Archive of Our Own

Двенадцатого числа месяца Начала морозов Кроули умер. Азирафель заказал для него небольшой надгробный камень у бравилского могильщика и установил на старом кладбище близ Лориха, среди могил потерявшихся и забытых душ — таких же, каким был Кроули. Солнце уже почти закатилось за горизонт, и его яркие лучи пробирались сквозь густую листву Темного леса, пытаясь окрасить в ярко-оранжевый цвет хотя бы частичку густой черноты. Азирафель повернул голову и посмотрел вниз, на разрушенные дома, покрытые пылью, паутиной и лишайниками. В лучах заходящего солнца деревню, казалось, вновь охватило пламя, и Азирафель, словно наяву, услышал крики и плач детей, запертых в старом колодце. Он не был здесь почти десять лет и ему вдруг нестерпимо захотелось снова пройтись между покинутыми остатками домов, дотронуться руками до холодных, покрытых вековой грязью камней и подобраться как можно ближе к таинственному колодцу, с трудом унимая колотящееся от страха сердце. Где-то там, за самым крайним деревенским домом, скрывалось настоящее волшебство, к которому они прикоснулись однажды, и теперь его душа трепетала, требуя возвращения в этот сказочный мир.

Когда последний луч заходящего солнца коснулся лица Азирафеля, он прогнал наваждение и отвернулся. Следовало уходить отсюда как можно скорее, пока еще совсем не стемнело, — ночью это место всегда было смертельно опасным. Он наклонился к могиле и, положив руку на камень, тихо прошептал: «Прощай», а потом быстро зашагал вниз по тропинке. Спустившись с холма, Азирафель не выдержал и обернулся, чтобы в последний раз бросить взгляд на короткую надпись, выгравированную на камне:

Здесь покоится Антониус Кроули, возлюбленный друг.

В тот солнечный день они с Веленой неспешно прогуливались по торговому району Имперского города. Подготовка к свадьбе шла полным ходом, и отец, который всячески старался угодить будущей невестке, в приказном тоне попросил Азирафеля сопроводить ее за покупками. Азирафель как всегда безропотно согласился. Уже несколько лет он совершенно не интересовался мирской жизнью и, будучи полностью поглощенным своими магическими исследованиями, просто превратился в податливую марионетку отца, беспрекословно следуя его распоряжениям. Велена держала его под руку и буквально тащила в «Божественную элегантность». Она щебетала не переставая, но измученный и уставший от всей этой суеты Азирафель не слушал ее. Он покорно шел следом, думая лишь о том, как проведет вечер за бокалом вина в компании интересной книги. Его размышления прервал до боли знакомый свист. Азирафель очень хорошо помнил этот свист, который неоднократно слышал и раньше, — так свистели исключительно члены гильдии воров; так свистел Кроули. При мысли о Кроули сердце Азирафеля затрепетало: радостно улыбнувшись, он резко обернулся, предвкушая долгожданную встречу, но тут же разочарованно выдохнул — в тени здания, прислонившись к стене, стоял человек, лицо которого полностью скрывал капюшон. Человек этот был худой и высокий, но Азирафелю не нужно было видеть его лица, чтобы понять, что это не Кроули, — Кроули он узнал бы из миллиона.

— Эй, кучерявый, как насчет пары септимов для старого друга? — произнес человек в капюшоне противным скрипучим голосом.

— Мы должны позвать стражников, — прошептала Азирафелю Велена и в испуге прижалась к нему.

— Не волнуйся, я разберусь, а ты иди пока в магазин, — Азирафель мягко подтолкнул ее в сторону главной улицы.

— Но... Но он же опасен — он вор, — Велена в недоумении хлопала глазами.

— Нет, все в порядке, он работает на меня, — соврал Азирафель и кивнул головой в направлении лавки портного. — Иди, я догоню тебя.

Велена ничего не ответила. Она постояла пару секунд, обиженно глядя на него, а потом поджала губы и, развернувшись, удалилась в сторону улицы. Азирафель проводил ее взглядом и с грустью подумал, что она наверняка пожалуется отцу, и дома его будет ждать очередной скандал. Потом он повернулся к загадочной фигуре у стены и, достав кошелек, отсчитал двадцать золотых. Незнакомец принял протянутые монеты и наконец откинул капюшон. Приглядевшись к его исполосованному шрамами лицу, Азирафель вдруг понял, что уже встречал этого данмера когда-то. Скорее всего, они виделись много лет назад, когда Азирафель первый раз приезжал в Бравил. Кроули отправился туда для решения каких-то сомнительных дел с гильдией и решил взять его с собой, чтобы показать, как живут люди из низшего сословия. Азирафель тогда ужасался и, раздавая нищим деньги направо и налево, все время говорил о том, что он обязательно что-нибудь с этим сделает, обязательно все исправит. Кроули только подшучивал над ним и печально улыбался. Он уже тогда понимал, что это только пустые слова. И оказался совершенно прав.

