Work Text:
.-.- / .. -.. ..- / -.- / - . -... . / / .-.- / ...- -.. ..- / - . -... .-.-
«Не знаю, будешь ли рада».
Космос растягивался эластичной тканью бытия, искажаясь в линзе кротовой норы. Причудливо скручивалось, уходя само в себя, пространство между мирами, забирая и маленький челнок, прокладывающий путь на другую сторону.
Хотелось верить, что есть выбор и путь обратно, если принять на веру, что природа не зло, так ведь…
«Хотелось бы верить».
Где-то здесь же, в межвременьи и межпространстве когда-то очень давно они и виделись — как теперь это объяснить бы?
Как она там?
Там, где пролегала изнанка бытия, не было ни времени, ни места — только долгий, бесконечный путь, полет сквозь бездну, где без исключения все — относительно. Даже границы реального и запредельного.
И это все еще не было злом.
Невозможно не принимать на веру — здесь ведь не работали физические законы нашего мира.
«Время, Брэнд, ужасающая штука… Мы с тобой отстали от моды лет на семьдесят, а?»
Последние слова Мерфи были о ней. О новом солнце и новом доме — среди чужих звезд.
Время… Нельзя обратить вспять, сжать, ускорить. Плыть по реке времени в легком суденышке, подчиняясь воле волн и ветра. Убеждаясь, что ничто, кроме надежды, не имеет силы пережить полет в сотни и тысячи световых лет.
Космос скуп на эмоции.
Космос слеп к бедам и невзгодам.
И он все еще не зло, так, доктор Брэнд?
* * *
Кровь гуще воды и горячее абсолютного нуля. Поэтому сколько еще тлеть бесконечностям в яростных закатах…
Привычный мир остался за пределом кротовой норы, распадаясь на дисфункциональные атомы. Ткань — на нити. Оторвавшаяся от причала одинокая лодка дрейфовала в потоке, и мириады звезд, уже погибших и еще не родившихся, проплывали мимо, не задевая.
Где-то под ребрами сжималось сердце. О потерях еще будет время поговорить.
Об ушедших. О прощении.
Особенно о прощении. Потому что у обоих бы нашлось много слов и много смыслов, чтобы выложить друг другу, как именно и в какой последовательности два человека могут случайно или намеренно испортить друг другу жизнь и навсегда изменить будущее.
В памяти останутся только тени, отпечатки на песке, едва видимые после ночного прилива. Более не существующее — только воспоминания. Свет далеких звезд, которых больше нет, поглощенных предвечной тьмой, тоже ушедших за границу собственной сингулярности.
Где ничего и никогда больше не сможет произойти.
Так разве этот отчаянный полет — в бесконечности, — не есть бунт крови против неумолимой силы, стягивающей все в одно гигантское ничто, превращающей вселенные в пыль? Глупый и дерзкий, и одновременно бесполезный.
Прах — и в прах возвратишься.
Одинокая пылинка в потоке лучей далекого светила.
«Брэнд, я…» — но нет, это все-таки лучше отложить до личной встречи. Нужно придумать что-нибудь просто обнадеживающее, и для него, и для нее. Какую-нибудь радостную чушь.
У них еще будет время поговорить.
Много времени.
Бесконечность, вмещающая все мыслимые изменения, и их жалкие четыре — тоже. О, нет, космос не зло — лишь бесстрастный наблюдатель самого высокого порядка, определяющий в конце концов, жива ли кошка в коробке.
Поток миров рано или поздно иссякнет, и в полных тишине и темноте, простирающихся за края реальности, останется только один, последний наблюдатель, которому достанется самая последняя вспышка света, последний угасающий луч…
Линза кротовой норы изогнулась — и выбросила кораблик с другой стороны, тоже уходя в прошлое, к распадающимся нитям.
Нужно настроить автоматическую передачу сигнала. Купер знал, что Амелия получит все сообщения — как только корабль выйдет из гиперпространства, радиосигнал восстановится.
«Я иду к тебе».
* * *
Здесь, с обратной стороны кротовой норы, наконец появился встречный сигнал, слабый, как дальний маяк в тумане. Но он был!
Новый мир был потенциально обитаемым. Все именно так, как они и хотели, когда миссии «Лазарь», а потом и «Эндьюренс», поднимали корабли на орбиту. Тот самый камень.
И не слишком беспокоило, жив ли Вольф Эдмундс, и не очень задевало — совсем скоро все разрешится.
— Эй, ТАРС, давай-ка еще раз пройдемся по траектории.
— Ничего не изменилось, Купер. Гравитационный маневр по принципам двигателей Мерфи-класса - и шесть месяцев до планеты Эдмундса…
* * *
Страха не было.
