Chapter Text
Выблядок
Огонь жадно облизывал стены, жрал ковровую дорожку, взлетал по шторам, трещал стеклами. Ладони пахли бензином – омерзительно горьким на вкус, жгучим, немного соленым, не стоило пробовать. Над лысым санитаром со свернутой шеей склонились сразу трое в одинаковых голубых сорочках. Другие носились из палаты в палату, выскакивали на лестницу, орали как резаные. Только принц Гаутама невозмутимо размазывал по стене жидкое дерьмо, его высочеству наконец никто не мешал. На лестнице грохотнуло, покатилось что-то, завыло внизу. Руки были бумажные, ноги тоже. Бумажные и такие невесомые, почти прозрачные. Ценестезия, говорил доктор Се, ничего страшного, это исправится. Все исправится. В стекляной двери мелькнуло перечеркнутое надписью НЕЩЕРПСОВ ДОХВ МИННОРОТСОП лицо со спутанными волосами. Глаза задымленные и перегоревшие, как предохранители. Что-то в худом лице показалось знакомым, оно подалось вперед. Пергаментные губы шевельнулись:
– Тебя нет.
За ним мелькнула тень, дверь отлетела в сторону. За дверью сомкнулась закопченная ночь. Во сне кто-то крепко держал за руку. Небо сотряс протяжный вой, ему подлаивали сирены за окном, они и привели в себя.
Мо Сюаньюй скатился с кровати, больно приложившись головой и плечом о пол. Глаза распухли и слезились, в носу по-прежнему стоял запах гари. Левая рука чесалась выше запястья, он потянулся к ней правой и тут же отдернул: нельзя трогать, порвется. В кулаке была зажата газета, под ногтями запеклась кровь. Мо Сюаньюй облизал пересохшие губы и немного подождал. Они не растаяли, только еще сильнее захотелось пить. Обутые в пыльные кроссовки ноги лежали на кровати, с виду совершенно чужие, но неразрывно соединенные со всем остальным телом. По серому потолку бежали трещины, из-под них проступали когда-то давно обуглившиеся, но уцелевшие перекрытия. Закопченный угол, с которого слетела побелка, зарос плотной паутиной, в ней отчаянно барахталась муха.
– Даже не пытайся, – прошептал он, – тебя все равно сожрут.
Накормят ядовитой слюной, которая переварит тебя изнутри, разжидит внутренности до клейкого супа. Когда тебя наконец начнут высасывать до самого дна, последним чувством, которое ты испытаешь, станет благодарность.
Он отвернулся от бестолковой мухи, покосился на плотно задернутую штору, сквозь которую долетали резкий свист тормозов, гудки, окрики, музыка. Дорожного шума было непривычно много, это разбудило интерес, Мо Сюаньюй распробовал его так же осторожно, как до этого шевелил ногами. У интереса был отчетливый привкус страха и голода. Нормально ли заживо съеденному человеку очнуться голодным? От этого вопроса в голове вспыхнули обрывки памяти, сухой и едкой. Цепная реакция никак не останавливалась, еще немного и Мо Сюаньюй взорвался бы сам вместе с этой чужой комнатой. Тряхнув головой, он сел и поднес к глазам газету, чтобы сосредоточиться на чем-то небольшом. Развернул ее, долго перечитывал английские буквы, с трудом вспоминая, как они складываются в слова. “Самый несчастный случай ХХ века: смерть губернатора за полтора месяца до Передачи”. Буквы прыгали, мутились перед глазами. Расплывалась даже фотография незнакомого вытянутого лица. Он перевел взгляд выше, зацепился за синий шрифт “Саус Чайна Морнинг Пост”, разгладил газету, пригляделся к дате ее выхода. Тринадцатое мая, тысяча девятьсот девяносто седьмой. Цифра была такой же ненастоящей, как он сам. Мо Сюаньюй отбросил газету, отполз от нее подальше. Под облепившей кожу футболкой, насквозь мокрой от пота, гулко билось сердце. Он не имел права находиться снаружи, он был к этому еще не готов. Запустив пальцы в волосы и крепко сжав кулаки, он раскачивался из стороны в сторону, мучительно напоминая себе о себе. Его контузило под обвалом, это излечимо, он хочет вылечиться, его зовут Мо Сюаньюй, он старший сын Мо Чанчунь, внук Одноглазого Мо, у него никогда не было средоточия, он больше не будет выдавать себя за другого, он больше не хочет жить в больнице, он не сбегал из больницы, больницу поджег не он. Стоило на мгновение сбиться, как захлестывала совсем другая, неправильная память; очертания комнаты плыли, смазывались, Мо Сюаньюй попробовал сделать пол мягким и просочить сквозь него руку, но как и раньше, ничего не вышло; это ли не лучшее доказательство, что он никогда такого не умел. Звуки по-прежнему клокотали за окном – невнятные, глухие. Мо Сюаньюй с трудом понимал, где заканчивается линолеум и начинаются настолько же липкие резиновые пальцы. Он с трудом оторвал руку от пола, оперся о кровать, поднялся и, переждав приступ зыбкого головокружения, побрел к ближайшей двери.
