Work Text:
– Мне не нужны ваши услуги, – ожидаемо сообщил чародей и сделал рукой жест, явно означающий, что Гэвин может катиться в пекло. Да нет, ничего исключительно грубого он на самом-то деле не показал. Только махнул, словно отгоняя собаку с дороги.
Рид, однако, даже не оскалился в ответ. Он был слишком измучен неудачами, что преследовали его от самых границ Белого Каньона. Этот вариант оставался единственным из тех, которыми располагал здешний мелкий городок. Если самодовольный маг не наймет его сейчас, Гэвин просто сдохнет от голода и нефхады. Из трактира на окраине, который смотрелся той еще древней развалюхой, его уже попросили свалить.
– Да ладно? Почему?
Вообще-то Рид хотел упаковать свой вопрос в куда более ядреную форму. Вроде «какого хрена?» или «кем ты себя возомнил?», но не в его положении гавкать. Он мрачно рассматривал колдуна. Отмечал про себя общий вид, сам не зная зачем – контракт ему не светил, это точно. У мага была густая копна волос и карие глаза с ведьмовскими искорками в глубине радужки. Золотой зрачок, границы которого казались живыми и острыми, подобно оттиску пылающей игольчатой звезды. Дивная кожа в россыпи родинок, – цвет светлый, непохожий на темную масть тех людей, кто живет под грызущими солнечными лучами, – и, конечно, непременный атрибут гильдии заклинателей – накидка с капюшоном из бархата пан[1]. У кого-то по ткани вился растительный узор, цветы и листья, яркие лианы – это означало, что маг шепчется с травками да зельеварит понемногу в полную луну. У других плащи будто служили отдельной иллюстрацией к звериному гримуару – вмещали на полотне быков, рысей и филинов с длинными когтями. Гэвин таких обходил десятой дорогой, если имелся иной, пусть самый захудалый вариант.
Волчьей сущности внутри него не нравились такие умельцы.
Но чародей был другим. Рид подобного орнамента ни на чьей одежде прежде не видел. Бархат его плаща серебрился лунами, что убывали и полнились вновь. Яркими созвездиями. Вихрями туманностей, какие изредка вспыхивали на небосклоне – пробивались сквозь выжигающий сетчатку край шквальных солнечных волн. Гэвин крайне сомневался, что охрана колдуну понадобится – от него силой шибало так, что ни одна тварь к городку не смела подходить. Рид коснулся взглядом сапфира в треугольной оправе – тот горел изнутри мягким светом, приколотый или вшитый на манер броши к вороту плаща. Нет, определенно здесь ловить нечего.
И все же… стоило попытать удачу.
– Да зачем вы мне? – словно услышав мысли Рида, озадачился волшебник. В тоне его, однако, не звучало ни издевки, ни грубости. Скорее, он был удивлен – то ли вопрос Гэвина виделся ему совсем нелепым, то ли сыграла роль настырность, не знающая границ. Рид вынудил себя придержать в глотке злое рычание. Не стоило раздражать колдуна. Если он решит разделаться с Гэвином, преподать урок, в своем нынешнем плачевном состоянии тот не сумеет избежать гибели.
(он вовсе не был уверен, что избежал бы, находись и в своей самой лучшей форме)
– Слушай, – Рид попытался придумать нечто дельное. Какие-то аргументы в свою пользу. Рассказ, который безо всяких оговорок продемонстрировал бы, насколько он шикарный и завидный попутчик, от услуг которого отказаться ну никак нельзя, – Я дофига всякого умею. И знаю. Серьезно.
Он стиснул зубы, понимая, что выбранные слова звучат совсем неубедительно. Глупо, если уж начистоту. Затем приказал себе успокоиться. Не хватало еще, чтобы колдун решил, будто держать себя под контролем для Гэвина – занятие не из легких. Рид уже нажрался этого дерьма. Все его проблемы брали начало из людских предрассудков. Ну, большая часть проблем. Примерно на треть он был обязан ими своему дрянному характеру. Но, эй, эти две причины уже так тесно переплелись, став продолжением друг друга, что и отделить их казалось чем-то невозможным. Чужая ненависть не добавляла сладких нот в норов Гэвина, и без того излишне крутой.