— А ты не очень-то щедр, приятель. — Данмер спрятал деньги куда-то за пазуху, оставив только одну монету, которую теперь вертел в пальцах. — Но я понимаю, женушка у тебя та еще стерва.

— Она мне не... — начал было Азирафель, но потом осекся и замолчал, решив, что не обязан объяснять что-то этому хамоватому воришке.

Пару минут они стояли молча. Данмер внимательно изучал лицо Азирафеля, как будто что-то планируя у себя в голове. Азирафель предпочел опустить глаза — сейчас ему совсем не хотелось встречаться с нахальным, насмешливым взглядом. Он все ждал чего-то и никак не мог взять в толк, что вообще заставило его подойти к этому неприятному человеку.

— А знаешь, — вдруг нарушил молчание данмер, — дружок-то твой помер.

Азирафель резко вскинул голову и ошарашенно уставился на него. Сердце подпрыгнуло в груди, а потом, кажется, вовсе остановилось. Все еще толком не осознавая услышанное, он смог только тихо произнести «Как?» дрожащим голосом.

— Голову отсекли, — данмер задумчиво почесал подбородок, — а может, и стрелу поймал. Мне-то откуда знать? Лучше у мамаши его спроси.

Он усмехнулся, подбросил монету в руке и, отделившись от стены, тенью исчез между домами, оставив совершенно опешившего Азирафеля одного в темном переулке.

Остаток дня прошел словно в тумане. Совершенно погруженный в себя, Азирафель соглашался со всем, что говорила ему Велена, каждый раз покорно отсчитывая нужное количество монет в магазинах, которым посчастливилось попасть ей на глаза. Она смотрела на него с подозрением, но, вероятно, решила не комментировать произошедшее, раз уж ей выпала возможность использовать его отрешенность себе во благо. Вопреки ожиданиям, отцу Велена тоже не сказала ни слова, и Азирафель был безмерно благодарен ей за то, что смог избежать ненужных расспросов. После ужина, прошедшего практически в полном молчании, он заперся в своей комнате, лег на кровать и почти мгновенно уснул тревожным, беспокойным сном.

Азирафель проснулся очень рано: разбитый, опустошенный и измученный кошмарами — ему всю ночь снилась отрубленная голова Кроули, пронзенная стрелой. Он терзал себя ужасными мыслями и напрасно пытался заглушить их и не поддаваться им. Ему отчаянно хотелось забыть об этом и жить дальше, поступить так же, как поступил когда-то и сам Кроули, но он просто не мог. Уняв головную боль травяным отваром и поразмыслив немного, Азирафель решил, что не станет верить словам какого-то бандита, а лучше разузнает все сам и тогда уже окончательно примет правду, какой бы горькой она ни была. И хотя у Кроули никогда не было матери, Азирафель точно знал, куда ему нужно идти.

Врата Пелла даже деревней назвать было сложно — это поселение всегда состояло из нескольких небольших деревянных домов и старого постоялого двора, в котором, на памяти Азирафеля, посетители бывали от силы пару раз в год. С тех пор, как сам он бывал здесь в последний раз, кажется, мало что изменилось. Азирафель свернул с дороги и ступил на главную и единственную улицу деревушки, прошел мимо фермера, срезающего кочаны капусты в огороде, и, стараясь не смотреть на него, чтобы ненароком не быть узнанным, направился дальше, вниз по улице, к самому последнему дому. Оказавшись на пороге, Азирафель вдруг замер — он понял, что боится того, что ждет его за дверью: подтверждение самых худших опасений, или кто-то совершенно ему незнакомый, а может быть, вообще абсолютно пустое и заброшенное жилище. Он постарался отогнать дурные мысли, сделал глубокий вдох и наконец постучал.

Азирафель не знал, кем приходится Кроули женщина, с которой тот жил. Кроули никогда ему об этом не рассказывал, а сам Азирафель был слишком скромен и хорошо воспитан для того, чтобы расспрашивать. Но он мог с абсолютной уверенностью сказать, что она не была его матерью или даже родственницей, — она была каджиткой. Все в поселении называли ее тетушка Хаджира, Кроули же звал просто тетушкой и безгранично любил эту женщину, которая воспитывала его и всю жизнь была рядом. Он заботился о ней, прислушивался к ее советам и всегда был с ней очень ласков — таким же ласковым и нежным он бывал, пожалуй, только с одним Азирафелем.