Между унитазом с покосившимся сливным бачком и занавешенным клеенкой душем приютилась ржавая раковина с зеркалом, густо залепленным наклейками со Шварценеггером в терминаторских черных очках, Брюсом Ли, Джеки Чаном, из-за всей этой мускулистой толпы выглядывал помятый оживший мертвец, острые скулы еще немного и вскроют кожу, оттуда потечет клейкая слизь… лучше было не всматриваться.
– Мо Сюаньюй, – пробормотал он, открутил кран и засунул голову под воду, крепко ухватившись за края раковины. Та пошатнулась, но выдержала. Так и стоял, пока немного не попустило, потом наконец напился. Взгляд соскочил на левую, по-прежнему зудящую руку. На внутренней стороне, от запястья до локтя, запеклись узкой корочкой свежие порезы, складываясь в номер: пять-четыре-восемь-три-шесть-ноль. Мо Сюаньюй огладил крайнюю корочку пальцем, поддел ее и слизал выступившую кровь. Медленно подняв голову, отражение потянулось к зеркалу ладонью. Они стояли так, привыкая друг к другу. Одинаково осунувшиеся, наполовину неживые. Мо Сюаньюй заметил черный кожаный шнур на горле, попытался дотянуться, но пальцы наткнулись на мутную амальгаму. Другая рука отражения коснулась влажной шеи, завороженно застыла на мерно пульсирующей артерии, потом нащупала шнур, вытащила из-под футболки болтающийся на нем небольшой ключ. Длины шнура хватило, чтобы рассмотреть ключ, не снимая. На крохотной черной головке белели нанесенные краской цифры “1986”. Прямо на рифленой бороздке пропечатаны иероглифы: Коулун-Тонг. Железнодорожная станция, кивнул он.
Бледный призрак в зеркале одобрительно улыбнулся и почти сошел за человека.
Ни сигарет, ни еды в квартире не нашлось, на кухне в низком холодильнике стояла початая бутылка змеиной настойки. Мо Сюаньюй достал ее и покрутил перед лицом в поисках еще каких-то знаков, но проспиртованная змеиная голова ничего не добавила. Ядреная жидкость обожгла небо, окатила пищевод, на мгновение вернулся страх, что сейчас все по-настоящему загорится изнутри. Он чуть не уронил чертову бутылку, поспешно заткнул пробкой и убрал назад. Пока она гулко катилась по пустой полке до самой стенки, Мо Сюаньюй сам почувствовал себя змеей, захлебнувшейся в мутной жиже, и отпрянул от осознания того, что натворил. Пустая квартира без вещей и зеркал была ему незнакома. Что он сделал с хозяевами? Крови вроде бы нигде не было видно. Светлые шторы в сиреневый горошек, чистые стены с отходящими обоями, ни одного рисунка. Ни одной ручки. Ни угля, ни следа туши. Что он вообще здесь делал, как долго мерил квадратное помещение шагами, прежде чем оставить все это самому себе и основательно вырубиться? Память по-прежнему напоминала пыльный чужой шкаф с неприятным гнилостным запахом, туда не хотелось даже заглядывать, не то что притрагиваться к чему-то или, еще хуже – примерять. Холодильник Мо Сюаньюй на всякий случай открыл еще раз, проверить полки на дверце и крохотную морозильную камеру. Никакой отрезанной головы, чемодана с нитроглицерином, мешка кокса, консервной банки с кукурузой, пересыпанной алмазами. Змея в мутной бутылке свесила набок длинный раздвоенный язык, издевательски щурясь. В квартире внизу так громко хлопнула дверь, что отдалось в ступнях. Он присмотрелся к пыли на кроссовках, приподнял ногу, держась за холодильник, ощупал стертую подошву. В этой обуви долго ходили, но Мо Сюаньюй не помнил ни единого шага по улице в них, серых с золотыми вставками по бокам, дешевой подделке под “Адидас”. На вешалке в крохотной прихожей болталась темно-синяя спортивная ветровка. Он надел ее, скрывая порезы, скрывая татуированные руки. Не стоило выделяться из толпы. Друзей в Гонконге у Мо Сюаньюя не было. Не с его трусливым характером, не с его насквозь больной головой. Люди, у которых есть настоящие друзья, не доходят до того, чтобы воображать себя кем-то другим. Выдумывать себе чужую жизнь и погружаться в нее так, чтобы начисто забывать свою. На узкой обувной тумбе лежали темные пластиковые очки и кепка. В кармане куртки обнаружились деньги, скрепленные зажимом, четыреста долларов мелкими купюрами. И еще – пластиковое удостоверение личности, лишнее напоминание о том, как его зовут. Дверь была не заперта, Мо Сюаньюй вытащил ключ из замочной скважины, уронил его в карман и осторожно высунулся в коридор.
