Chapter Text
Он совсем не помнил удара.
На дне пропасти сознание Баки затухало, расползаясь редеющим дымом. Онемение во всём теле немыслимым образом мешалось с мучительной болью. Холод, словно живой, глодал его ледяными зубами, затягивая в сон. Когда он разлепил веки, по глазам ударила до боли ослепительная белизна. Он ощущал себя разбитым, неподъёмно-усталым и таким холодным, будто вместо крови по венам вяло продавливалась снеговая полузастывшая жижа.
Старктелеграф… на бедре… Дотянуться… надо бы подать сигнал остальным... Но попытка двинуть рукой вмазала новой болью, и сознание разорвалось в красном мареве за глазами.
***
Заслоняя бесцветное небо, его обступили тёмные силуэты, невнятно переговариваясь на… русском?
В сердце на мгновение всколыхнулась надежда, а затем его дёрнуло и поволокло по снегу, оставляя смазанный красный след…
***
Боль — острее, чем от пули или ножа, прошила его, как провод под напряжением. Сердце словно вырвали через рёбра.
Что-то случилось, что-то случилось, случилось, Стиву больно, больно! его нет, НЕТНЕТНЕТ!!!
Его подбросило, горло ободрал крик:
— Стив!!!
— Pochemu ochnulsya? Rano! Otklyuchite ego! Zhivo!
В этот раз он сопротивлялся голодной черноте, хотя удерживаться в сознании было слишком больно. Что-то случилось — что-то ужасное случилось со Стивом. Стива будто вырвали из него… будто… будто… Мысли вязли, когтистая тьма побеждала. Нет, он должен добраться до него, он должен… должен…
дол…
***
В следующее пробуждение выталкиваться в сознание было мучительно. Мысли колыхались в мутном киселе полусна с обрывками спутанных воспоминаний. Сон в венах затягивал назад в темноту, но он упорно цеплялся сознанием за внешние звуки и чувства, пытаясь осознать, где он и что с ним. Но окончательно в голове прояснилось от боли. Холод прокусывал до костей, болел каждый мускул, кожу кололо так, будто к промороженной плоти возвращалась чувствительность, а кровь царапала вены толчёным стеклом.
Вокруг переговаривались голоса, но звучали невнятно и гулко, будто он слушал из-под воды.
Всё его существо желало вновь скрыться в блаженном забытьи, но внезапное осознание трёх вещей хлестнуло паникой, мгновенно согнав сонную одурь.
Первое: он упал с поезда в невероятную пропасть.
Второе: он должен быть мёртв.
Третье: он не мёртв.
Хлынувший поток воспоминаний принёс замешательство и тревогу. Почему он остался жив? Кто притащил его сюда? И куда сюда? Где Стив? Сколько он провалялся в отключке?
Он попытался пошевелиться. Тело не слушалось, окостеневшие суставы не гнулись.
— Х-холодно… — слабо просипел Баки. Разговор оборвался, раздались приближающиеся шаги.
Он поднял пудовые веки, и всё затопило сияющим белым. Сбоку в шею вдавились горячие пальцы, очевидно, считывая пульс. Когда слепящие пятна в глазах растворились, а стены перестали крениться, тёмные фигуры сложились в людей.
Над ним стояли двое в советской военной форме. Один вроде бы проверял его состояние, пока второй вынимал из предплечья иглу капельницы.
— Лежи, не сопротивляйся. Ты ещё очень слаб, — сказал первый с сильным акцентом.
Баки охватило облегчение. Он в безопасности. Советы — благослови господь грёбаные Советы.
Вновь расслабившись, он стёк обратно на стол, заставляя себя сосредоточиться на окружении, чтобы отогнать сонливость. Муть вокруг постепенно превратились в обширный круглый зал с высоким потолком, бетонными стенами, вдоль которых тянулись трубы и воздуховоды, и бетонным полом. По правую руку от него рядом со стойкой капельницы притулилась тележка с медицинскими инструментами на подносе. Поодаль, возле большой металлической камеры с дверью матового стекла, человек в офицерской форме разговаривал с рядовым в красном берете, помечая что-то в планшете. Несколько букв кириллицей подтвердили, что он верно распознал своих спасителей. Он успел рассмотреть второй ярус с уходящими куда-то вглубь решётчатыми переходами с металлическими поручнями, прежде чем в глазах опять поплыло.
