Work Text:
– Слюнтяй.
Это оказалось последней каплей.
Чарльз смиренно принимал снисходительное и даже высокомерное отношение, порой доходящее до грубости. Отмахивался от насмешек, терпел ядовитые колкости. В конце концов, кто он – обычный детектив отдела экономических преступлений, без году неделя на новом месте, ничем себя ещё не зарекомендовавший, и Лионель Савиньяк, великолепный настолько, что любые превосходные определения для него казались недостаточно превосходными. И ровно настолько же невыносимый. Беспринципный, холодный, хитрый, равнодушный, коварный, наглый, жестокий и... гневных эпитетов тоже не хватало.
А ещё была Лионелла.
О ней Чарльз вовсе не думал, потому что прежде чем начинать, следовало сначала уволиться из полиции. А потом придушить эту стерву до лёгкого обморока и выебать. Прямо на её директорском столе. На документах, пусть мнутся под задницей, не жалко. На рассыпавшихся ручках, где самая дешёвая – золотой Дорак Премьер. И пусть угол ноутбука обязательно впивается в бок. Выебать так, чтобы, когда очнётся, она могла только орать и подмахивать. И кончила, забрызгав своё платье, лицо и эти блядские документы. А потом извинилась. Сама! И попросила наказать её ещё раз.
Эту сцену Чарльз смаковал по дороге из участка, откуда вылетел пулей под напутственные слова начальника: «Я тебя понимаю, Давенпорт, и даже в каком-то смысле сочувствую. Но если ты не извинишься перед Савиньяком, хорошо извинишься, от всего сердца, чтобы этот гад передумал жаловаться комиссару полиции, то в участок можешь не возвращаться. А лучше сразу уезжай из города: в Олларии ты работы не найдешь». Представлял и был почти счастлив. Но когда в клубе встретил Лионеля, как всегда, безупречного, что в блядском платье, что в элегантном костюме, Чарльз опомнился и ужаснулся собственным мыслям. Так что извинения у него получились абсолютно искренние. Поначалу.
В глаза Лионелю он смотреть не рискнул — подозревал, что ни слова тогда из себя выдавить не сможет, поэтому пялился на обтянутое серым шёлком плечо и на алмазную брошь вместо галстука, лишь изредка захватывая взглядом до отвращения довольную улыбку. Надежда, что ему могут просто сказать: «Все в порядке, детектив, забудем!», растаяла сразу. Эмиль, вот тот мог, ещё и по плечу бы хлопнул ободряюще, а потом предложил выпить. Как их вообще кто-то путает? Совершенно ведь не похожи! Но перед Эмилем скорее всего вообще не пришлось бы извиняться, а значит, и не было бы повода ещё раз увидеть.
Спасибо этому великолепному гаду, что хоть перед всеми унижаться не заставил, увёл к себе в кабинет.
После часа ехидных насмешек, в ответ на которые следовало каяться и обещать, что впредь подобное не повторится – что именно не должно повторяться, Чарльз давно уже не понимал, – Лионель его отпустил. Чарльз выполз на ватных ногах, сжимая в потной ладони карточку годового абонемента в качестве то ли символа примирения, то ли особо изощрённой издёвки.
Желание выебать никуда не делось.
Он продолжил ходить сюда, даже когда в деле о контрабанде первых печатных изданий появился агарисский след и начальство признало разработку Алвы бесперспективной. Ходил после работы и, хоть свободного времени было немного, как-то так получилось, что Чарльз не пропустил ни одного выступления прекрасной стервы Лионеллы, мечтая застрелить каждого, кто тянул к ней свои наглые руки. На счастье и долгую жизнь этих придурков, прекрасная стерва была стервой со всеми, она без стеснения лупила зарвавшихся нахалов жёстким веером, плёткой или тростью, в зависимости от того, какой был номер. К несчастью самого Чарльза, некоторых извращенцев это только сильнее раззадоривало. Но после пары тяжёлых оплеух и впечатывания серебряной шпильки в ботинок мерзавца, пытавшегося засунуть деньги Лионелле в чулок, даже самый последний тупица уяснил: сломанный нос и хромота роняют шансы пройти фейс-контроль клуба ниже нуля.