Рид покосился на свои скромные пожитки у двери комнаты, в которой устроил себе гнездышко Звездочет. Та была хороша, на самом-то деле. Лучшее, что мог предложить этот убогий край. Пол устилали пушистые ковры – для придания им ухоженного вида работники трактира проводили у реки дни напролет. Поджидали, когда волны гари и мокрого пепла схлынут, на драгоценные мгновения уступая место чистой воде. У окна в раме с золочеными рунами стоял обеденный поднос. Неказистая древесина, которой отчаянно пытались добавить лоска полировкой, ловила отблески лучей двух солнц – черное и красное мерцание с вибрацией в спектре. Гэвин приказывал себе не пялиться на тарелку уж слишком жадно, но благоухающий аромат мяса наполнял его рот слюной, и желудок казался особенно пустым. Внутренности словно обзавелись клыками и теперь голодно грызли друг друга, порождая резкую боль. На улице раздалось тихое ржание строевых кляч, им вторил цокот копыт других лошадей, – пары или тройки, – у которых, в отличие от товарок, не было сил подать голос. Дневной патруль возвращался с границы Пустынных Земель. У окна прогрохотала телега, которую тащили по неровному камню мостовой – видать, приступ нефхады подкосил кого-то из стражей. Ударивший по чуткому волчьему нюху запах гнилья напомнил Риду, что у него самого времени осталось не слишком-то много.
Аромат сочного мяса будто померк, истерся, точно след на песке.
Он взглянул на колдуна опять. Тот сидел в кресле, среди башен из книг, подпирающих собой потолок, и бумажных кип, которые выглядели точно разрозненные элементы звездной мозаики. В воздухе водили хороводы планеты, миниатюрные и невесомые, точно призрачные игрушки. Они двигались по траекториям, известным лишь им – и, очевидно, Звездочету. Тот не спешил утыкаться в один из многочисленных томов. Даже напротив – отложил свиток черного пергамента, склонил голову к плечу, став вдруг необычно задумчивым. Странный фамильяр немедленно приземлился в темные пряди его волос. Устроился, подобно драгоценному украшению. Раньше Гэвин не мог углядеть, что это за хрень такая – существо двигалось слишком быстро, вспыхивая в одном углу комнаты и мгновенно перемещаясь в другой. Но теперь, когда оно угомонилось немного, Рид понял. Это была серебряная монетка с четырьмя крылышками, – те располагались парами по бокам, – и длинным хвостом, на конце которого белела кисточка, яркая и пышная, собранная из лунных бликов. Передвигаясь, монета роняла с кончиков перьев россыпи звездной пыльцы. Та искрилась и исчезала, не касаясь пола.
– Тебе совсем некуда идти, да? – тихо спросил Звездочет. Его тон казался чудным, будто маг обращался не вовне, к Гэвину, а к чему-то внутри себя. Наверное, некое хитрое чародейство, коварное волшебство послужило тому причиной, однако Рид кивнул, чувствуя от волнения в горле мерзкий ком. Он и так собирался сказать Звездочету правду, но то была запальчивая готовность, с какой доведенные до отчаяния люди вскакивают, опрокидывают игорный стол и швыряют карты в лицо удачливому победителю, пока тот азартно сгребает под руки весь куш. Теперь же оттенок готовности Рида казался иным.
Спокойнее и ровнее.
Он покрутился у входа еще немного, внезапно оробев, но затем среагировал на пригласительный жест. Уселся на пол у кресла. Двигаться приходилось осторожно – не задевать ворохи небесных карт и чертежей, лавировать между мерцающих планет с их спутниками и звездами.
История Гэвина была совсем неинтересной. После того, как с небес на землю обрушилась лавина солнечных вихрей, выжигая все на своем пути, Ферра погрузилась в хаос и бесконечный голод. Нищета и недуги косили людей, а самой страшной болезнью была, конечно, нефхада. Просыпаясь, она начинала пожирать тело своего носителя изнутри, точно паразит, а свободных от нее уже спустя несколько полнолуний вовсе не осталось – исключая, естественным образом, колдунов. На последней стадии болезни нефхада обращала свою жертву в изломанные формы, мало напоминающие привычное тело. Обглоданный скелет перекраивался ею, оборачивался каркасом, который сложили в пропорциях, до дикости неестественных и хаотичных, вызывающих животный страх. В этот момент нефхаду можно было наблюдать – она оплетала бесчисленными отростками голые кости. Яростно дергалась, ощутив на себе прохладную тень. Но этот период был кратким. Ей не нравилось находиться снаружи, поэтому спустя несколько часов нефхада начинала исторгать из себя пожранное мясо вместе со слизью и ядовитым соком – клейким, похожим на паутинную нить. Подвижный каркас покрывался этой смесью, и нефхада, спрятавшись внутри, начинала охотиться.