Баки закрыл глаза, обмозговывая услышанное и увиденное. Объект явно промышленный. Не просто медицинский отсек, а однозначно военный. Может, у них не было времени переправить его в госпиталь. Запросто.
Вот дерьмо, они видели?.. Он в панике метнул взгляд вниз на себя.
Слава богу: он был одет и по-прежнему чувствовал бинты, которыми примотал хвост к бедру перед операцией в поезде. Руки-ноги прихвачены к столу медицинскими ременными манжетами, его синий бушлат расстегнут, а рукава срезаны, чтобы воткнуть капельницу, а ещё…
А ещё…
Комната дрогнула и поехала. Левая рука: БЛЯДЬ, где его левая рука?! Там, в снегу, он не чувствовал ничего, кроме терзающего лютого холода, от которого немело всё остальное, но как он мог не заметить, что у него нет целой руки?!
Его оглушило лавиной воспоминаний: мистер Гершвин из старого района, вернувшийся с Великой войны изувеченный и телом, и разумом. Нищие калеки, сидящие по углам улиц, выпрашивая подаяние. Шепотки и жалость в адрес Дэвида Ласкера, мол, как несчастный прокормит своих жену и сына после того, как на карандашной фабрике ему станком отхватило руку?
Наверное, он кричал, потому что рядом вдруг оказался человек в офицерской форме, крепко нажимающий ладонью на его грудь.
— Она была раздроблена. Мы сделали, что могли, но не сумели спасти вашу руку. Уверяю, зрелище было не из приятных. Мы были вынуждены держать вас в заморозке, чтобы избежать угрозы сепсиса, видите сами…
Борясь с подступающей позорной истерикой, Баки заставил себя оторвать взгляд от культи и сосредоточиться на говорящем офицере, на его низком командном голосе.
Нет, не просто офицере: если память не изменяла, такая серебряная звезда на золотом поле была знаком отличия советского генерал-майора. Пронизывающий взгляд тёмных глаз, мощная челюсть, атлетическое сложение. На вид ему можно было дать немногим больше тридцати, но его тёмные волосы и густую бородку пробивала преждевременная седина. Но более всего поражала его сила, помноженная на манеру держаться. Язык не повернулся бы назвать его штабной крысой.
Не-а. Не слишком-то помогло. Баки зажмурился, сглотнул желчную тяжесть в горле и старательно задышал, хотя глубокие вдохи по-прежнему ощущались как ножи в лёгких.
Соберись. Соберись, ты жив. Лишился руки, но ты жив, чёрт возьми, Баки. Ты родился в рубашке: на дне пропасти потерял не жизнь, только руку. Может, и стоило потерять жизнь… чёрт возьми, что мне теперь делать? На что я гожусь такой? Я даже не смог достойно умереть за Стива. Какого дьявола мне теперь делать?!
Ты в руках наших союзников, в безопасности. По крайней мере, пока… Это пока они не обнаружили, что я такое. Чёрт их возьми, как убраться отсюда, пока пока они не разнюхали? Уноси свою задницу отсюда, Бак, пока они не узнали… Нет-нет, дыши, Баки. Паника ещё никому не помогала. Просто… держи язык и хвост на привязи… и всё будет путём.
Баки поджал губы, поворачивая голову к генералу.
— Однако вы довольно бодро идёте на поправку, — проговорил тот и постучал пальцем по жетонам на груди Баки, — Барнс, так?
Баки сухо сглотнул, пытаясь справиться с голосом.
— Похоже, я обязан вам жизнью, спасибо, но меня наверняка уже с фонарями разыскивают, так что мне надо бы дать своим знать, что я жив, да и вообще пора бы… генерал… э-э?..— Баки выжидающе замолчал.
— Ах, мои извинения. — Это что, сарказм или акцент такой? — Александр Лукин. И, мистер Барнс, к чему так горячиться?
Баки вздрогнул: его тело продолжало отогреваться, и в паху шевельнулось тепло. Вот и оно. Клятая горячка на подходе. Он ранен, ему худо, и она снова подняла голову.
Отставить панику. Отставить думать о грёбаной руке. Любезно расшаркаться с генералом и скорее валить нахрен, пока не слетел тут с катушек.