Половина дверей на этаже вела в обычные с виду квартиры, как и та, откуда он вышел; другие были заклеены вывесками: “массаж”, “пошив одежды”, “гадания по руке и прочим”, “оптовый магазин Вана”. Узкая лестница в самом конце бесконечной, несколько раз изогнувшейся кишки, по которой он полз непереваренным куском мяса, пропиталась мочой, травкой и горелым маслом. Мо Сюаньюй спустился на семь этажей, выбрался в проулок, заставленный мусорными баками. Навстречу лязгала тележка, занимавшая весь проход, доверху забитая коробками с телевизорами. Чтобы пропустить ее, он прижался к сырой стене и неожиданно для себя рассмеялся, тут же заткнув рот ладонью. Псих или нет, а он выбрался оттуда. Деловитый мужик покосился, проворчал что-то про обдолбанных пиздюков, затарахтел тележкой дальше, к проходу пошире. Знал бы ты... – отозвалось внутри, но Мо Сюаньюй приказал себе заткнуться. Он не умел проходить сквозь стены, не умел выворачивать людей наизнанку, не умел поджигать предметы касанием, не умел стрелять.
Зато его не обглодали твари за гранью.
Пестрые экраны и вывески окружили со всех сторон, шумная многополосная улица оглушительно гудела, скрипела, пищала, подмигивала значками американского доллара: “обмен”, “чистый обмен без процентов”, “лучший обмен”. С экрана высотой этажа в три надвигалась огромная худая тетка в спадающих джинсах, кожа да кости, как будто ее тоже кто-то долго жрал, но в последний момент передумал. Мо Сюаньюй с трудом оторвал от рекламы взгляд, уставился на широченный, выкрашеный ярко-желтой краской переход, на гигантскую золотую кошку в сияющей витрине, на эскалатор, который тянулся куда-то сразу к третьему этаж, на стену, увешанную бумажными объявлениями, бесконечный вопль куплю-продам-сделаю-все-что-угодно. Все краски расплылись и смешались, как на свежей акварели, он заслонил лицо рукой, а они все равно просачивались между пальцев, слепили. Толпа месила его, то заставляя сдвигаться ближе к стене, то почти выплевывая на проезжую часть. А он все улыбался, подставив лицо крохотному клочку неба, расчищенному от вездесущих высоток. Солнце мягко гладило по векам, поблескивало на медной табличке “Чункинские особняки”. Наконец он понял, где оказался. Ни хрена себе, не узнать Нэйтан-роуд, главную артерию пионского Чимсачёя. Да что вообще осталось в этой башке?
Нахмурившись, Мо Сюаньюй поймал такси и сказал довезти его до вокзала. За двадцать минут дороги по радио не прозвучало ни одной знакомой песни. Ни по-кантонски, ни по-английски. Ни одного знакомого голоса. На ксерокопии лицензии, болтающейся у таксиста на заднем сидении, стояла все та же цифра.
Тысяча девятьсот девяносто семь.
– Тоже любишь рок, приятель? – хмыкнул таксист и включил звук погромче, подпевая с диким акцентом: – Стэээээринг эт зэ саааааан…
А Мо Сюаньюй все качал и качал головой, как дурацкая собачка на торпеде.
Вот так занесло.
– Знаешь хорошее место поблизости, где не кормят крысами? – спросил он и ошалело моргнул, заметив цифру на счетчике. Четыреста долларов могли испариться еще до вечера.
– Тебе просто место или так... с причудами? – деловито уточнил таксист. – Недавно приехал, да? Здесь у нас, в Гонконге, есть все.
– Жрать хочу, умираю, – отозвался Мо Сюаньюй. – Подождешь меня у вокзала?
– Только быстро. Там гоняют. – Таксист постучал по гладко выбритой шее. – Эти.
Опасливый тон подсказал застегнуть ветровку под самое горло, чтобы не светить татуировками – ни здесь, ни на вокзале. Он начал завидовать дохлой гадюке, купавшейся в море спирта. Вот у кого удалась если не жизнь, так хотя бы посмертие.
В камере хранения лежала легкая спортивная сумка. Мо Сюаньюй оглянулся украдкой, убедился, что никому до него нет дела, и перекинул ее через плечо. Когда он вышел из вокзала, над машиной уже нависли двое плотных парней в одинаковых кожаных пиджаках. У обоих на коротко стриженных затылках был выбрит знакомый цветок. Если тихо свалить, не придется расплачиваться, прикинул Мо Сюаньюй. Он никогда не был героем, он сбежал с Лантау, поджав хвост, когда мама повесилась, он забил на младшего брата и понятия не имел, как тот растет – такой же неудачный, лишенный средоточия; он шестерил у дальних родственников на Коулуне, пока не попал в Неспящий следом за Мо Жэньми, он отирался поблизости от Лицюань-стрит в надежде, что его кто-то заметит, но самым заметным в его жизни стал обвалившийся на голову дом, и даже этого он не запомнил. Кулаки сжались сами, на губы наползла неприятная улыбка. Легавых вокруг видно не было.
