любовный жар давным-давно спал. В пещере становилось прохладно, а значит, подступала ночь. Постамент, ставший на некоторое время постелью, хоть и устланный одеялами, был не лучшим местом для ночлега, и несмотря на уборку, Лань Ванцзи чувствовал укусы каждого самого крохотного камня. Вэй Усянь, изможденный тяжкими трудами, как упал на Лань Ванцзи, так, кажется, и собирался лежать. Это была приятная тяжесть, но Лань Ванцзи не нравилось, что начала неметь рука.
Ему хотелось потянуться, умыться, в конце концов, поесть. И нет, он все еще не собирался есть проклятые пельмени, которые теперь уж точно успели изрядно загрустить.
— Барьер все еще стоит, — прервал Лань Ванцзи благостную тишину.
— Как же так, почему, что же не так, — равнодушно отозвался Вэй Усянь.
Лениво потянулся, заворочался, устраиваясь поудобнее. Но Лань Ванцзи совершенно не собирался ночевать в этом месте.
— Вэй Ин, — сказал он насколько мог строго.
Вэй Усянь, потянувшись еще раз, с явной неохотой покинул облюбованное место отдыха. Он взял дневник и, едва открыв его, охнул.
— Вот незадача. Страницы слиплись, а я и не заметил. Сейчас все исправлю.
С неизвестно откуда взявшейся энергией он вскочил на ноги и бросился к одной из стен. Постучав по ней то тут, то там, он нашел нужное место и талисманом открыл тайную дверцу. Оттуда он извлек большой железный ключ и поспешил к другой части пещеры. Через несколько мгновений Лань Ванцзи услышал громкий щелчок. Магия рассеялась, барьер исчез.
Пришло время уходить.
Наспех одевшись, кое-как приведя себя в подобающий вид и собрав вещи, они направились к выходу.
Но уже у самых ворот Лань Ванцзи услышал тихий, необычайно робкий голос Вэй Усяня. Он звучал совсем рядом, будто говоривший стоял прямо за спиной, но не осмеливался сделать последний, решающий шаг к сближению.
— Лань Чжань, почти все части Темного железа найдены…
Это было так. Первый обломок достался легко. Лань И отдала его им сама. Но все же даже привычный к холоду Лань Ванцзи признавал, что в ледяной пещере было оправданным решением в поисках выхода согреваться теплом тел друг друга.
Второй оказался внутри зачарованной совы. Было непросто, но под напором хитрости Вэй Усяня и выдержки Лань Ванцзи злое колдовство пало. Им пришлось непросто, а концентрация темной ци была такой, что, разумеется, для сохранения жизни и здравого рассудка они были вынуждены весьма причудливым, пусть и не запрещенным для Пути Меча способом отсасывать ее из тел друг друга.
Третий обломок хранился в саду Феи Цветов. Она была известна своей добротой и мягкостью, но показываться незваным гостям не любила. Чтение стихов не помогло устроить встречу. Вэй Усянь предположил, что Фея чувствует, что ни одна из любовных строк о черных углях на белом снегу, сильных плечах, лебединой шее и унылом, скучном, скверном нраве, не посвящена ей. Или Феи нет дома.
К счастью, Вэй Усянь припомнил кое-какие слухи, несколько легенд, и сказал, что сад сам откроет свои секреты, когда дождь оросит лепестки хризантемы.
На небе не было ни облака.
Так что Лань Ванцзи пришлось приспустить белье и, оставив сомнения, стоять на коленях, пока Вэй Усянь со всей отдачей терся о нежное соцветие, добиваясь желаемого.
И хотя сад огласили резкие пронзительные вопли, не имеющие никакого отношения ни к доброте, ни к мягкости, а затем полетели камни, к чести Вэй Усяня он сумел довести дело до конца.
Среди камней оказалась и часть Темного железа. Задача ценой некоторого позора была выполнена. С учетом обломка, полученного от Лань И, найдено было четыре.
— Лань Чжань, что… что мы будем делать дальше?
Лань Ванцзи дрожал от предвкушения, что же придумает Вэй Усянь, когда они подберутся к пятой, последней, части Темного железа. После этого мир совершенствования, а может, и вся Поднебесная, вновь будут в безопасности.
Они вернутся в Облачные глубины. Лань Ванцзи вновь засядет в любимой библиотеке, а Вэй Усянь, доучившись месяц вместе со своими соучениками, вернется в Пристань лотоса.
Во время путешествия они то и дело оказывались в таких ситуациях, что их связь была оправдана крайней нуждой. Что же будет, когда оправдания закончатся, но близость остается столь необходимой и желанной?
— Мы клялись, — осторожно напомнил Лань Ванцзи, — всегда помогать слабым. Зло и опасности не уйдут из мира, когда исчезнет Темное железо.
Он услышал тихий вздох облегчения и почувствовал, будто камень с души свалился, когда Вэй Усянь оказался совсем близко. Он обнял Лань Ванцзи со спины, и щеку опалило горячее дыхание, когда Вэй Усянь ткнулся в нее губами, ища поцелуя.
Лань Ванцзи потребовалось немало времени, чтобы признать, что в основе его неприятия Вэй Усяня на самом деле лежит страсть. Еще больше — чтобы понять, что это не каприз строптивой плоти, а истинное глубокое чувство.
Он не мог знать наверняка, разделяет ли его Вэй Усянь. Но Вэй Усянь, то целуя, то отплевываясь от вездесущих волос, сбивчиво бормотал, что пока Темный талисман не уничтожен, никто не может быть в безопасности. Что им с Лань Ванцзи не стоит разлучаться, особенно сегодня в гостинице, ночуя в разных постелях. Он нес чушь про сову и как сильно волновался, когда думал, что она унесла Лань Чжаня. Спрашивал, понравилась ли локва, которую он дал ему на пристани, и любит ли он кроликов, ведь в Облачных Глубинах их теперь очень много. Говорил о клятвах, спутниках по Ночной охоте и клановой ленте, самый кончик которой, Лань Ванцзи чувствовал, Вэй Усянь нежно пропускает между пальцев.
Он чуть повернул голову, и Вэй Усянь сам, без всякой магии, умолк, охотно погрузившись в долгий, глубокий поцелуй.
По телу вновь растекалось тепло, но не то, что на любовном ложе. Вэй Усянь, безусловно, был огнем. Лань Ванцзи пытался подчинить яростное пламя, боясь сгореть в нем. Но силой нельзя унять стихию.
Лань Ванцзи часто сравнивали с водой. Но сам он знал, и это взращивало в сердце робкую надежду, — с Вэй Усянем они не были противоположностями. Стихией Лань Ванцзи был камень. Соедини его с огнем — получится очаг.
Лань Ванцзи всей душой желал этой гармонии, но еще страшился открыть сердце.
Рано или поздно он расскажет обо всем. Или же неукротимый, нетерпеливый дух Вэй Усяня опередит его, и это Лань Ванцзи услышит сбивчивое, неловкое признание. Пока же довольно и тайных страстей, скрытых алым шелком отговорок, фантазий и
лукавой наивности. Ради всей Поднебесной.