Work Text:
Помнится, обещалась встречать молоком и хлебом у порога. В глаза снизу смотрела, а у самой вместо глаз было небо. Серое-серое, какое бывает перед грозою, и только у самого ободка — позолота. Тонкая, скупая, будто выкраденная. Наверное, поэтому такая дорогая.
Смотрела и шептала заполошно, сбиваясь на полуслове и недосказывая мысли. Приходи, Эрен, приходи... всё об одном. Как заговор, который надо бы тысячу раз повторить, а после — ещё тысячу, чтобы накрепко, чтобы верно. И губы — дрожь. Страшно ли было? Стыдно?
Пальцами цепляла надорванный ворот и знай отступала, рукой руку удерживала. Говорила, заштопает, чтобы не ходить в рванине, чтобы не одичал без женского вконец. Нитки с иглами приносила, а снять рубаху попросить не решалась. Так ли хотела?
Стелила постель, а сама к ней не подступалась, всё норовила у порога лечь. Собакой у входа. Сторожить. А после — ждать. Молча, преданно, не сводя глаз с двери. Этого не говорила, но любой бы понял. И так вскидывалась, когда уходил, не принимая приглашение, в ночь. Ей не растолкуешь: когда нужна собака, покупают щенка. Не к женщине идут, а на псарню.
Касалась ладони на прощание и прижимала руку к груди. Тепло сохраняла? Поди разбери. Из слов — одни клятвы, из взглядов — одна боль.
Оставить хотела? В доме поселить, на постель уложить? Заштопать вкрай рваную рубаху, опоить настоями, усыпить песнями? Глядеть на него спящего и вплетать ему в волосы обереги?
Он бы и сам позабыл дороги в леса, тайные тропы. Оставил бы звериное обличье, такое родное и привычное. Любовался бы небесами в серых глазах, очертил трижды кругом крохотный их дом, и был бы то весь мир. А только как представит, что спать ей теперь на холодном полу, не есть досыта, всё ему отдавая... Запретить не выйдет — пробовал уже. И падал, падал в никуда их тихий мир для двоих, потому что не собака нужна — женщина.
— Ты вернёшься? — и вместо голоса — ветер. Будто, стоит ему переступить порог, и не останется в доме жизни, одно вечное ожидание.
— Позже. — И так тошно становилось, так горько. Раз за разом себя с корнем вырывать. А остаться — её погубить: совсем сгинет, себя за ним забудет.
— Ты знай, — и снова заговор, снова вихрь из слов. Круг за кругом замыкает его, спутывает тропы, вяжет верёвку на шею. Отойдешь далеко — дёрнет, обратно поволочет. — Я тебя любого приму. Любого встречу. Всегда, Эрен.
Обещалась встречать молоком и хлебом у порога. Любого, какой бы ни явился: зверь ли, человек ли. Хоть наутро, хоть через годы. Смотрела, смотрела, пока деревья не слизали его тень. И ошейник из сказанных слов не привязью был — путеводной нитью туда, где примут. Любого. Всегда.
Теперь-то ему рады не были. Плескался в серых глазах испуг со злобой пополам, и ни радости, ни узнавания в них не было. Забыла? Его — забыла?
— Пшел, — а голос тот же, только скрипу прибавилось. — Пшел откуда явился!
И рука, в пятнах, в морщинах, почти не дрожала на древке охотничьего копья. Та самая рука, что боялась коснуться его. Что подносила ему угощение и стелила постель.
Так больно стало — хоть кричи, только заговор стянул горло, ни слова не выговорить. Так ли долго он блуждал в лесах? Попытался обернуться, как прежде — и не смог: накрепко приросла звериная шкура, роднее человечьей. Не снимешь ее теперь, как ни старайся.
Попятился, оставил на влажной земле глубокие следы когтистых лап, и заревел, заплакал. Вскинулся на задние лапы, да и упал на землю, пронзенный тяжёлым копьём.
Уже заволакивало лес белесой дымкой, когда она подошла. Такая же, как раньше, только волосы белые-белые и лицо в мелких морщинках. Ещё красивее, чем тогда. Ещё роднее. И теперь это была она — не собака у порога, нет. Это была Микаса. Наконец-то.