– Эй, приятель. Подержи. – Он швырнул сумку в руки одному пиону и со всего размаху врезал под дых другому. Тот крякнул, но скорее от удивления – удар вышел по-девчачьи слабым. Стиснув зубы, Мо Сюаньюй заехал по широкому горлу ребром ладони. Это сработало лучше. Дернув на себя сумку, он лягнул мудака под колено, прыгнул в машину и заорал:
– Гони!
Это было лишнее. Машину подбрасывало на поворотах так, будто за ней гналось полгорода. Пульс бешено стучал в висках, перед глазами потемнело.
– Какого хрена вокзал крышуют пионы? – процедил он, разминая отбитую кисть.
Таксист громко сглотнул. Говорить начал еще квартала через два и почему-то шепотом.
– Я не знаю, кто вы... но здесь так нельзя. Это не простые люди. Будут проблемы.
– Мы на добрую милю к северу от Бондари-роуд. Что здесь забыли эти уебки?
– Они там всегда, – покачал головой таксист. – Я здесь скоро два года как езжу, каждый день торчат. Но сегодня совсем охренели, десяти минут не прошло, и я же не брал пассажира!
Тихое бубнение рассыпалось на звуки, никак не собиралось обратно в слова. Как будто Мо Сюаньюй начисто забыл кантонский. Стало нечем дышать, он дернул молнию куртки. Почесал горло, сорвал бейсболку. Вспотевшие волосы рассыпались по плечам. Все внутри мелко тряслось.
– Не хочу, – пробормотал он. – Не хочу ничего этого знать.
Город пестрил вывесками, змеился за окном. Чем-то знакомый, чем-то чужой. Он высунул голову в окно, так и ехал. От влажного ветра в лицо немного отпустило, но из машины Мо Сюаньюй все равно вылезал осторожно, придерживаясь за дверцу.
Половину денег таксист вернул. Сказал: за помощь. И сунул визитку на случай, если все-таки захочется побывать во всяких других, вечерних местах.
То ли все-таки разглядел что-то на шее, то ли просто попался хороший человек.
Даже сигарету на прощание вышло стрельнуть.
Девчонка в малиновых очках за прилавком крошечного ресторана на углу Цветочного рынка и Сайи-стрит читала увесистый учебник по медицинской биологии. Они потрепались немного о том, о сем. Сумка жгла ногу, в нее хотелось заглянуть немедленно и не смотреть никогда. Официантка представилась Ритой, Мо Сюаньюй зачем-то спросил, что она делает вечером. Готовлюсь к экзаменам, кокетливо махнула ресницами Рита и, поставив пиво со стаканом, упорхнула обратно на кухню. Пока ее не было, он все-таки открыл сумку – бережно, будто к молнии была привязана тротиловая шашка.
В сумке лежали вещи. Пара белых футболок, пара черных. Носки, запечатанная упаковка нижнего белья. Книжка “Путеводитель по Гонконгу” со сложенной вчетверо картой города. Две банки бобовых консервов. Складной нож, который Мо Сюаньюй немедленно, пока девочка не вернулась, спрятал в карман. Под всем этим – несколько газет, под ними – папка. Он развернул ее, уставился на заполненную от руки форму с шапкой “Медицинская карта амбулаторного пациента”. Лечащий врач: Майкл Се. Имя: Мо Сюаньюй. Дата рождения: 31 октября 1965. Возраст при поступлении: 29. Дата поступления: 02 июля 1994. Диагноз: прогрессирующее шизоаффективное расстройство, деперсонализация, нарколепсия. На папке в одном месте был отпечаток измазанного в саже пальца. Он осторожно приложил свой – размер совпадал.
– Ваша жареная лапша с говядиной.
Мо Сюаньюй захлопнул папку так резко, что Рита отшатнулась. Выдавил улыбку.
– Прости, я тут тоже немного... учусь.
– Вы тоже студент?
– В каком-то смысле, – пробормотал он. И уже когда она отходила, окликнул. – Что значит “нарколепсия”?
– Мы такого не проходи-или... – протянула она. – По-моему, это когда люди слишком долго спят днем и видят галлюцинации... кажется. Погодите, я сейчас сестре позвоню. У нее парень терапевт.