Аккреционный диск черной громадины сиял сотнями тысяч солнц, отпечатывался на сетчатке. Такого никто никогда раньше не видел - и пилот маленького корабля замирал в благоговении.
Настоящая тьма, венценосная и неугасимая, жадная тьма, пожирающая миры.
Скорость света. Время, бурный поток на изломе прошлого и будущего.
Человек вел корабль сквозь него, поперек потока, впервые поднимая парус у таких странных берегов, сражаясь за жизнь и будущее.
Страху не было места.
И пути назад — тоже.
Цена ошибки только слишком велика.
* * *
«Я жду тебя»
Искра вновь рассекала темноту, на долю секунды — и гасла в небытии.
Короткий всплеск надежды накрывал с головой. Однако тут же отступал, в испуге и молчании.
Глаза наполнялись слезами.
Амелия Брэнд хотела верить. И не скрывала радости.
«Привет»
Она говорила о том, что разбила лагерь у подножия холмов. О том, какая эта земля — холодная и бесприютная. О том, как вспоминает о доме. Иногда. Но старается не увлекаться — от этого больно и безутешно.
Она рассказывала о тоске. Держалась прямо.
Много говорила о том, как именно и в какой последовательности будут запускаться инкубаторы, и в голосе можно было уловить дрожь — волнение и профессиональную гордость.
Смотрела в небо, потом рассказывала КЕЙСу о том, как ждет встречи. Послушная машина превращала голос в радиосигнал и отправляла — в черноту бескрайнего космоса.
Жила — дни, ночи, недели, месяцы, — в ожидании, в надежде, сменяющейся отчаянием. Ждала сигнала, упорно повторяющего: «иду».
Потом, на некоторое время воспрянув духом, торопилась работать, устраивая будущее маленького поселения и людей, которые должны были появиться в этом мире. Исследовать планету. Заносить данные в специальные хранилища — для будущего, для потомков, для…
Отчаяние подступало всегда неожиданно, хищно захватывая ее в объятия. Ночи длились бесконечно, и дневной свет тоже казался черным.
Короткой вспышки надежды хватало ненадолго. С каждой — что-то ломалось внутри.
«Я иду к тебе»
Время. Безучастное и неумолимое время, которое нельзя обратить вспять.
Годы.
Разбивались надежды и ожидания. Из-за поломки обеспечивающего оборудования пришлось заморозить «план Б». Амелия впервые рыдала, не сдерживаясь, и КЕЙС все так же тщательно и безмолвно шифровал сигнал.
После надежды и отчаяния пришла привычка.
Угасший взгляд — все в ту же даль.
Без лишних слов.
«Я жду тебя» — и сама не верила. Но машина передавала ее слова — и они звучали в маленьком кораблике, прорезавшем пространство в сотнях световых лет.
Казалось, и не было там, среди звезд, ничего, кроме этого сигнала, тонкой нити сквозь пространство и время.
Десятки лет.
Безжизненная планета, ставшая такой маленькой и тесной, что не вдохнуть. Воздух, отравленный обещаниями. Жизнь, все еще теплившаяся на остриях рассветов и закатов, когда не так больно смотреть на горизонты.
Год за годом — в бесплодной надежде, в беззвучной и безрадостной тьме далекого космоса, пылинкой - в луче света.
Вслед за всем пришла пустота.
Звенящая, кристальная, ледяная. Безмолвие.
Последняя искра растаяла во тьме. Амелия выключила передатчик.
* * *
Белая полоса в небе быстро угасала и понемногу размывалась. Крохотная планета. Необитаемый остров.
Пыль взвилась в воздух и немедленно опала — вокруг зарывшегося носом в песок корабля. Двигатели еще некоторое время работали на последних оборотах, глухой рокот быстро стих, и тишина вновь воцарилась над пустыней. Обшивка, потемневшая и еще горячая, понемногу остывала, и пар от нее медленно таял в морозном воздухе.
Остро пахло гарью, пылью, совсем немного – примятой хвоей. Черные скалы ломали линию горизонта. Чужой мир, совсем юный и безмятежный, угасал невиданно-алым закатом.
Черный от копоти фонарь иллюминаторов откатился назад, и робот, в бурых разводах-опалинах, с навсегда погасшим монитором неловко выбрался из задней створки кокпита. Поднимая пыль, упал прямо на землю. Под слоем пыли — камни, на старом металле немедленно остались вмятины, кое-где — трещины.
Робот поднялся, дергано и размашисто отряхивая себя от пыли. Пилот остался в кабине.
