Archive of Our Own

настоящее

Сначала кожа розовела. Цвет даже красивый, если бы не на собственном запястье.

А вот медленно вздулся первый пузырь. Набух полупрозрачной жидкостью. Мутный на розовом. Можно надавить пальцем, чтобы жидкость сперва подалась, а потом брызнула. Можно подождать, пока пузырей станет больше. Кожа горит.

— Нет, нет, — нетерпение в голосе он узнал прежде, чем сам голос, — нет же, что ты опять, это не твой! А ну очнись уже. И встань с моих волос.

Феанаро всегда распускал волосы перед сном, как будто бы никогда ни с кем не делил ложе. Тот, кто делил, знал бы давно, что невозможно на такие волосы случайно не лечь. Не прижать локтём. Лопатками. Волосы эти со стороны казались жёсткими, а вблизи моментально делались пушистыми и липли к шее и к запястьям. Ко всему липли. Что сказал бы Феанаро, если бы кто-то сравнил его волосы с пухом одуванчика?

— Ну, ты опять? — спросил Феанаро довольно-таки сердито. — Кто тебя просит постоянно смотреть мои кошмары?

У них двоих теперь путались сны. Обрывки прошлого, обрывки настоящего и части будущего, которое всё-таки сбыться не должно было. По крайней мере, Нолофинвэ всё бы сделал, чтоб не сбылось. Готовился всё сделать.

— Не смей, — откликнулся Феанаро на неозвученное. Постоянно что-то слышал. — Не смей. Знаешь, что я про тебя вижу. Не смей уходить один.

Там, снаружи, за пологом, под толщей льда шумело море. Ворочалось. Мечтало выйти на свободу.

шаг назад

Когда они вдвоём стояли в Круге Судеб, Феанаро всё думал — как же это получилось. Вертел в голове. То на то, мелочь на мелочь. Ноло сказал: «Веди себя прилично!», а потом первый же взял за руку. Не крепко, так — мизинцем. Так и стояли с этими мизинцами — длинные рукава, скучные лица.

Валар клубились, как тучи, и шумели, как поток. Им иногда как будто было лень себя прояснять. Может, они уже утомились, разбирая, кто что кому сказал, и кто кому поверил, а кому не верил. Может, они давным-давно всё поняли про них с Ноло, лучше даже, чем сам бы Феанаро мог понять. Неясно. Главное, что они всё лезли и лезли упорядочивать чужие судьбы, лезли и путались в них, и продолжали лезть — а там, вне Круга, дома, сегодня мелкий дождь накрапывал. То дождь, то морось. И вроде те всё говорили, и гремели голоса, а сапоги у Феанаро всё ещё оставались мокрыми. Да и у Ноло тоже. Теперь всегда на сапоги будем смотреть?

Камень и волны. Началось-то со случайности, а теперь все так всполошились из-за одного меча. Валар шумели, и шумели, и шумели. Увлеклись, кажется. И ливень начался. Феанаро стукнулся было Нолофинвэ в мысли, не костяшками даже, так, камешек кинул. Конечно, оказалось заперто, чего и ждать.

— Ты так ведёшь себя, — заметил Нолофинвэ, — как будто это я на тебя бросился с мечом.

Ну надо же. Мысли, значит, мы закрыли, а спорить вслух при этом можно. Погоди же!

— Как будто ты никогда не бросался.

— Я бросался не при всех.

Валар шумели о своём. Кано, наверное, в их споре смог бы расслышать музыку. Да даже Феанаро её слышал. Шум ветра, шум листвы, шум падающей воды, рокот камней. Где тут задумываться, о чём спорят двое братьев?

— А всё могло бы быть довольно просто, — сказал Феанаро будто сам себе, — мрак, тёмный сон, злой морок, искажение, и я тебя в это втянул. Чего и ждать от меня.

— Как же, втянул. За воротник?

— Не за волосы же.

Нерданель была лучшей и заслуживала лучшего. А с Нолофинвэ можно было становиться кем-то, кем Феанаро становиться не хотел. В обычной жизни, то есть. И Нерданель без Феанаро точно осталась бы собой. А он без неё — нет.

…Манвэ — чистый и ровный свет — спросил о Мелькоре.