Он убрал папку на колени и потянулся к палочкам. Их с трудом удавалось держать подрагивающими деревянными пальцами. От посыпанной кунжутом лапши поднимался густой, ароматный пар, она исчезла быстрее, чем он смог опомниться. Мо Сюаньюй запил ее пивом. Официантка продолжала трепаться по телефону, накручивая на палец длинный локон. Можно было снова развернуть папку, перелистать толстую историю болезни. Жалобы больного – еще полторы исписанных страницы, часто в кавычках. Чернила разные, даты разные, заполнялось на протяжении нескольких лет. “Не могу выйти отсюда”, чтобы “дать всем пизды”, “мешают призвать армию мертвецов, они разорвут вас всех в клочья”, “мало сил”, “кружится голова”, “хочу спать от ваших колес”. Мо Сюаньюй говорил это, он точно помнил. Хочу спать от ваших колес, вечно хочу спать. Не буду жрать это дерьмо. Доктор сказал: тогда станет еще хуже... или это уже приснилось потом. Все плыло перед глазами, две с половиной официантки с телефонами за стойкой, три пустых тарелки. Он сглотнул, проморгался, сорвал с себя удушающе жаркую ветровку. Снова открыл папку, перелистал раздел “Анамнез жизни (со слов больного)”. Ничего нового, его мать не смогла сформировать средоточие (примечание доктора в скобках: навязчивая идея) и сбежала блядовать на материк. Потаскалась с туристами, подсела на снежок, докатилась до борделя. Вернулась на Лантау с младенцем через пару лет. Ее отец, Одноглазый, избил ее до полусмерти, а когда сошли синяки, выдал замуж. Отчим Мо Сюаньюя терпеть не мог, он старался не сидеть дома. Шатался по Пристани, подглядывал за кем попало, подслушивал и старался быть полезным, но получалось только хуже. Дома его иначе, чем выблядком, не называли. Мать родила еще раз и стала налегать на вино, пока мужа не было дома, а свекровь не видела. Она сразу почуяла, что второй сын тоже вырастет без средоточия. Когда это поняли остальные, ее выгнали вместе с детьми. Дед обращался с Мо Сюаньюем не лучше отчима. Вечно пытался загнать на самые паскудные работы. Драить рыбацкие лодки, чистить узкие, засорившиеся мусором протоки. Как-то пьяная мать сказала, что он не абы чей сын (примечание доктора: называть имя предполагаемого биологического отца наотрез отказался), и тогда Мо Сюаньюй понял: его специально оставили без средоточия, в наказание. Его специально криво учили. Она просто не умела, а они не захотели. Он возненавидел их всех – деда, остальных, кто что-то умел. Мать повесилась, когда ему исполнилось восемнадцать, – единственная, кому было до Мо Сюаньюя дело. Такая же бесталанная, как он сам, обрубок человека. Он сбежал и подался к дальним родственникам в Монкоке. Занимался там чем попало. Чем он без средоточия мог заниматься...
Дойдя до заголовка “половой анамнез”, Мо Сюаньюй отодвинул папку, судорожно допил пиво, перелистал несколько страниц. Дед и сдал его в больницу, одноглазая сука, так здесь было записано. Сдал... а значит, оплачивал счета все эти годы. Тщательный почерк теперь документировал “со слов опекуна”: травма головы в мае 1986, вспышки агрессии с устойчивой убежденностью, что все тайные общества должны быть уничтожены, что он устроил землетрясение в Гонконге своими руками, что средоточие – корень зла. Он стал убивать собак и бросаться на людей, проваливаться в сон среди дня, не просыпаться сутками. Странно, что Одноглазый терпел так долго. Дед, которого помнил Мо Сюаньюй, ебанул бы его кирпичом по затылку, привязал бы тот же кирпич к шее и скормил рыбам. Он был недобрый, но практичный человек. Выбрасывать бешеное бабло на клинику... раскаялся, что ли.
– Херня, – прошептал Мо Сюаньюй, нижняя губа предательски задрожала, он вцепился в нее зубами. Схватился за стол, который поплыл куда-то. Швырнул папку в сумку, с трудом сдержал рвотный позыв. Где-то за спиной грохнулся опрокинутый стул. Он доволок сумку до узкого сортира, уставился в зеркало.
– Мо Сюаньюй, – прошептали чужие губы.
Все это с ним случилось. Все это случилось не с ним.
– Вам плохо? Что с вами? – тревожно забарабанила в дверь официантка.
Он осоловело уставился на белую в красных цветах блузку. Они шевелились, цветы. Всякий раз, когда Рита дышала.
– Сколько мне, по-твоему, лет? – хрипло спросил он.
– Ну... тридцать… с чем-то... наверное. – В карих глазах читался однозначный диагноз: глубокий старик. – Может, вызвать скорую?