Металлический старик еще в силах был передвигаться. Уточнив координаты на местности, он медленно двинулся к тому месту, где находился жилой модуль — первое на этой планете поселение людей.
Роботы не умеют удивляться. Неужели теперь он здесь, на твердой земле, «идет», пошатываясь, анализируя твердость почвы и скорость ветра? И кому теперь могут понадобиться его наблюдения?
Исходя из координат, это — здесь. Маленький модуль, наполовину заметенный пылью, песком, временем. Дом, так и не ставший домом — на другом краю вселенной. Робот обошел сооружение кругом, приминая пылевые «сугробы». Ни одного проблеска света. Никаких признаков жизни.
Он вернулся на линию прямой видимости между модулем и кораблем. От места приземления до двери — приблизительно пятьдесят-семьдесят стандартных человеческих шагов. Сорок пять — если бегом.
Но пилот по-прежнему не двигался.
Заклинивший входной шлюз не сразу отвалил в сторону, и первый за много лет луч внешнего света лег в проем двери. Внутри тоже — пыль, откуда ее столько…
Датчик приближения сработал.
Опознание.
— Привет, КЕЙС.
— Привет, ТАРС.
По привычке. В темном и пустом жилом модуле их некому было услышать.
Никаких эмоций — роботы не умеют.
Медленно и неповоротливо двигался впервые за много лет второй, брат-близнец старика-пришельца. Тоже покрыт разводами, только ржавчины. Каждое движение — стук и лязг. Что-то внутри непоправимо сломано.
В модуле все покрыто слоем серой пыли. Едкой пыли, нанесенной в щели и бреши безжалостными ветрами пустынь.
Темно.
С протестом, с осыпающейся пылью провернулись рубильники - и мигающие от непривычки лампы вспыхнули красноватым светом.
Все еще — темно.
Роботы не боятся смерти. Роботы не понимают смысла прошлого и настоящего.
Они не знают, что такое «ждать» и «надеяться».
«Такова наша миссия, доктор Брэнд».
Ночь наваливалась холодным белесым туманом, вползавшим в бывшее жилище людей по земле, скрадывая очертания предметов. ТАРС, нажав на несколько кнопок на блоке управления, закрыл шлюз, отгораживаясь от внешнего мира.
Давным-давно здесь в неясном красновато-пыльном тумане умирало «жду». В полном покое абсолютных отчаяния и одиночества. В тускнеющем свете. В пыли, тонкими слоями покрывшей опалубку, оборудование, все поверхности, забытую посреди стола раскрытую на середине книгу.
Ночь.
Холодная и ясная ночь простиралась над пустыней. Вспыхивали далекие звезды, быстро гасли, исчезая с темного полотна, уходя в сингулярность давнопрошедшего.
Роботам не было нужды говорить друг с другом. Достаточно простого обмена файлами, не правда ли? Было ли в этих файлах хоть что-нибудь важное? Об ушедших и о прощении; о том, что не успело сгореть, распасться на атомы, раствориться в сметающем все на своем пути ионизирующем потоке вещества?
Черный диск ночного солнца поднимался над горизонтом. Безразличный ко всему исполинский сгусток Ничего, пожирающий миры, само пространство.
Ни единого луча надежды.
Время, как и полагалось по законам физики, замедлялось.
И останавливалось. В маленьком укрытии на берегу бескрайнего океана чистой тьмы. Становилось вязким, липло к материи, двигаться было тяжело. Где-то наверху плескались звезды, но сюда, ко дну, добирались только их слабые отблески.
«Время, Брэнд, ужасающая штука…»
* * *
Оба робота застыли перед остовом обгоревшего корабля.
Пилот так и не двинулся с места.
Цена ошибки — десятки лет.
Человек в кокпите был давно мертв; потемневший изнутри лицевой щиток отражал проплывающие в недосягаемой высоте звезды. Но руки в перчатках все еще покоились на стиках управления, и двоичный код до сих пор продолжал уходить в пространство.
Повторяющийся бесконечным рефреном сигнал. «Я иду к тебе». И ответный, так и не достигший цели.
Ветер, ворвавшийся в покинутый модуль, поднял пыль, взъерошил листы той самой книги, раскрытой на середине.
«Я жду тебя» — с мучительным, болезненным нажимом, от руки, слепнущими в вечной темноте глазами.
«Хотелось бы верить».
Роботам не знакомы грусть и разочарование.
Они позаботились о том, чтобы в людях до последнего не угасла надежда.
* * *
Планета была пуста, и ветер переносил пыль по равнинам, беспокойный и все будто чего-то ищущий. Над горизонтом поднималась серебристая полоса рассвета — новый день никому не известного мира, необитаемого острова посреди бескрайнего моря звезд.