Для Азирафеля Хаджира всегда была загадкой. Будучи совершенно обычной деревенской жительницей, она обладала, казалось, глубокими и обширными познаниями в совершенно разных областях. Тетушка знала много о магии, о приготовлении зелий и отваров, разбиралась в медицине, географии и даже в политике. Азирафель любил и уважал тетушку Хаджиру, сразу разглядев в ней нечто гораздо большее, чем могла скрывать в себе обычная сварливая травница преклонных лет, воспитывающая его лучшего друга. В детстве Азирафель проводил много времени в доме Кроули, слушая завораживающие истории и сказки о старых временах, которых тетушка знала, кажется, бесконечное множество. Она учила его варить зелья и целебные отвары, учила искусству травологии, учила различать животных и растения, найдя в лице Азирафеля благодарного и внимательного слушателя. Несмотря на всю свою любовь к тетушке, Кроули был своенравным, взбалмошным непоседой и часто заставлял ее злиться и нервничать, показывая свой вспыльчивый нрав. Тетушка ругала его за непослушание, выдавала оплеухи и обзывала хулиганом, но все равно любила очень сильно, совершенно искренне считая Кроули своим родным и единственным сыном. Кроткого, послушного и внимательного Азирафеля она любила совсем по-другому, считая скорее своим учеником и преемником, вкладывая в него все те знания, которыми обладала и могла поделиться. Возможно, Хаджира возлагала на него надежды, веря в то, что однажды он сможет заменить ее, став верным спутником для Кроули, сможет заботиться о нем и любить так же сильно, как любила его она.

Азирафель хорошо помнил те уютные вечера, когда тетушка кормила их картофельной похлебкой, поила терпким каджитским чаем и неизменно называла его мальчиком, ласково поглаживая по голове. Он хорошо помнил то теплое, обволакивающее чувство уюта и защищенности, источаемое стенами старого покосившегося жилища, которое он никогда не испытывал в собственном доме. Азирафель знал, что здесь его всегда ждали и любили, но он так и не смог оправдать возлагаемых на него ожиданий.

За дверью послышалась возня, и Азирафель прислушался, затаив дыхание.

— Кого там еще даэдра притащили? Убирайтесь отсюда, у старухи красть нечего, — услышал он знакомый хриплый голос и выдохнул с облегчением.

— Это я, тетушка Хаджира! — прокричал он. — Это Азирафель.

Дверь распахнулась, и на него невидящими глазами уставилось знакомое лицо.

— Мальчик? — дрожащим голосом позвала его тетушка давно позабытым прозвищем, а потом вдруг бросилась в объятия и стала всхлипывать куда-то ему в плечо.

Внутри дома мало что изменилось, только, как сразу заметил Азирафель, появилось больше хлама и грязи. Он сел на стул и стал наблюдать за тем, как тетушка Хаджира шарит руками по столу в поисках чайника. Совсем ослепла, подумал Азирафель и хотел было помочь ей, но она резко вскинула руку, остановив его.

— Раньше где был? — хмыкнула тетушка. — Сиди уж, сама справлюсь.

Она отыскала наконец чайник и, зачерпнув воды из большой бочки, повесила его над огнем камина.

— Слышал, значит, — Хаджира уселась напротив Азирафеля и сложила руки на коленях.

— Да-а-а, — протянул он внезапно севшим голосом. — Неужели это правда, тетушка?

Она не ответила, только резко встала со стула, подошла к чайнику и, сняв с него крышку, как будто бы стала пристально изучать воду внутри. Азирафель покорно ждал, боясь нарушить это молчаливое напряжение даже шорохом.

— Заходил тут один, — вдруг заговорила Хаджира, — легионер, из Скайрима вернулся.

Она снова погрузилась в молчание, только стояла и вертела в руках злополучную крышку, все так же глядя на воду, словно искала ответы на все свои вопросы на дне чайника.

— Чертовы имперцы! — Хаджира со злостью кинула крышку обратно, но сразу же смягчилась и повернулась к Азирафелю: — Извини, мальчик.

— Я бретонец, — грустно улыбнулся Азирафель, как всегда отмахиваясь давно заученной фразой.

— Пришел, значит, ко мне этот легионер, — тетушка не обратила внимания на его слова: она села обратно на стул и подперла голову рукой. — Вы, говорит, мамаша Антониуса Кроули? Да, отвечаю ему, я это. Помер, говорит, сынок ваш.