Память охотно отозвалась попытками увернуться от иглы. Крепкими руками, прижимающими к жесткой кровати. Ремнями. Бесконечным сном, из которого никак не получалось вывалиться, сколько ни кружи. Бестолковым, бессмысленным сном без снов. Его же доели за гранью, куда он выпал, когда провалился вместе с ошметками здания, он не сопротивлялся. Он помнил это гораздо лучше, чем имя своего младшего брата: как сквозило внутри, как со всех сторон тянулись темные сгустки, как он крикнул им: подавитесь уже наконец. Все это было ошибкой. Все, что он делал, было ошибкой. Он никого не смог спасти.
Его вывернуло – лапшой, и мясом, и пивом – прямо под ноги Рите. Она вскрикнула, но немедленно заставила нагнуться, прополоскать рот водой. Принялась щупать пульс.
– По-моему я просто отравился, – тихо сказал он. И снова проблевался остатками еды и желудочного сока. Горло саднило, будто он нажрался стекла. – Ничего страшного. Попью воды. Посижу немного. Ничего…
Ничего этого не было. Его звали Мо Сюаньюй, он сбежал от мира, где его все презирали, в мир, где его все ненавидели. Выдумал войну, в которой победил. Людей, за которых отвечал. Выдумал всех, кого подвел. Каким надо было быть отбитым на голову придурком, чтобы добровольно такое на себя взвалить?
– Я сейчас, из крана не пейте. – Официантка взяла его под локоть, помогла опуститься на унитаз, крохотная, но сильная. – Но это точно не наша еда.
– Не ваша… – пробормотал он ей вслед. И взвалив сумку на плечо, выскользнул в другой конец коридора, где приметил заднюю дверь. Не хватало еще, чтобы Рита на самом деле вызвала врачей.
Бледное лицо в стекле аптеки. Лицо в витрине между безголовых манекенов. Лицо в зеркальце на прилавке. Лицо в дверях двухэтажного автобуса. Лицо в отражении чужих солнцезащитных очков, куда ни глянь – везде одно и то же омерзительно собственное лицо. Он брел, не разбирая дороги – сквозь рынок, мимо лотков с назойливо воняющей едой, от которой сводило живот, по ступенькам, по переходу над проезжей частью, по проезжей части, сквозь оглушительные сигналы и визг тормозов. Капот черной машины со скрежетом замер у самого бедра, из него опять выглянуло застывшее, охреневшее лицо; не было сил разнести машину вдребезги, запрыгнуть на нее, пробить кулаком крышу, заставить ее стать мягкой, как масло, хотя все по-прежнему состояло из одного и того же – его рука и тачка, и асфальт, и небо, и зубодробительно счастливое солнце, и орущий из окна мудак. Все состояло из одного и того же, но больше не подчинялось.
Никогда не подчинялось.
Болтающаяся на боку сумка с папкой, в которой была описана вся его никчемная жизнь, гнала дальше – перекресток за перекрестком. От удушливой влажной жары мутилось в голове, ноги мелко дрожали. Мо Сюаньюй ввалился в крохотную, натужно обдуваемую вентилятором лавку, подышал немного, купил банан и две бутылки воды, сигаретами здесь не торговали, но и черт с ним, от одной мысли о сигарете сразу затошнило. Доктор Се не упоминал курения в разделе “вредные привычки”. Ебаный доктор Се, который описывал его, как выставочную зверушку. Рост, вес, раса, особенности рождения; как протекала беременность матери – неизвестно, однако... он вывалился на улицу, вылил на голову одну бутылку, залпом ополовинил другую. Стало немного легче дышать, но горло по-прежнему горело.
– Сдачу, господин. Вы забыли сдачу! – окликнул из дверей кряжистый мужик в белой майке и полосатых спортивных штанах. Не обращая на него внимания, Мо Сюаньюй засунул банан в сумку, поставил сумку на землю, сорвал с себя футболку и уставился в стекло. Огладил побледневшие татуировки, накрыл ладонью лотос на груди. Одноглазый бы в жизни не позволил набить ему лотос. Никто бы не позволил набить лотос человеку без средоточия... нет, одернул себя Мо Сюаньюй, это галлюцинация, он не выпил колеса вовремя, это снова чужая, выдуманная память. Неужели у него нет совсем ничего своего? В отражении за спиной притормозила полицейская машина. Мо Сюаньюй схватил сумку и бросился в переулок. Пробежал несколько кварталов, пока обжигающий воздух не встал комом в горле. Убедился, что погони нет, наскоро прожевал банан и побрел к узкой лестнице. Из сквера над ней доносился стук костяшек, азартные окрики – там резались в маджонг. Ноги больше не держали, пришлось опуститься на ступеньку в тени развесистого клена. Он задрал голову, долго слушал, как шумят листья и игроки. Губы сами растянулись в улыбке. Какая разница, где его сожрали – в дурдоме или за гранью. Что толку цепляться за прошлое, в котором все равно ничего не получалось поймать. Доктор, который описывал болезнь Мо Сюаньюя настолько дотошно – тайные общества, кланы, средоточие... он должен был поговорить с этим бесстрашным доктором. Выяснить, кто на самом деле оплачивал счета. Насвистывая, он спустился к таксофону, разменял денег в соседнем киоске. Адрес и телефон клиники были пропечатаны на формуляре истории болезни.