ещё один шаг назад

Мелькор ужасно был смешным. Уверен был, что им есть дело до власти отца. Кто ж её станет отнимать, да и зачем? Что это? Словно мячик перекидывать, а кто-то, посредине, должен стараться прыгнуть выше и забрать себе. Дурная игра, даже дети не любили. Да тот же Курво слишком злился, и падал на мяч животом, в траву, и не отдавал больше. Нельо сам долго не мог никого дразнить, Кано туда же. Турко больше нравилось, когда то у него отнимут, то он прыгнет. Морьо и играть не стал бы, его мяч — значит, его. Разве только чтобы повеселить кого-то ещё. Младшие просто не хотели разделяться для чего бы то ни было. И это мяч. А власть — не мячик всё же, власть — обязанность. Как будто Феанаро стал бы лучшим королём. Как будто Ноло стал бы. Как будто отец засобирался вдруг куда-то уходить.

Мелькор рассказывал — как Ноло якобы плетёт свою паутину, и как тот завидует, и как Феанаро знать не знает о его тёмной, путаной душе. Или наоборот, как Феанаро всё-то понял верно, и значит, он прав в своих подозрениях, значит, не зря при виде брата меняет дорогу!.. Феанаро менял дорогу потому лишь, что Ноло попросил. Задумал разобраться. Задумал всё-таки понять, что с ними такое.

Поздновато спохватился.

ещё шаг назад

— И далеко ли ты собрался?

— Не хочу испортить ужин.

— То есть сбежав с него — не испортишь?

— А тебе что за печаль?

Он как будто пошёл в отца, и это было странно. Те же черты. Как будто украл что-то, что Феанаро так привык считать своим. Но было ещё новое — как будто Нолофинвэ стал немного зеркалом, и в зеркале отражался не отец, а Феанаро. Это-то тут откуда? Почему он вдруг стал эхом?

— Дай мне пройти, — попросил Феанаро ещё довольно терпеливо. Они столкнулись в саду, и Феанаро и вправду решил не омрачать всем ужин. Им, остальным. С отцом уже поговорил, один на один, и для чего теперь…

— А если я не отойду? Ты будто думаешь, что слово «вежливость» должно быть известно всем, но не тебе!

— Вежливость — не болтаться на семейном сборище, где все привыкли обходиться без меня.

— О да, отец привык! Он так привык, что каждый вечер ждёт, что ты приедешь. Так, на всякий случай.

— Тебя, наверное, заждались.

— А то тебя нет!

Он отвечал. Да, неумело, да, неловко, но отвечал вполне, а не грустил, сдавался, обижался и Валар знают что ещё. Как будто что-то научился понимать. Вот удивительно.

— Дай мне пройти.

— А вот и нет. Останься.

— Да что тебе сегодня в голову взбрело?

Отец бы спрашивал не так. Отец бы круг сделал. Сказал бы — если ты так уверен, что по мне скучают, мог бы так и сказать, а не мешать уйти. Ещё сказал бы, что своё-то огорчение можно и не выплёскивать на всех подряд, особенно если кто-то уже взрослый. Или сказал бы, что только рад вернуться. Сказал бы: «Пойдём». Отец всегда знал, как и что сказать.

А Феанаро — нет. Объяснить — разумеется. Переубедить — да. Но выбрать лучшие слова с кем-то, кого не знал особенно и знать и не хотел? Да с отцом бы такого вовсе не случилось. А Нолофинвэ этот почему-то не стал оставаться гордым, вежливым ребёнком, каким его Феанаро и запомнил, а вырос в кого-то упрямого и теперь делал вид, что так и надо. Топтался на задворках сада. Путь не уступал.

— Ты же ведь сам уходишь через малую калитку, — проговорил Нолофинвэ, — значит, не хочешь, чтобы отец знал. И зачем было возвращаться, чтоб всё равно почти у нас не бывать? Конечно, где тебе о нас думать. Ты же столько всего видел.

«Ох, Феанаро, — говорил отец обычно. — Как же ты всё-таки любую фразу, любой жест можешь перекрутить, чтоб разглядеть насмешку! Ну, разве же это удобно?»

Неудобно. А этот, Ноло, тоже перекручивал. Может, и хорошо, что он не ребёнок больше, Феанаро ведь и уехал в том числе чтобы переждать. Чтоб не завидовать. Вряд ли всё-таки этот, со своими книжками и тщательно сформулированными вопросами, и с заботой о младшем — вряд ли юный Нолофинвэ так уж торжествовал, что вот, ему досталась мать, а Феанаро — нет. А значит, чтобы не беситься самому, нужно было уехать. Феанаро так и сделал.

— Ты постоянно уезжаешь, — сказал Нолофинвэ нынешний, уже не юный, или юный не настолько. — Всегда спешишь уехать. Почему ты так?

— А твоё ли дело спрашивать?

— Отцу ты всё равно соврёшь.