Азирафель тяжело вздохнул. Кажется, только сейчас до него начал доходить весь смысл происходящего. Когда-то он думал, что все это — вся та жизнь, которую он проживал день ото дня рядом с Кроули, — вечна, бессмертна и где-то там будет существовать всегда, даже если он больше никогда не соприкоснется с ней, даже если оставит ее едва тлеющим угольком внутри себя, словно позабытую, так и не сбывшуюся сказку. Но он ошибся. Только сейчас, сидя в этом всеми богами забытом жилище и глядя на увядающую и никому не нужную теперь старуху, он начал понимать, что это начало конца, — конца той единственно правильной волшебной сказки, в которую он всегда верил. Когда-то он был здесь счастлив, но сейчас эти воспоминания о счастье показались ему такими далекими, какими не были еще никогда. Как будто это все было с кем-то другим, а не с ним.

— Сказал мне, — продолжила Хаджира, — что он у ярла главным охотником был, вот ведь пронырливый паршивец. Говорит, жил где-то в лесу, исправно приносил дичь местным толстосумам, а однажды не явился. Месяц они его прождали. Месяц, мальчик! Только потом заволновались, ироды, пошли проверить. Нет его, пропал. Только, говорит, весь дом кровищей залит, как будто его дикое зверье растерзало, да там же и сожрало без остатка.

Она замолчала, и Азирафель заметил, что глаза ее наполнились слезами. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то, но не смог — ком застрял в горле, и он думал лишь о том, как бы не разрыдаться тут же, прямо при ней, как маленький ребенок. Азирафель уже испытывал это чувство однажды и слишком хорошо помнил его, только тогда ему было пять, тогда было можно, а сейчас он не мог позволить себе эту слабость.

— А я же ему говорила, дураку этому, — тетушка всхлипнула, и первая слезинка скатилась вниз по ее щеке, — как ведь чувствовала. А он что? Не послушал! Первый раз в жизни не послушал, стервец. Вот и помер на чужой земле, как собака помер, никому не нужный, даже похоронить толком нельзя.

Хаджира перестала себя сдерживать, и слезы потоком полились из ее глаз. Азирафель не шевелился — он не знал, что теперь делать, что говорить. Она была права, абсолютно во всем права, и вина за то, что произошло, совершенно точно лежала и на нем тоже.

Тетушка постепенно успокоилась, достала старый дырявый платок, вытерла слезы и пошла снимать закипевший чайник с огня. Все оставшееся время они молчали, только сидели тихо за столом и пили терпкий каджитский чай. Хаджира вздыхала иногда, думая о чем-то своем, а Азирафель словно впал в оцепенение и все никак не мог заставить себя проронить хотя бы слово. Очнулся он только тогда, когда тетушка сослепу задела его чашку, и та с грохотом упала на пол, разлетаясь на мелкие глиняные кусочки. Тетушка вскочила, стала охать, ругать себя и бубнить что-то о том, что в этом доме скоро совсем не останется чашек. Азирафель, опомнившись, сразу вынул свой кошелек и начал отсчитывать деньги.

— Убери это, — вдруг воскликнула Хаджира, услышав, видимо, звук монет, — не нужны мне твои подачки. У меня этих подачек целый сундук, на приличный городской дом хватит.

— Но как? Откуда? — Азирафель в смятении уставился на нее.

— А как же, дружок твой исправно присылал, с гонцами имперскими, чтоб им пусто было. — Хаджира наклонилась и стала собирать осколки, злобно кидая их в камин. — И хоть бы слово одно тетке написал, так нет, все золотом, золотом. А на кой мне эти ваши медяки проклятые? Откупиться думал. А теперь и ты вот откупиться хочешь. Не нужно мне ваше золото, зачем оно мне, если я сына даже похоронить не могу.

Хаджира медленно осела на пол, закрыла лицо руками и снова разрыдалась. Азирафель вскочил со своего места, хотел было подойти к ней и успокоить, но она остановила его:

— Уходи-ка ты отсюда, мальчик. Уходи и лучше никогда не возвращайся. Нет его больше, совсем нет. Сгинул он. И ты за ним. Оба вы сгинули уже очень давно.

Азирафель несколько секунд смотрел на нее ошарашенно, а потом выбежал за дверь и, опершись о деревянную стену дома рукой, начал жадно глотать ртом воздух. Ему казалось, что он тонет, проваливается в какую-то черную пучину. Сгинул, сгинул, набатом стучали в голове слова тетушки и болью отдавали куда-то в самое сердце. Сгинули, они оба сгинули уже больше десяти лет назад, и в этом она была абсолютно права. Азирафель посмотрел красными заплаканными глазами на полуденное солнце, а потом вдруг сорвался с места и быстро побежал по дороге обратно в город, обратно к безысходности, к своему никчемному существованию.

Двенадцатого числа месяца Начала морозов Кроули умер, и Азирафель умер вместе с ним.