— Не хочу показаться грубым, генерал Лукин, но валандаться в лазарете я ненавижу больше всего. Да и то сказать, здоровому нет смысла занимать койку и тратить время врачей.
— Мистер Барнс, скорость вашего восстановления впечатляет. Особенно для перенёсшего ампутацию и длительный стазис. — Лукин потянулся к ремню, удерживающему правое (блядь, его единственное) запястье, но вместо того, чтобы расстегнуть, дёрнул на пробу. И Баки очень и очень не понравилось, как внезапно засосало под ложечкой.
— Ваши медики сработали выше всяких похвал, генерал Лукин. Хотя вот это, — Баки кивнул на ремни, — точно уже не нужно, раз они уже закончили со мной.
Лукин продолжил, будто не слыша Баки:
— Не говоря уже о том, что после такого падения, как ваше, от большинства не осталось бы ничего, что можно было бы вычерпать из снега и опознать. Ритуал Золы сделал вас весьма жизнестойким!
У Баки внутри снова всё смёрзлось в лёд. Откуда он…? Нет-нет-нет-нет. Генерал из Советов; комми союзники. Тут же дёрнула скверная мысль, что лорд Торнелли был британцем. Должно быть другое объяснение!
— Я… чего? — Баки свёл брови.
— Не стоит валять дурака, мистер Барнс, это унизительно для нас обоих.
— Тьфу, в толк не возьму, о чём вы! — вскинулся Баки.
— В вашем СНР полагают, что им известна степень влияния Гидры, но действительность такова, что они мельком видели лишь малую её часть.
Нет, нет! Баки старался не дать мыслям заметаться. Кошмар, ставший реальностью, грозил накрыть его бестолковой паникой. И всё же какая-то его часть окаменела, когда Лукин пустился в грёбаный монолог.
— …Гидра намного больше и намного старше, чем Красный Череп пытался внушить людям. Однако он сослужил нам хорошую службу, отвлёк внимание от некоторых наших давних и надёжно скрытых ячеек. Теперь, когда Шмидт убран с дороги, больше ничто не помешает нам процветать сильнее, чем раньше. — Он с усмешкой похлопал Баки по щеке. — И судя по тому, что передо мной, один из его проектов всё-таки принёс плоды. С попустительства Шмидта Зола растрачивал много денег Гидры на свои оккультные изыскания, хотя я считал, что целесообразнее строго придерживаться разработок энергетического оружия. Я высказывался против; видимо, не стоило так торопиться.
Ярость полыхнула сквозь страх.
— Ах ты, Гидра! — прорычал Баки, дергая ремни. Но его одеревеневшее, изнурённое холодом и ампутацией тело не справилось с ремнями, которые оказались гораздо прочнее, чем он ожидал.
Лукин фыркнул:
— Даже потрёпанный, хочешь сразиться со мной? Впечатляет. Я наслышан о ваших с вашим капитаном Америкой подвигах. Как иронично, единственный успех Золы после его захвата не был отправлен в тыл или лаборатории, а у всех под носом изображал бравого солдатика.
Кровь Баки вскипела. Какие бы успокоительные в него ни влили, они выдыхались, и он начинал чувствовать, как дёргает пылающее левое плечо, ноют треснувшие или переломанные рёбра и позвонки, и всё тело жалит возвращающаяся чувствительность.
— Слушай, ты нехило так ошибаешься! Ты же понимаешь, Зола был насквозь ебанутым! Сам же сказал, он просаживал деньги этой вашей Гидры на всякую муть! — Баки ещё раз попробовал отбрехаться. Этот ублюдок из Гидры, так что по определению псих, хоть и говорит, что сам не участвовал в людоедских опытах Золы. Если выйдет убедить ублюдка, что он ошибается, может, он и не отпустит Баки, но хотя бы решит, что Баки пустышка. Потому что если этот комми в самом деле знает, что попало в его руки… нет, не думать об этом! не думать о том, что Гидра пыталась с ним сделать. Не думать о том несчастном в Праге. Не думать об Австрии. Только не всё это снова!
— Должен сказать, даже я поначалу крайне скептически отнёсся к заявлениям Золы о возможности направлять с помощью тессеракта «демоническую» энергию… и тем не менее, вот он вы. Видимо, раз в год и палка стреляет.