Да ну? Тебе-то что? Что ты забыл здесь?

— Что я поведаю отцу — это моё дело.

— Ты ничего ему не скажешь. Ты уезжаешь, не сказав.

— Потом скажу.

— Когда достаточно соскучишься?

Феанаро всего-то думал придержать его за плечи и чуть подвинуть, чтобы не мешал идти. Ну сколько можно. А этот вывернулся, и толкнул, и возмутился:

— Я тебе разве стул, чтобы переставлять?

— Да я всего-то навсего хочу от вас уехать!

— Я уже понял. Ты со всеми как со стульями.

И снова странное чувство — будто споришь сам с собой. Вцепились оба в плечи друг другу и так и застыли. Если отец увидит, придётся врать про братские объятия.

— Ты, — сказал Нолофинвэ, — только себя и видишь. Отвратительно.

Отпустить, отпихнуть и всё, уйти. Будет он ещё слушать речи всяких там.

— А ты, — осведомился, — не только себя, правда? И именно поэтому пристал к тому, кому от твоих речей не жарко и не холодно.

— Так почему же ты тогда ещё стоишь здесь?

Они опустили руки, но почему-то оба остались стоять на месте.

— Мама, — сказал Нолофинвэ, — испекла пирог. Она всегда печёт, когда ты здесь.

— Ни одного не помню.

— Вот об этом-то и речь! А она все начинки перепробовала. До сих пор их меняет, если тебе интересно.

Феанаро всего-то сделал шаг вперёд. Отстань ты наконец. А Нолофинвэ толкнул его в грудь — слегка толкнул. Феанаро толкнул в ответ. Просто чтобы показать, что не следует так обращаться с кем-то старшим. Нолофинвэ толкнул сильнее. Феанаро тоже. Да что он возомнил!..

— Что, так-то ты привечаешь гостей?

— А ты не гость здесь!

Ещё толкнуть. Ещё. Упали на траву. Нет, он что, вправду думает, что вдруг одержит верх?

— Раз в жизни можешь ты оставить меня в покое?

— Только когда ты хотя бы вслух признаешь, что тебе на нас плевать!

Тёмные волосы, тёмная трава, синий рукав, опять волосы, мелькнувший кулак, пальцы, да нет, нет, что за ерунда, отцепить как-то его от себя, и перестать уже…

— Всегда было плевать, и на отца тоже!

— Как ты смеешь мне это говорить!

Никто ещё, никогда… Отец жалел, что они с братьями не подружились, жалел, что с Индис Феанаро здоровался и только — это да, так было, но чтобы кто-то посмел упрекнуть в нелюбви к отцу! Кто-то, похожий и на отца, и на него самого, кто-то, кто и понятия не имел, о чём решился завести речь!

У этого руки оказались сильными вполне, странно, где бы он их, сидел же дома, вот ведь — возятся в траве, два щенка, два — да нет ещё ругательства для этой степени идиотизма, чего они ждут оба, и чего они хотят…

А потом во рту разом сделалось свежо. Будто воды глотнул. Да, только это кровь. Откуда бы?

— Фу, — сказал Феанаро и привстал, опёрся на локти. Вообще-то кровь принято сплёвывать, а не глотать. Если вообще кто-то задумывался, что делать с кровью во рту. Выплюнул на ладонь белый и острый костяной кусочек. Ну, белый в красном. Это что ещё такое.

— Ты чего? — спросил Феанаро скорее озадаченно, чем зло. — Ты что это вдруг?

— А ты?

Чувство было — как будто вдруг умылся ледяной водой, самой прозрачной. Как будто очень ясно понимал всё. Как будто вот сейчас придёт идея, может, не одна. И этого всего можно достичь какой-то там разбитой губой? Феанаро улыбнулся.

— Ты что? — нахмурился Нолофинвэ. — Ты чего?

— А что ты за мной повторяешь? Я первый спросил.

— Я тебе зуб сломал.

— Да ну?

— Резец. Там такой маленький кусочек откололся. Край теперь неровный. Выщербленный. Да ну и что тебе! Ты всё равно красивее всех.

— Да что ты говоришь.

У Феанаро всё ещё голова кружилась от этой новой ясности. Пойти, умыться и попробовать пирог Индис. То-то все обомрут. А этот зуб, а… ну его совсем. Может, Нерданель перестанет так переживать из-за рыжих пятнышек, которым никто пока что не дал названия. У всех ведь должен быть какой-то скол. Если бы худшим изъяном в Феанаро был бы этот зуб…

— Я думал, — сказал Нолофинвэ, — что только я тебя хочу ударить иногда. Ты-то ведь безупречный.