Имелся лишь один способ погрузить ее в сон на первых стадиях роста. Магии колдунов она боялась, точно сухая трава – стены огня. Вот только колдунов было совсем мало. Веками их истребляли, сжигали на кострах, и к моменту Нисхождения вся численность составляла едва ли больше сотни. Те, кто послабее, в итоге прибрали к рукам мелкие деревни и города – сил их хватало лишь на то, чтобы удерживать нефхаду в спячке у строго ограниченного количества жителей. Другие собрали под своим знаменем целые столицы, но вход туда был настрого закрыт. Люди платили волшебникам всеми благами, какие только могли обеспечить, а аппетиты гильдии зачастую не уступали прожорливости самой нефхады, точно она была плотью от плоти их.
Тем, кто походил на Гэвина, не повезло особенно сильно. Болезнь, сливаясь с телом оборотней, принимала исключительно агрессивную форму. Ресурсов на ее укрощение требовалось больше, чем для того, в чьей крови не находил отражения зверь.
Последние полгода он путешествовал с магом Южной Долины. Некоторые представители гильдии не были заинтересованы в том, чтобы осесть на каком-нибудь клочке земли. Собирать вокруг себя толпы изможденных молителей их не прельщало. Они носились с места на место, будто им под хвост попала вожжа. Таких, как Гэвин, в селах и городах видеть особенно не хотели. Могли терпеть какое-то время, но велик был шанс проснуться в горящей избе с наглухо закрытыми путями на выход. Скитальцы-маги оказывались для него единственным спасением. Разовыми задачами он тоже не пренебрегал, хватался за любое дело, однако заключить продолжительный контракт – об этом мечтал любой. Кому-то Гэвин, конечно, был нахер не нужен, но наличие способности погружать нефхаду в дрему никак не перекликалось с талантами магов защищать себя на опасном пути. Иногда кто-то соглашался нанять Рида. Взрослый волк мог дать бой каждой твари, которые множились под ядом солнечных вихрей, точно бесчисленный рой.
…Почти каждой.
Все у Гэвина было неплохо, пока этот ублюдок не полез в логово Песчаной Малютки. Рид понятия не имел, отчего огромную многоножку, чьи щупы могли закрыть Красное Солнце, взметнувшись ввысь перед броском, назвали именно так. Сучару-мага Гэвин вытащил, – тот бурно радовался, что успел схватить из норы для своих научных изысканий новорожденную нимфу-личинку, – но левая рука оказалась потеряна, а бок – глубоко пробит.
Разумеется, после этого его ценность катастрофически упала, и на следующий день маг порвал договор. Несколько недель Гэвин полз до ближайшей деревеньки из пустыни, но она оказалась закрыта для чужаков. Еще один поселок и два мелких городка были не приветливее. И вот, наконец, он добрел сюда. Колдун, что заправлял здесь всем, – светловолосый, со слишком прозрачными голубыми глазами, – позволил ему остаться на пару дней, но принять на постоянку отказался, конечно. Только совет дал – зайти к его приятелю, что по случаю остановился ненадолго в центральном трактире.
Так Гэвин оказался в комнате с бесконечными книгами и рассыпанными по воздуху чудными системами планет, среди которых обитал этот красивый Звездочет, а вокруг вилась шустрая монетка. Снаружи палил жар двух Солнц, и вот-вот готово было войти в зенит третье, но здесь стояла упоительная прохлада. Звуки, которыми исходила улица, больше не царапали слух. Рид запоздало удивился этому, поняв, что раздражающий шум давно смолк, а затем неожиданно обнаружил себя на размытой границе сна и яви. Он открыл глаза. С недоумением, тревогой, – и искоркой восторга, как один из тех многих и многих, кто не умеет укрываться от Ока Солнц, – отметил шелковый полумрак. Тот расплескался по комнате, рождая небывалое чудо – настоящие тени. Голова Гэвина лежала на плюшевом подлокотнике кресла, и чужие ласковые пальцы перебирали пряди его волос. Он инстинктивно двинулся, чтобы нежные подушечки огладили за ухом, и лишь потом осознал, что творит.