— Да ладно, «демоническая энергия»? За милю несёт бредом! — выплюнул Баки, чувствуя, как хвост плотно поджался под ним. Он уже слышал эти слова раньше, но сейчас они прокатились по нему новой волной ужаса… отозвавшейся в члене явственной пульсацией. Под напором растущего возбуждения боль начала отдаляться, и Баки переставал её чувствовать. Из просто паршивого положение быстро скатывалось в откровенно поганое.
Похоже, Лукин наконец-то услышал Баки, и у него хватило наглости расхохотаться.
— О, так вы в полном неведении? С трудом верится, учитывая это! — И он бесцеремонно сдёрнул с Баки штаны, выставив на всеобщее обозрение примотанный к ноге хвост. — Сержант Барнс, допустим, вам удалось провести ваших военных, но неужели вы всерьёз рассчитывали, что и у нас этот номер пройдёт?
Баки отмер и задёргался, побагровев от унижения и позорного возбуждения. Блядский нахуй, чем это крыть? Сукин сын раскусил его блеф, крыть больше нечем. Баки замутило от понимания, в какую выгребную яму он угодил. Хоть кто-нибудь вообще знает, что он здесь? Что он ещё жив?
— По-вашему, раз хвост — так сразу блядский демон? Тогда у вас с Золой одинаково загажен чердак! Покупаетесь на всякую чушь!.. Ну, у меня есть что вам продать! Как насчёт бунгало на берегу океана в Канзасе?
Цыкнув, Лукин взял с подноса звякнувший скальпель, в пару взмахов вспорол обмотки и схватил хвост, а тот тут же сам собой обвился вокруг его руки. Невольная дрожь сотрясла Баки: хвост был чертовски чувствительным — одна из причин трогать его как можно реже, — а теперь накатывающее возбуждение только ухудшало.
— Должен признать, довольно курьёзное приобретение. Могу лишь предположить, как унизительно отрастить хвост подобно скоту. Или вы в самом деле пытаетесь намекнуть, что такое нестандартное оснащение было у вас всегда?
— Если кто здесь скоты или демоны, так это вы, выродки. Уж лучше иметь клятый хвост, чем задвиг в мозгах, заставляющий вступать в Гидру!
Лукин изучающе провёл пальцем вдоль хвоста, и Баки едва успел закусить просительный стон. Он ненавидел то, насколько приятно было прикосновение, и не хотел порадовать ублюдков этим открытием. Но хер всё равно дёрнулся, и на зелёном казённом белье проступило тёмное пятнышко влаги.
— Совершенно обычная реакция пленного раненого, да, мистер Барнс? — Лукин откровенно глумился.
— Да пошёл ты, — выплюнул Баки, не в силах придумать достойный ответ.
— Какой пыл, — оценивающе ухмыльнулся Лукин, — мистер Барнс, не волнуйтесь так, скоро мы доберёмся до сути.
Блядь! Он знает! Знает! Необоримая похоть и липкий нутряной страх попеременно обдавали Баки то жаром, то холодом.
— Ты что несёшь! — взорвался Баки. — Только что заливал мне, что не подписывался на бредятину двинутого коротышки.
— Верно, мистер Барнс, я не курировал его проекты, но в общих чертах осведомлён. Желаете услышать, что мне известно? Уверен, вам не терпится, а я великодушный человек. Скоро убедитесь, насколько.
Баки стало вдвойне не по себе, когда он заметил, что зал наполняют солдаты.
— Если предположить, что ритуал прошёл успешно и Зола был прав, — продолжил Лукин, — вы находитесь в процессе превращения в демона. Вам требуется секс, чтобы питаться, чтобы поддерживать жизнь и, — Лукин хмыкнул, многозначительно посмотрев на культю Баки, — чтобы оправляться от ран? Мы можем посодействовать с этим.
— Мне не нужна ваша блядская помощь! — прокричал Баки, пока его хер снова предательски подёргивался от мысли, что его трахнет вся эта толпа. Действие успокоительных сходило на нет, и как бы он ни протестовал, на деле становился всё голоднее. С нарастающим страхом он понял, что это вопрос времени, когда похоть возьмёт над ним верх и заставит сделать что-то совершенно немыслимое.
В отчаянии Баки вдруг осознал, что одна его конечность свободна. Он вырвал хвост из хватки Лукина и наотмашь стегнул того по лицу.