— Это я-то?

Одно дело, может быть, творения, и то всегда можно лучше, и к своему главному Феанаро ещё шёл. Или вот дети должны были получиться лучшие на свете. Жену он выбрал лучшую на свете. Но он весь, сам, целиком? Разве для семьи Индис он не мрачная помеха? Напоминание. Повод для жалости. Груз на совести. Где тут взяться безупречности?

— Ну, извини, — сказал Нолофинвэ, — ну хочешь — перед всеми извинюсь? Всё равно ты меня меньше задел. А тебе же хотелось, я же видел.

— Что это ты вдруг увидел?

Феанаро хотел это подумать только, вовсе не спросить. Зачем спрашивать вслух? У Нолофинвэ волосы выбились из причёски и теперь щекотали и щёки, и нос. Впору чихнуть, так ты же кровью его забрызгаешь. Будут пятнышки, как у Нерданель.

Это всё кровь во рту. Голова кругом.

Нолофинвэ сел рядом, на траву. Дождался, пока Феанаро тоже сядет. Протянул носовой платок. А Феанаро в ответ даже протянуть нечего. Утёрся рукавом.

— И как ты в таком виде…

— Ты и Арафинвэ так нудишь?

— Он кровью не обмазывается. Скажи-ка — с кем ты… Да нет же, не так. Ты тоже?.. Нет, опять не так. Ты тоже дрался не совсем со мною, да? Сложно так рьяно драться с незнакомцем.

Вот эта склонность Нолофинвэ посреди бури или, на крайний случай, после бури спокойно сесть и всё обдумать Феанаро поражала. Потом, правда, всё же выяснилось, что хотел-то Нолофинвэ обычно того же, что Феанаро сам: выяснить, выступить, переубедить, встряхнуть, уехать… Но Нолофинвэ воспитал в себе терпение. Зачем? Чтобы не быть как Феанаро.

И всё равно остался похож. А в тот день Феанаро это сходство только начал замечать, и всё-таки ответил:

— Я с тобой дрался, потому что не выношу, когда меня не могут оставить в покое. А я ведь просил!

— Ну а я дрался, потому что ты не слышишь. Это как льдина в комнате, с самого детства. Её нельзя оставить в покое. Она занимает место.

— Это я-то у тебя с детства занимаю место?

Опять же — что за льдина, почему вдруг льдина. Обычно Феанаро любили сравнить с огнём. Пламенный нрав, порывистый характер, пламя творца так и пылает, так и сияет. Хоть абажур натягивай. Не то чтобы он был не согласен, но ведь накапливается усталость от метафоры. Имя было от матери, а сделалось общим местом.

— Да я не то хочу сказать. Мы оба злимся.

— Пусть так.

— И не только друг на друга. На многое. Ты… сам знаешь на что. А я с тобой даже поговорить об этом не могу, и ни с кем не могу, потому что это история, которой не касаются.

Вот снова — что он говорит? А ярости и не было. Ярость досталась вся — ударам по траве, не по траве, и чужим волосам, которые Феанаро зачем-то намотал на кулак, потом сам же запутался, и стиснутым плечам, и…

— Я что, пытался боднуть тебя лбом?

— Не так уж ты и сильно.

— Я тебе что-нибудь сломал?

— Нет, разумеется.

— Я тебе что-нибудь… достаточно испортил?

— Сидишь измазанный в крови и рассуждаешь. Нет, ты ничего не испортил, можешь показывать меня отцу без угрызений совести.

— Откуда ты…

— Не ты один его так любишь. Не хочешь всё-таки умыться? Тут есть фонтанчик.

Что они там наговорили отцу, Феанаро стыдился вспоминать. Что-то про «наш секрет». Отец так поразился общему секрету и так удивился тому, что Феанаро со своей разбитой губой почему-то не был зол, что даже не стал допытываться. Это было… тоже странно. Действительно иметь общую тайну, но не ту, о которой все подумали.

Общее право на злость.

Общее право быть любым.

шаг вперёд

— Как думаешь, — они часто могли не продолжать мысль, угадывали с пары слов, и всё-таки иногда говорили вслух. Все эти «я тут, я здесь, я тебя вижу, ты в порядке». Все эти мелочи, незаметные как соль.

— Как думаешь — у старших то же самое?

Феанаро ничуть не удивился.