Он тайком присылал цветы. Но если роскошные композиции других поклонников Лионелла отправляла на украшения барных стоек, в гримерки танцоров или на столики VIP-гостей, и ни один не удостоился чести занять место на рабочем столе, то скромные, самостоятельно составленные Чарльзом букеты не появлялись даже в холле у входа. Наверное, отправлялись прямиком в мусорку. А единственная попытка вручить подарок лично обернулась полным провалом.
Мысли, что можно пригласить Лионеля на свидание, срезались на подлёте. В самом деле – куда? В кино? Или, может, в парке погулять? Да-да, кормить уточек, держась за руки, разумеется. А ресторан, в который Лионель не побрезгует пойти, Чарльз просто не потянет.
Давно пора было завязывать с этим мазохизмом, но как только Чарльз давал себе слово, что больше в клуб не придёт, что-нибудь происходило. То за дальним столиком устраивались какие-то подозрительные личности и за ними следовало проследить. И не зря, как потом выяснялось. Ему даже премию выписали за помощь в поимке банды мошенников на доверии. То Эмиль Савиньяк, добродушно посмеиваясь, угощал новым коктейлем собственного изобретения, а утром, рядом с таблеткой от похмелья Чарльз находил на тумбочке раззолоченное приглашение на день рождения Савиньяков с припиской рукой того же Эмиля, что данное устно согласие отмене не подлежит. То танцоры наперебой расхваливали новую программу, приглашали посмотреть, даже забронировали ему место поближе к сцене. Не мог же он их обидеть отказом. Или Лионель вдруг вспоминал, что Чарльз существует: останавливался перекинуться незатейливым диалогом, мог даже пошутить для разнообразия добродушно, а не зло. И улыбался так, что, будь это кто-то другой, Чарльз бы подумал, что с ним флиртуют. Против воли в душе просыпалась надежда, и решение послать к кошкам клуб откладывалось. А потом снова на него смотрели, как на пустое место, цедили слова сквозь зубы, хлестали насмешками.
Чарльз заебался. Обсценная лексика ему даже после нескольких лет работы в полиции все ещё претила, зато Салина, который деликатным был только с потерпевшими, да и то не со всеми, выразился бы именно так. А рядом со старшим Савиньяком моральные установки самого Чарльза трещали и осыпались с искрами, манеры и те держались на честном слове.
Да, давно надо было послать этот блядский клуб к кошкам. Чарльз повторял себе это, пока шёл, подталкиваемый разъяренной Лионеллой в её кабинет. Вот уж такого выговора он точно не заслужил! Что значит не лезть не в своё дело? Он всего лишь хотел помочь Дику. Это ведь как надо было довести человека, чтобы обычно сдержанный, крепкий парень расплакался? Кто угодно бы подошёл и постарался успокоить, а если он лезет не в свое дело, об этом Дик сам мог сказать. Тогда у Чарльза и вырвалось в сердцах про отсутствие сердца в холёном теле, за что ему немедленно прилетело. Это мог быть хороший такой апперкот, но в женском платье Лионель и дрался, как женщина – влепил пощёчину. И добил «слюнтяем».
Вот тут-то Чарльза и перемкнуло. Прямо дать сдачи он все же не смог, а вот схватить за плечи и швырнуть через полкомнаты – с превеликим удовольствием.
Лионель – Лионелла – упал на стол животом, платье распахнулось, оголив тело от самой шеи. Оказывается, эта красная хламида держалась сзади всего на одной пряжке, и только запас складок спасал Ли от выставления всем напоказ голой задницы. Крепкой, красивой, едва тронутой загаром задницы, прикрытой лишь... Да нет! Какое там прикрытой! Украшенной тонким шнурком золотых – золотых, блядь! – стрингов.
Значит, Чарльз слюнтяй, а сам он тогда кто?! Бегаешь за ним, бегаешь и слово никому даже не скажи, а он гуляет с голым задом!
Ненависть захлестнула с такой силой, что Чарльз не сдержался, хлестнул раскрытой ладонью по правой ягодице.