Лукин удивлённо замолчал, подтянувшиеся ближе солдаты рассыпались смешками.
Но Лукин всего лишь слегка раздражился. В отместку он снова грубо перехватил хвост, резко дернув, и Баки не удержал протяжный стон.
— Не знаю, что вызывает большую жалость, — насмешливо скривил губы Лукин, — безрезультатность этого жалкого… кстати, чего? Попытки побега? Или ваша неспособность скрыть возбуждение, несмотря на обстоятельства. — Он бросил острый взгляд на влажное пятно, расползающееся по исподнему Баки.
— Со мной… что-то сделали, — слабо выдавил Баки.
— Само собой. Зола, когда создавал тебя. Странно то, — продолжил Лукин, — Зола настаивал, что ему ни разу не удалось завершить ритуал. И всё же вот вы: изменённый. Выходит, кто-то всё-таки завершил.
Баки нахмурился, пытаясь в мешанине путаных воспоминаний из «Подсобки» выловить нужное. Зола… разрезы на груди, боль… но что последнее? Его спас Стив. Возник перед ним, что твой ангел… а дальше?.. У Стива кровил нос… Капнуло, а потом вспышка и ещё большая боль, и… О Боже, выходит, вот кто завершил ритуал? Скорее затолкав воспоминание поглубже, Баки метнул на Лукина вызывающий взгляд.
— Да ты, верно, совсем отчаялся, раз спрашиваешь у меня. Меня накачали до поросячьего визга, и не моя вина, что ваши так называемые учёные, маги или кто там ещё не догадались вести грёбаных записей!
— Неважно. — Лукин отмахнулся. — Я не заинтересован тратить свои ресурсы в попытках воссоздать его эксперименты, когда у меня уже есть вы. И поверьте, мистер Барнс, мне точно известна ваша ценность. Возможно, мы многое потеряли, но мы восстанавливаемся и будем ещё сильнее прежнего. Мы откроем дверь в новый мир, а вы поможете нам проложить путь.
— Хер тебе! Ты тупее Золы, если думаешь, что я буду работать на Гидру.
— Посмотрим. — невозмутимо ответил Лукин. — Но вам в любом случае не понравится. А пока, всё что от вас требуется, чтобы мы могли вам помочь, это сказать, что вам нужно. Мужчины? Женщины? Вероятно, сможем вернуть вашу руку.
— А тебе прямо нравится, ты, поехавший псих! Не нужно мне от вас ничего! — Они не унизят его ещё больше, заставляя упрашивать! Или и впрямь не знают? И пойми, что хуже. Но вот рука… Проклятый хвост тогда отрос заново, но возможно ли так вернуть руку? В груди, придавленная стыдом, затрепыхалась надежда. Падая с поезда, он был готов умереть, но не очнуться живым, одноруким и в плену у Гидры. Вернуть бы себе руку… тогда хотя бы получится дать отпор. Нет, нет, даже не думать об этом.
— Хм-м… Очень хорошо. Мы, русские, научились великому искусству долготерпения: роскошь, которую вы не можете позволить себе в вашем нынешнем положении. В конце концов вы просто доведете себя до исступления, как только полностью оттаете и закончится остаточное действие седативных. Сержант Барнс, рано или поздно вы сдадитесь. Этому вы научитесь. А пока давайте посмотрим: есть ли другие проявления? — Лукин запустил пальцы в волосы Баки и по-хозяйски принялся ощупывать голову. — Рога уже отросли? Нет? Ещё нет.
Рога? Это что, шутка? Должно быть, но Баки не поручился бы, что Лукин вообще умеет шутить. Его всё время страшила мысль, что ему станет хуже, что хвост это только начало, и он станет каким-то монстром, и это уже нельзя будет скрыть. Но когда он узнал, во что его превратили, с таким упорством засовывал голову в задницу, что в неё даже не пришло, что «демон» и есть ответ на ужасный вопрос, что ещё может случиться кроме хвоста. Это не сказка. Не фантастика. Теперь это его жизнь. И рога… Бля, настоящие рога. Баки пережало горло, когда он против воли представил себе это.
Не показывай, ни за что не показывай, как ты напуган. Не доставляй сукиным детям такую радость.