— У Нельо с Финдекано? — повторил рассеянно, и это значило — он уже тоже об этом подумал и к чему-то пришёл. Это было ещё до — нет, не до их размолвки, а до паузы, до последней попытки сделать вид, что нету никакой изнанки, нету тёмной стороны, и нет «я с тобой, пока ты со мной». И наоборот. Иногда очень хочется не видеть очевидного.

— Я думаю, они счастливее. Им нечего выяснять. И вряд ли кто-нибудь когда-нибудь пытался придушить другого.

…а даже если и пытались — вряд ли им понравилось бы.

— Угу. Но это же ведь хорошо? Достаточно и нас.

Все привыкли видеть их вместе, как до того привыкли видеть только по отдельности. Переварили внезапную дружбу так же, как раньше примирялись с холодностью, и никто в этом всём не видел ничего из ряда вон. Ах, Феанаро наконец-то повзрослел. Ах, Нолофинвэ хорошо влияет. Ах, Арафинвэ, не одиноко ли ему. Арафинвэ, возможно, был мудрее всех.

— Если что-то приносит счастье, пусть необычное, то почему бы просто им не пользоваться?

Арафинвэ всегда понимал больше, чем показывал, а показывал больше, чем озвучивал. Возможно, старшие — тоже. Нолофинвэ взял руку Феанаро в свою, а тот стиснул в ответ. Я здесь, я здесь.

— Дети лучше, — сказал Феанаро коротко, — но и мы ничего.

«Мы» — это братья? Мы друзья? Мы делим тайну? Что мы делим, Феанаро? На эту мысль тот не ответил, хотя слышал.

шаг вперёд

В Круге Судеб Ноло думал в основном о том, что братом нельзя дорожить настолько, и что у Валар есть склонность забывать о времени. Потом они увлеклись Мелькором. Но ладно, ладно, это всё-таки их брат. А если они тоже… нет, нельзя так думать. Но если бы это было искажение, Анайрэ бы не родила ему детей? Тем более таких прекрасных. Дети — вот за что Нолофинвэ бы мог поссориться всерьёз, даже странно, что Мелькор не подумал. Хотя он вообще мало о чём подумал. Как он не понял, что они двое с Феанаро…

— …Изгнание.

А он прослушал, чьё и куда. И Феанаро, судя по всему, тоже прослушал. Потом они ещё немного посовещались и почему-то назвали Феанаро зачинщиком.

— Что? — поразился Нолофинвэ и притворно, и непритворно. — Феанаро-то зачинщик? Тогда как всем и каждому известно, что это я злословил против него на каждом углу!

Только попробуй фыркнуть. Попытайся только влезть. Ты же совсем не любишь уезжать, что бы ни говорил. Попробуй помешать.

Но рядом раздалось:

— И вы ему поверили? Этому, вежливому, безупречнейшему, который слова против меня не сказал? Что, разве это Нолофинвэ поднял меч на брата? Лучше сказали бы, куда мне отправляться.

Ну, погоди у меня. Красноречие не к месту.

— Да, Феанаро поднял меч, но не использовал! Воистину мой длинный язык причина всех бед. И если хотите видеть истинного виновника, то вон он я, перед вами. Что оружие! Разве только лишь Феанаро хранит дома меч?

Конечно же, они задумали поход, вот только почему-то отец с ними не хотел, и отпускать их, двоих сразу, тоже не хотел. Но это можно было решить позже, отец бы понял, он всегда всё понимал — и мечи всё-таки ковались, просто про запас. Все думали о море. Все хотели в новые земли.

— Вы дружны, — сказал Манвэ, — но откуда же тогда…

Откуда тогда что? Намо, который знал, казалось, всё на свете — молчал.

«— Зачем ты всё-таки с этим мечом?
— Мы много врали. Детям, жёнам, всем. Себе. Или не разговаривать, или открыться. Я потому и сказал про твой острый язык, там ведь переиначили. Что ты пытался рассказать отцу?

— То и пытался.

— Почему тогда один? И жёнам стоило бы дать свободу.

— Умереть, имеешь в виду?

— Уедем — будет им свобода. Что ж ты сразу умирать. Я думаю, они тоже уже поняли, что не совсем… не мы их счастье.

— А дети как же?

— Сами решают, с кем остаться. Взрослые уже.

— А ты не думаешь, что это сложно — выбирать?

— А сможем дать свободу, не уезжая?

— А сможем пригласить с собой? Не как жён. Если захотят. Можно умереть, как мужья, и остаться жить, как эльдар.

— Ты стоишь в Круге Судеб и придумываешь бунтарские законы, Нолофинвэ. Разве не я должен так делать?

— У тебя плохо с деталями».

Конечно же, он задохнулся в возмущении, и разумеется, они опять всё упустили.