Лионель что-то пробормотал, переступил с ноги на ногу – обе половинки дрогнули, чуть колыхнулись и, заворожённый этим движением, Чарльз ударил снова. А потом ещё раз.
– Слюнтяй, – услышал он шепот, прозвучавший подозрительно ласково.
И ударил по другой половине. Как же давно он мечтал наказать эту стерву и какой же сладкой оказалась месть.
Чарльз хлестал и хлестал, задница вздрагивала под ударами, Лионель распластался на столе на удивление молча, только иногда переступал на своих огромных каблучищах. Прозрачные туфли скрадывали форму, и можно было представить, что это сам Лионель стоит на мысках, сам тянется, подставляется под удары. Ноги у него были охуенные. Чарльз и раньше их видел, не уставая восхищаться: в кружевных чулках с мини-юбкой, тонких брюках в облипку, под насквозь просвечивающим белым платьем или в коротких шортиках с бахромой до пола. Но в таком ракурсе они смотрелись охуеннее всего.
От очередного удара к краю стола подкатилась ручка, Чарльз подхватил её и узнал собственный подарок – Хведеберг Каллиграфик из платины с вкраплениями бриллиантов, особо тонким пером и уникальным, инновационным способом закачки чернил. Он отдал за неё половину зарплаты и месяц потом давился растворимой лапшой, а этот! Просто! Сунул! Её! В карман! Ещё и добавил, издеваясь, как он ценит Чарльзово внимание.
В сердцах Чарльз швырнул ручку о стену, следом смахнул со стола картонный стаканчик из бистро, в котором Лионель, несомненно для демонстрации своего ядовитого чувства юмора, держал ручки, и все его гранд-ройасы, дораки и хведеберги со стуком покатились по полу. Лионель приподнял голову.
– Лежать! – рявкнул на него Чарльз. Он впечатал ладони в горячие половинки и невольно прижался к ним пахом. – Я с тобой ещё не закончил.
Лионель застонал глухо, как будто всхлипнул и несколько раз вздрогнул. Чарльз отшатнулся.
Он смотрел на сияющую красным, чуть ли не светящуюся задницу, на след своих пальцев на бедре, на царапину у копчика – когда? чем?! – и чувствовал, как стремительно седеет. Лионель ему подобного унижения не простит. Эйфория от удавшейся мести, от чувства могущества и вседозволенности схлынула, как и не было, на ее место пришло чувство вины и ужас от содеянного. А ещё страх перед будущим. Он не то, что в Олларии, он во всём Талиге больше работы не найдет. Теперь только вербоваться на плантации в Бирюзовых землях.
Лионель со стоном распрямился, кончиками пальцев коснулся избитой задницы и тут же отдернул их, зашипев. Чарльз его сейчас очень хорошо понимал, у него самого ладони горели и отнимались. Когда Лионель развернулся, Чарльз заметил расплывшееся тёмное пятно на платье и след от укуса на ладони.
Леворукий и все его кошки! Какие Бирюзовые, его в Седые, смотрителем заброшенного маяка и то не возьмут.
– Не надо охрану, – пробормотал он. – Я уйду...
– Да, как же. Разбежался.
Лионель, поморщившись, прислонился к столу и дёрнул Чарльза к себе за ремень.
Правильно, кто его отсюда вообще выпустит. Лионель сейчас великодушно прикончит его собственными руками, охране только тело убрать придётся.
– Простите, я не...
– Молчать, – Ли рассеянно, как пьяный, погрозил ему пальцем и подтащил ещё ближе, вытянул из шлёвок ремень, взялся за ширинку. – Я тоже с тобой ещё не закончил.
Убьёт, но сначала кастрирует. И правильно.
Ли освободил из брюк его каменно стоящий член – это что же, у Чарльза встал на избиение человека?! – опустился на колени, перед этим изящным движением стоп сбросив туфли. Потёрся щекой о член, глядя в глаза пьяно и жадно, и, выбивая из Чарльза остатки мыслей о своей судьбе, сказал:
– Я так виновен, офицер. Накажите меня по всей строгости.