Баки забился, тщетно пытаясь сбросить грубые руки, полезшие ощупывать спину, а затем голую грудь. Но чтоб его! их хватка ощущалась на коже так хорошо, соски затвердели, когда по ним прошлись небрежные пальцы, и у Баки вырвался жалобный всхлип.
— А ты не делаешь себе послаблений, — заметил Лукин и стиснул его плечо над культёй. Мир залило красным, Баки взвыл, корчась. В ушах зашумела кровь, но боль быстро стихала, и с каждым ударом сердца у него стояло всё крепче.
— К чему такое упорство, сержант? Вы ранены. Уже входите в сексуальное исступление — гон. Если не получите то, что вам нужно, сойдёте с ума, будучи не в состоянии остановиться, и это в конечном счёте убьёт вас. Будете страдать от голода. И вы сдадитесь гораздо раньше. Нет смысла в упрямой гордости.
В упрямой гордости был ещё какой смысл. Это не быстрый грязный отсос за деньги в глухом переулке. И даже не почти насильная оргия в Глостере, когда всё зашло куда дальше, чем он рассчитывал. Это Гидра. Мерзко, что гидровские ублюдки его отымеют, но покорно подставиться самому… А ведь именно этого они и хотят: сломить его. Но что поганей, сукин сын прав: он не продержится долго. Делалось тошно от мысли, что его будут иметь эти ублюдки, и она же нестерпимо заводила его.
И не только его, судя по тому, что он видел. А видел он — прямо на уровне глаз — бугор на форменных брюках Лукина и нескольких ближайших солдат, начавших неловко переминаться с ноги на ногу. Бля, он видел очертания их стояков, и у него рот наполнялся слюной, а тело жаждало их. Когда один из солдат грубо поправился прямо через штаны, язык Баки метнулся по горящим губам.
Наблюдавший за ним Лукин сально осклабился.
— Знаете, мистер Барнс, демоны — твари чрезвычайно разборчивые. Их нужно кормить особым образом. Просто секса недостаточно; они должны питаться оргазмом других: вставляя… или подставляясь. И я полагаю, вы только что ответили на мой вопрос, и, что занимательно, похоже, вы из последних. Я бы предположил иное, учитывая, что вы мужчина. Это неизбежно подводит к вопросу, было ли в вас изначально что-то этакое.
Взгляд Баки метнулся обратно к Лукину.
— Говорит мудак, у которого встало на человека, привязанного к грёбаному столу! — прорычал Баки.
Негодование Баки лишь сильнее развеселило Лукина.
— И чтобы помочь им привлечь намеченную жертву, они производят феромоны… сержант, вам известно, что это такое? — Когда ответа не последовало, Лукин насмешливо продолжил: — Подобно химическим веществам, выделяемым самкой насекомого для привлечения самцов в период спаривания, ваш запах стимулирует возбуждение у ваших потенциальных партнеров.
Даже когда Лукин по-научному расписал то, что Баки мысленно называл своим «сексуальным ароматом», это прошло мимо него — от давящего возбуждения окружающих и жара в крови выкипали все связные мысли. Баки был уверен, что собирался послать Лукина ещё раз, но, открыв рот, издал только животный стон. Его накрыло.
Лукин наклонился и с удовлетворением улыбнулся, большим пальцем приподняв веко Баки.
— Мистер Барнс, ваши глаза почернели… Думаю, пора начинать. — Он повернулся, отрывисто дав отмашку. — Женщины свободны. Соколов, стол.
Послышалось движение, шарканье ног: часть солдат вышла из помещения, поменявшись с другими, а Лукин в это время прихлопнул к лицу подобие респиратора. Ближайший к Баки солдат с коротким «есть!» начал вращать рукоять сбоку стола, отчего половина столешницы, к которой были привязаны ноги Баки, разьехалась ножницами, раздвинув их.
Баки простонал снова, но его попытки протестовать превратились в брыкание бёдрами, когда стояк откровенно оттопырил бельё. Он был так голоден, так твёрд, ну же, скорее!
Лукин вклинился между его раздвинутыми ногами, подцепил пальцем резинку исподнего, но остановился, снова раздражающе хохотнув.
— Что-то новенькое: на подштанниках два пятна! Течёте, сержант?
Чего?..
Скальпель с подноса быстро расправился с трусами Баки, и исследующий палец прошёлся между ягодиц.
— Течёте — как шлюха! Так я прав, хвост не единственное проявление! Как занятно!