— Обоих… в разные стороны.

В разные-то для чего?..

шаг вперёд

— Не наступай на кровь.

От крови скользко. Сколько может натечь крови из одного расколотого черепа? Они с Феанаро шли по ней, по почерневшим и багровым камням, и почему-то очень важно было не скользить. Не наступай.

Такие странные мысли в голову приходят. Будто стоишь в оцепенении, молчишь, не веришь, и будто разом делаешься ото всех далеко-далеко. И одновременно — в пустую голову такая ерунда лезет. Правый глаз у отца стал на яйцо похож, на яичный белок, как если вовремя не посолить воду и из треснувшей скорлупы вылезет белое, бесформенное. Смотри, смотри, брат, как смешно! Отец ведь не яйцо. Кажется, Феанаро от его смеха весь дёрнулся, а потом отшатнулся, и упал на колени, и принялся тормошить то, что от отца осталось. Может быть, если бы эти останки были бы больше похожи на отца при жизни, Ноло бы тоже так сделал. А так… смысл баюкать обугленное, почерневшее, и розовое вытекшее? В этом памяти об отце не больше, чем в булыжнике. Не больше, чем в обрывке его расшитого золотом платья. В сапоге — и то больше. Надо же, осколок кости. Какая она иссиня-зелёная.

Хорошо, что останки отца истлели быстро.

А Феанаро так и не вставал. Нолофинвэ шагнул к нему. Ещё, ещё раз.

— Пойдём.

— Зачем теперь?

— Пойдём.

— Уйди.

И Нолофинвэ обхватил его за плечи, и только так заставил встать. Потом ещё явились сыновья, сперва Феанаро, потом его собственные, и тоже помогли. И Феанаро всё пытался вытереть руки, хотя они у него были и так чистые.

шаг вперёд

— Если бы он за нами не пошёл.

— Он не за нами пошёл. Он просто выбрал временно покинуть город, откуда двух его сыновей изгнали непонятно почему. Как там? «Вам эта тесная связь на пользу не идёт».

Обычно, когда Нолофинвэ цитировал Валар, Феанаро злился и хоть ненадолго, но переставал винить себя. Не в этот раз.

— Тесная связь, — только и ответил, — если бы.

— Почему ты не хочешь отомстить?

— За камни?

— За отца. Твоих камней мне очень жаль, но если б дело было только в них…

Феанаро кивнул. Это не камни его лежали в крови. И ярость пока что в нём еле тлела. Разгоралась. Но, наверное, уж лучше ярость, чем вот это отупение. Нолофинвэ, наверное, так же выглядел, но он хотя бы разговаривал. Хотя бы откликался. Не застывал настолько уж, как будто забыл, куда они направляются, забыл, зачем он здесь и кто он.

А интересно — если б они двое с юности раз за разом не катались по земле? Если бы не сшибались яростью, не сталкивались лбами, когда ещё вокруг всё было благополучно? Ну, почти благополучно. У Феанаро полного «благополучно» никогда и не было. Если бы они не выплеснули всё это заранее — сидел бы Феанаро сейчас с пустыми глазами или уже мчался куда-то? А он сам — помчался бы?

— Отец бы не был рад, что ты сидишь здесь.

— Откуда тебе знать, чему он был бы рад!

— Ты так орёшь, поскольку знаешь, что я прав.

— Уйди.

— Ни за что.

Как будто бы и годы не прошли. Как будто бы они снова толкаются локтями и замолкают, когда рядом кто-то старший.

— Твоё горе в два раза больше наших, и всё ж-таки горюешь ты не один. И ты король, если ты вдруг позабыл.

Насчёт «в два раза больше» это, конечно, ерунда — как тут измерить? Но Феанаро нравилось, всегда нравилось слышать, что ту его первую пропасть замечают. Помнят. Видят. Насколько всё стало проще, когда это сделалось ясно.

— Да ну, — сказал Феанаро, — как же тут измерить? Ладно, ты прав. И пока ты со мной, Арафинвэ там один. Как думаешь, Валар дадут нам остров снова?..

А ведь он замахнулся даже не на корабли. Он собирался уехать на чём прибывали.

— Мстить?

— И осваивать новые земли. Здесь ничего больше не выйдет к добру. Там сами себя будем охранять.

Острова им не дали, разумеется.

шаг вперёд

— Позволь тебе помочь.

— Хороша помощь! Когда вы сюда звали королей, их всех, всех нас — что, рассказали, что нельзя будет уйти, да? Всем поведали! О, отец только так и говорил — в любой момент можно уплыть обратно, ведь здесь не тюрьма, Феанаро, здесь всего-то мирный край!