– Больница святого Игнатия, – мелодичным женским голосом отозвалась трубка после нескольких длинных гудков.
– Соедините с доктором Майклом Се, – попросил он.
– Сожалею, доктор Се очень занят сейчас. Что ему передать?
Горло оцарапал сухой смешок. Конечно занят, у него больница сгорела.
– Он сам хотел бы со мной поговорить. Это касается пожара.
– А, вы из страховой? Хорошо, я сейчас проверю, не сможет ли он взять трубку. Как вас представить?
– Из страховой... – повторил он. Глотнул воды. Приложил холодную бутылку ко лбу.
– Простите, плохо слышно. Как вас представить?
– Скажи, что звонит Вэй Усянь.
Внутри все противно сжалось. Трубка молчала вечность, прежде чем равнодушно переспросить:
– Вэй Усянь, правильно?
Неправильно, покачал головой Мо Сюаньюй. Но ответил:
– Да.
– Подождите на линии.
– Я просто хочу знать, кто оплачивал счета, – пробормотал он заунывному фортепиано, льющемуся из трубки, первой мелодии, которая звучала знакомо. От этого стало тепло и тошно, Мо Сюаньюй понятия не имел, где ее слышал он сам, а не наполовину выдуманный им человек, чьим именем он опять прикрылся. Каким же надо было быть пустым. Как же надо было хотеть от себя избавиться…
– Вы нашлись, – раздался мягкий голос доктора Се. – Мы уже, признаться, серьезно беспокоились.
– Вы беспокоились, – хмыкнул Мо Сюаньюй. – Я вас поджег.
– Ну что вы. У вас не было для этого никакой практической возможности. Случилось короткое замыкание. Ужасная у всех нас выдалась ночь. Где вы, у родных? Как вы себя чувствуете?
– Нет, – отрезал он, неспособный переварить чужой обеспокоенный тон. Ударил кулаком по стенке таксофона. – Вы... уверены, что это не я?
– Определенно. Вы... уверены, что вам хорошо и безопасно там, где вы находитесь?
– Вполне. А вы?
– Я мог бы прислать за вами машину, – сказал Майкл Се и этим окончательно себя выдал. Кто бы ни платил ему, он платил не за лечение, а за то, чтобы Мо Сюаньюя держали в смирительной рубашке.
– Не волнуйтесь. Я скоро доеду сам.
– Послу... – донеслось из трубки, но рычаг с треском откусил все остальное.
Теперь и правда стоило наведаться в больницу. И покараулить у входа.
Приемный сын
Ворона описала полукруг над парковкой и уселась на крайнем фонаре. В ярком солнечном свете она показалась искусственной. Железной птицей из комикса с камерами в глазах.
– Ты знаешь, что нужно делать. – Лань Ванцзи заглушил мотор. Покосившись на прямой бесстрастный профиль, Сычжуй коротко кивнул. Ему уже было шестнадцать, разумеется, он знал. Смотреть и запоминать. Слушать. Ждать чего угодно. Не вмешиваться без приказа.
И не задавать глупых вопросов, даже если они роятся во рту, сколько ни сглатывай.
Это и есть та самая “семейная больница”, о которой как-то упоминал Мастер Церемоний? Почему тогда здесь нет никакой охраны, как в Облачных Глубинах? Кто знает о том, чем здесь иногда занимаются, кроме главврача? Чем здесь вообще занимаются, если уж на то пошло?
Сычжуй тихо вздохнул и пробежался взглядом по машинам. Выделил “мерседес” представительского класса, вряд ли намного дешевле, чем двухместный “порше”, на котором сюда приехали они. Сколько он помнил, еще с детства – Лань Ванцзи не признавал других машин кроме спортивных родстеров. Не отвлекаться, значит – “мерседес”, скорее всего, машина главврача, остальные восемь седанов заметно скромнее. Следов пожара с парковки видно не было, но что-то стояло в воздухе: не запах даже, какое-то особое ощущение дребезжания.
– Будто много натянутых ниток, в которых прорезали дыру, – попытался он объяснить. – Поэтому натяжение на соседних больше, чем они могут выдержать.
Ни с кем другим, даже с Мастером Церемоний, вырастившим и воспитавшим его как родного сына, Сычжуй не стал бы таким делиться. Тот потребовал бы сказать яснее, а как такое объяснишь. Невидимое, ни на чем не основанное.
– В любых местах, где нарушен порядок, ци течет иначе. – Прикрыв глаза, Лань Ванцзи коснулся ладонью средоточия и развернул другую вовне. – Здесь слишком много воды, земля с огнем подавлены. Само выровняется за неделю, но если Майкл скажет, что для пациентов это проблема, – посмотрим, что можно сделать.