Сука, он прав! Приоткрывшаяся дырка сжалась, и Баки почувствовал, как из неё и в самом деле течёт. Давно налившийся член тоже сочился, яйца подтянулись, а задница едва не толкалась на палец. Но хотя острая похоть терзала всё сильнее, она не лишала стыда.
— Кто ещё в курсе, сержант? Как вы течёте и жаждете мужчину? Похоже, вы всё-таки заполучили его, иначе давно сошли бы с ума и погибли.
Баки вскинул голову и не сразу совладал с заплетающимся языком:
— Ннх… нахуй заткнись и давай уже!
Лукин удовлетворенно хмыкнул.
— Так и поступим. Позже у нас будет предостаточно времени для бесед. Однако мне интересно, что бы подумал ваш капитан, увидев вас вымаливающим крепкий гидровский член?
Удар Лукина попал в цель. Баки скрутило от отвращения к себе, а лицо страдальчески сморщилось. Он отвратителен, но это их вина, они сделали его таким. Но заклинание мало чем помогло. Бёдра Баки вновь толкнулись в воздух, пунцовая головка скользко мазала по животу. Хвост, свободный от хватки Лукина, заскользил между ног, отчаянно обвиваясь вокруг члена, пока солдаты приближались, начиная расстёгивать пуговицы на штанах. Мучительно не спеша — они сдерживались, глазели и насмешливо гоготали, наблюдая как Баки тщетно пытается хоть немного унять свербящее желание быть заполненным. Ему хотелось спрятаться, разрыдаться, избежать пытки быть выставленным напоказ, пока он пытается дрочить своим грёбаным хвостом, а вокруг все пялятся и мнут себя, но он не мог остановиться. Проклятье, это было почти невыносимо приятно вдвойне: хвост, чувствительный сам по себе, обжимал твёрдый ствол и разгонял не перестававшую течь смазку от головки до корня. Но в итоге это только распалило до крайности, но не принесло необходимой разрядки. Слова лились из его рта, и хотя Баки не понимал, что несёт, наверняка это были унизительные призывы к ебле.
Наконец Лукин щёлкнул пальцами и указал на Баки.
— Дайте ему то, что ему нужно.
Солдаты с раскрасневшимися лицами и расплывшимися зрачками обступили его, толкаясь и пихая друг друга, чтобы добраться до доступной дырки. У Баки закатились глаза, когда его раздвинули чьи-то пальцы, и следом тупая головка нашла свою цель. Секундой позже ещё один горячий солёный, вкусный член ткнулся в губы, и Баки кинулся жадно сосать. Рот дразняще покалывало, когда на язык по каплям просачивалась живительная энергия.
Не думать о собственном падении, не думать об этих. Просто пройти через это, только чувствовать. Он зажмурился, отбрасывая мысли и сопротивление прочь, и сдался чистому удовольствию.
Первый залп удовольствия ударил быстро, вспыхнул под веками, судорогой прокатился по мышцам, заставив всем телом содрогнуться в одновременной разрядке. Мало! Дайте ещё! Подмахнув, он отчаянно насадился, выдаивая последние капли, пока из него не выдернули, сразу въезжая другим. Тело превратилось в страстное горнило желания, жадно поглощающее каждую частицу энергии, которую ему предлагали. Натягивая привязанную руку, он подался к паху мужчины, с чьего члена кормился, и вобрал целиком, ткнувшись носом в жёсткие волосы. Хвост заюлил по очередному члену, готовя кого-то из теснящихся в ожидании очереди. Когда Баки потерялся в безумии похоти, его запах сгустился настолько, что если кто из солдат не горел энтузиазмом поучаствовать, вслух никто ничего не сказал. В те секунды, когда его рот пустел между отсосами, он бессвязно молил наполнить его ещё, ещё и ещё.
Чем дальше Баки уносило туда, где он забывал себя, тем сильнее разгоралось новое сладкое ощущение. В левом плече будто вспыхнули, разветвляясь, тысячи нитей и толчками понесли тёплые волны по несуществующим мускулам. Даже жгучая боль в культе превратилась во что-то непостижимо сияющее.
Было одновременно и чересчур, и недостаточно. Удовольствие стало самой его сутью.
В конце концов, от изнеможения потемнело в глазах, и Баки приняли тёплые объятия забытья.