Он смеялся. Ему уже предлагали разбить камни, и он сказал — да делайте с камнями что хотите, и уже выяснил, что исчезли и камни тоже, и вот теперь попросил помощи с отплытием — и не получил её. Валар пытались, со всей честностью, помочь ему на месте, и сыновья его застыли, сжав мечи. Эстэ уже и ладонь протянула — вот-вот положит на лоб.

Нолофинвэ шагнул вперёд. Встал рядом снова.

— Кто же лечит без сострадания?

— Ты обвиняешь нас в жестокости, сын Индис?

Мать-то здесь ещё зачем. Но Феанаро перестал смеяться и замолчал, косясь на него же, и это было главное.

— Я обвиняю в недостаточной внимательности. Вы предлагаете не ту помощь, которая нужна. Смириться и уснуть, да?

— И приглушить боль.

— А если какой-нибудь эльда только из боли и состоит ныне?

Ну, давайте, скажите что-нибудь про Искажение. Давайте, прогоните нас ещё раз.

Валар молчали. Феанаро подбирал слова. Вот-вот сплетёт что-то необратимое. Сам пожалеет. И Нолофинвэ, перед Валар и перед его детьми, наступил ему на ногу. Тот развернулся тут же:

— Да ты что! Ты в уме?..

Давай, давай, сбейся с ритма. Потеряй парочку определений, и анафору потеряй. Нечего тут. Потом, когда обдумаешь.

— Ты ещё за нос меня потяни при всех!

Ну, уж за нос-то никто из них никого не тянул. Дышать словно стало легче.

«— Ты сейчас формулируешь что-то ужасное — как ракушка, только края зазубрены. Не надо так. Не делай этого из ярости. Отец бы запретил.

— Много ты знаешь об отце!

— Что, меньше твоего?»

Валар молчали. Нолофинвэ положил руку Феанаро на плечо и сказал уже вслух:

— Пойдём. Дался тебе тот остров.

— А что, на кораблях плыть, что ли? На каких это?

Валар молчали.

шаг вперёд

— Мы пройдём.

— Через льды?

— А что ещё остаётся, раз с кораблями ты мне всё испортил?

Нолофинвэ и отвечать ему не стал. Конечно, всё испортил. После того, как ты сказал совсем не то, в каждом слове ошибся. Робкому объясни, испуганного утешь, непонимающего извини. А ты что сделал? У тэлэри никто не погиб. Им можно и остаться. Не всех ты можешь заразить своим «вперёд». Я понимаю, что тебе тут дышать трудно, мне и самому…

— Зато ни у кого не будем просить! И никого ждать тоже. И эти, лебеди, пусть тоже с нами двинутся, если опомнятся. Если захотят! Они ещё пожалеют, что не помогли нам. Ещё придут просить прощения!

Да для чего им у тебя просить прощения? Не отдали вовремя собственные души? Душа самого Нолофинвэ была в детях и отчасти в самом Феанаро, но Феанаро-то, творец, должен был знать?

— Я сотворю светильники, — сказал Феанаро, и в глазах его Нолофинвэ почудился блеск. В том-то и дело — Феанаро сидел над отцом, застывал после и так и не заплакал. Может быть, хотя бы сейчас…

— Новые. Тёплые. Нет, горячие. Чтоб ни один… чтобы никто не умер больше, пока мы идём. И чтобы Моргот там… а, мы его в песок втопчем.

— Мы все, наше войско?

— Мы с тобой. Ты и я.

— Если сейчас ты примешься их сотворять, эти твои светильники-грелки — они, пожалуй что, и обжигать будут.

— Пусть!

шаг вперёд

Провожать их явился Намо Мандос. Явно думал что-то сказать, пообещать что-то, или велеть, или предостеречь, но покачал головой и не сказал ничего. Только им двоим.

— Хотите спутать души окончательно? И судьбы тоже?

— А мы разве ещё не?

Намо ещё раз обозрел их лагерь — шумный, взбудораженный, сердитый. Все уже смотрели за море.

— Я вас потом не различу, — не то пожаловался, не то пригрозил. — Разве полезно тьмой делиться? Взращивать её в себе? Потом не сможете одни. По отдельности не сможете.

Да она меркнет на свету, ваша тьма, меркнет, вот и всё. Тускнеет, если показать. А сердце крепнет.

— Ваш брат зато ничем не делился, — выплюнул Феанаро, — Моргот.