Гэвин замер, – то есть он и прежде не шевелился, пока сладко дрых прямо в логове колдуна, и прямо во время переговоров, – а затем осторожно поднял голову. Чужая ладонь соскользнула прочь, оставив за собой чувство жгучей потери. Рид растерялся. Он вообще-то лишних касаний совсем не любил.
За несколько мгновений ему вообразилось всякое. Маги являлись теми еще больными уродами. Вполне можно было при них заснуть, а проснуться с лапами насекомого вместо конечностей и распахнутым животом, который превратился в ротовую полость, – из нее вполне мог слепо шарить челюстными щупами, пробуя пространство перед собой на вкус, подселенец, вживленный в клетку ребер. Вся форма жила, визжа и захлебываясь агонией, не способная погибнуть – ее удерживали незримые магические путы. Колдуны очень любили ставить опыты. Объектами исследований, конечно, были не сами люди, а реакции нефхады на вмешательства извне. Людей как таковых волшебники считали массой весьма скучной и неинтересной. Заслужить их благосклонный взгляд можно было лишь в том случае, если поставлялся желаемый ресурс. Самый счастливый билет выпадал, когда маг всего лишь хотел жить богатой, изобильной жизнью. По крайней мере, это хотя бы вписывалось в понимание людей. То, что понятно, можно предсказать.
Договориться.
– Не двигайся так резко, – сказал ему Звездочет, когда Гэвин принялся озираться, пытаясь оглядеть себя, – Иначе Ио захочет тебя съесть.
Серебристая монетка, сидящая на подлокотнике в подозрительной близости, встопорщила перышки. Нахохлилась и хищно пискнула-зазвенела. Рид немедленно, – на инстинктах, – принялся рычать. Оскалил клыки, потому что хуй знает, как эта неведомая херня решит действовать.
По крайней мере, он не ощущал себя как-то плохо. Если начистоту, Гэвину было хорошо. Он не помнил, когда последний раз высыпался. Только есть теперь хотелось острее и невыносимее.
– Чувство юмора отсутствует… – задумчиво, будто бы с некоторой досадой, сказал колдун. Разговор велся, однако, вовсе не с Ридом. Монетка согласно забила крылышками, вспорхнула к Звездочету, осыпав его на несколько мгновений веером серебристых искорок, – Это проблема. Нам придется тяжело.
Гэвин замер опять. Звездочет обратил на него внимание и, вздохнув, приказал:
– Поешь и отдохни еще. Отправимся в путь этой ночью.
Он вернулся к чтению книги, которая лежала на столике с обратной стороны кресла, словно совсем о Риде позабыв. На обеденной лавке теснились блюда, наполненные птицей и мясом. Невозможно было представить, чтобы их принес человек – Гэвин всегда спал очень чутко. В любой другой миг он метнулся бы к лавке тотчас. Глупо теперь осторожничать и включать собаку-подозреваку. Если волшебник и задумал что-то коварное, Гэвин все равно не сумеет помешать.
Однако он не бросился к еде, хоть аромат мяса и сводил с ума, заставляя судорожно облизываться. Рид сам не понял поначалу, отчего медлит. Осознание обрушилось на него лишь несколько секунд спустя.
Гэвин ждал и затаенно надеялся, что Звездочет снова его погладит.
– Почему ты передумал? – спросил он, отчаянно стараясь запрятать удивление под внешней бравадой.
Маг отвлекся от текста, написанного золотой вязью на угольно-черном листе. Гэвин бросил взгляд на страницы, однако не сумел прочесть ни единого слова – он не знал этого языка. Когда ему подумалось, что ответ так и останется невысказанным, Звездочет заговорил:
– У тебя мягкая шерстка.
Пока Рид в замешательстве трогал свои острые волчьи уши, одетые мехом колким и жестким, точно проволока, – правое еще было подрано, и по краям разрыва оставался шершавый след, – колдун с улыбкой добавил:
– К тому же, вероятно, не стоит отказываться от подарков Судьбы.
Гэвин отвел в сторону взгляд и поспешил безжалостно загрызть мысль о том, что улыбка у колдуна совершенно волшебная.
[1] Панбархат – бархат с гладким глянцевым узором из ворса на матовой основе. Узор создается при помощи пресса и высоких температур.