Намо как будто бы вздохнул. Нет — померещилось?..

«— Я тоже это слышал. Устал от нас. Пусть!».

— Меткие прозвища даёшь ты, Феанаро. Идите, ладно уж.

— Что скажешь на прощание?

— Удиви, если сможешь. Нет, вы оба. Если сможете.

Первый светильник Феанаро получился ярко-красным.

настоящее

Жестами говорить гораздо проще. Дотронуться до щеки. Поцеловать в губы. Вот же пропасть — горячие, сухие снова. Ещё обветрились. Белое на розовом. Дома пальцы были в мозолях, тут губы шершавые.

Да чтоб их, эти сны. То Феанаро в них сгорал, то Нолофинвэ исчезал во тьме. Потом наоборот. Это ещё отца никто из них не видел — не иначе, милосердие Ирмо. Вот спасибо.

— Ты весь горячий.

— Кто бы мне это говорил.

— Сегодня ты у нас за самого пылающего.

Глаза у Нолофинвэ всё ещё огромные. Благо, снега полным-полно снаружи, черпай не хочу. Феанаро взял сразу пригоршню. Протянул:

— Умойся.

— Я был бы очень благодарен, если б ты мирно уснул.

Ну да, конечно. У самого сердце стучит на всю палатку, а туда же. Ведь завтра снова впереди пойдёт, бок о бок с самим Феанаро, а сейчас сунуться не смей. И ладно, помолчим. Зато снег можно растереть в ладонях, чтоб пальцы ненадолго сделались ледяные. И потом этими пальцами огладить Нолофинвэ брови и нос, и веки и ресницы. Когда шли, у него брови постоянно покрывались инеем, и на привалах, наедине, Феанаро на этот иней иногда дышал. И на ресницы тоже.

Самое странное — как это сочеталось с Нерданель. Что там у Ноло было с его Анайрэ, Феанаро знать не хотел, но что-то было. Нерданель пахла хвоей, апельсинами, сырой размятой глиной и иногда творогом, и иногда, конечно — молоком. И снова апельсинами. Она выносила его детей и выкормила их, она была устойчивее, чем все, кого Феанаро знал — и её никогда не хотелось укусить. Если на то пошло, хотелось вылизать.

— Ты совсем не соотносишь то, что думаешь, с тем, где и с кем ты это думаешь, — заметил Нолофинвэ.

— А нечего лезть.

— А то не знаешь, что оно само случается?

Это он зря — снег-то остался ещё. Можно просунуть руки под рубаху и пригоршней провести по животу, и капли скатятся ниже. Можно обвести соски самыми кончиками пальцев.

— Никакого огня, — поцелуй, поцелуй, и прикусить чужую нижнюю губу. Они все так укутаны — никто не разберёт, а к вечеру заживёт. Чтоб всё так заживало. — Спи. Это ерунда. Вокруг-то лёд один.

— У тебя волосы как одуванчик.

— Что ты говоришь?

— Все слушают твои слова. Смотрят, как ты дерёшься с чёрными китами. А надо просто…

— Да их кроме тебя никто не видит так!..

Не китов, с ними все уже знакомы. Волос, конечно.

* * *

…не видит, как Феанаро дышит на пальцы, пока те не отогреются; не знают, как тот любит оставлять царапины («— Только звезду свою на мне не нарисуй! — Далась вам эта звезда! Много разговариваешь»), и не знают, как тот прикусывает кожу и слегка, чуть заметно сжимает зубами, чтоб след остался бы, но ненадолго, меньше ночи; и как он пальцами, уже согретыми, но мокрыми, настраивает член. Это их шутка была с того первого раза, как ничего толком и не получилось: я тебе что, музыкант?! Сам бы попробовал! И всё-таки — он очень чутким умел быть, когда хотел. Мокрые пальцы, губы и…

— Ай! Не дыши там, горячо.

— Не как во сне, верно?

Вот уж точно не как во сне! Жарко до кончиков пальцев, а снаружи лёд. Рубаха липнет к телу. Феанаро обожал, когда ему льдинками водишь по спине, обводишь лопатки и дальше, дальше, вниз. Нолофинвэ обходился и без этого. Где тут был снег? Кругом вода, и жар, и волосы, которые кое-кто так и не собрал, и только успевай ласкать чужие плечи, руки, целовать куда попало, и вдруг всё биение сердца, и неясное будущее, и слипшиеся сны, и лёд, и чужие крики — всё нарастает изнутри, взмывает струёй. Лёд трескается и взрывается. Чёрная волна.

Огонь — не тот огонь — шипит и гаснет.