Несколько шагов Сычжуй набирался смелости.
– Это другое. Это вообще не про пять элементов ци... а про какой-то шестой.
Когда все волоски на шее встают дыбом, а ты не понимаешь почему. Когда просыпаешься после какого-то простого сна и до утра не можешь уснуть, уверенный: ты смотрел его не один. И сколько ни укачивай средоточие, ни балансируй в себе энергию – ты можешь успокоиться, но не забыть.
Лань Ванцзи кивнул. Так спокойно, будто каждый день о чем-то подобном слышал. Сычжуй не представлял, что может вывести его из идеального равновесия.
– Ты говоришь о том, что было, или о том, что будет?
Задумавшись над вопросом, Сычжуй осознал, что всему этому может найтись гораздо более простое объяснение. Он пообещал Цзинъи с А-Лином отвезти их во взрослый тир после уроков, уверенный, что в полдень там еще пусто, а вместо этого, наскоро извинившись, уехал вместе с Лань Ванцзи. Нарушенное слово всю дорогу натирало внутри. Он никак не мог отказаться, когда Лань Ванцзи позвал с собой, но они же уговорились еще на выходных, мелкие ждали несколько дней...
– Не знаю, – честно ответил он. – Наверное, я просто...
– Скажешь, когда поймешь, – отозвался Лань Ванцзи.
Стоило обойти клинику, и взгляд резануло уродливое черное пятно на левом крыле. Лань Ванцзи на мгновение остановился, всматриваясь в самые закопченные оконные проемы третьего этажа. Наверняка огонь пошел оттуда. Здесь до сих пор изрядно пованивало, изумрудный газон у здания безжалостно перечеркивали широкие колеи – ночью туда забрались пожарные машины. На газоне возились люди в рабочих комбинезонах – спасали то, что можно спасти, снимали дерн со слоем безнадежно испорченного газона, советовались, не погубит ли новую траву излишек воды. Все они говорили по-кантонски с грубоватым материковым акцентом. Пока Сычжуй пересчитывал их на всякий случай и старался уложить в памяти лица, Лань Ванцзи двинулся вперед, мимо черного мраморного камня с золотым тиснением “Психоневрологический реабилитационный центр им. святого Игнатия”. Говорили, он в свои шестнадцать уже ходил на ночную охоту, стрелял посреди людного рынка без промаха. А в восемнадцать чуть не умер в плену. А потом воевал с бандами Вэнь Жоханя. Времена поменялись, конечно, но Сычжуй все равно втайне мечтал про ночную охоту, войну, иногда даже плен, где он сможет себя проявить. Доказать, что его не зря учили. В Абердине, на Стэнли, в Сохо те его ровесники, которые не ходили в школу, уже помогали держать район. “Это их дело, – второй год неизменно отвечал Лань Ванцзи, когда Сычжуй набирался смелости заговорить об этом, – твое дело учиться.”
На одном из окон второго этажа колыхнулись жалюзи.
– Нас заметили, – сказал Сычжуй.
Лань Ванцзи кивнул.
– Это кабинет доктора Се. Подождем здесь, он спустится.
– Мы... не будем осматривать место пожара? – Сычжуй с трудом скрыл в голосе разочарование. Хотя что он мог скрыть, разговаривая с Лань Ванцзи.
Тот повел плечом.
– Там шумно. Здесь удобнее говорить. – Губы тронула улыбка, легкая, как солнечный зайчик. – Меня попросили заверить доктора Се, что семья окажет любую помощь. Когда мы его послушаем, станет ясно, чем здесь можно помочь.
Судя по тому, что было видно снаружи, выгорела примерно треть крыла. Пусть даже за каждым почерневшим оконным проемом скрывалась всего лишь одиночная палата – где-то всех людей оттуда предостояло сегодня разместить. Если, конечно, все они не задохнулись угарным газом. Сычжуя передернуло. Вдруг ощущение, охватившее его на парковке, было просто отзвуком чужих смертей?
Для медитации здесь было не время и не место, он попробовал отрешиться от всего суетного, представив себе пистолет в руке. Воображение не остановилось на этом, нарисовало перекресток, но не дорог, а траекторий пуль, которые уже вылетели из невидимых дул.
Сычжуй наконец понял, как сможет объяснить это Лань Ванцзи, но от крыльца к ним, огибая ожидавшее кого-то такси, спешил высокий мужчина в коричневом костюме и медицинском халате, накинутом на плечи.
– Я бесконечно благодарен, что ты приехал, Этан, – протянутую руку Лань Ванцзи он обхватил обеими ладонями – по-женски небольшими, с тонкой розовой кожей. Сычжуй уловил на себе короткий взгляд.
– Майкл, это мой кузен Николас Лань, – ответил Лань Ванцзи на не заданный вслух вопрос.
– К вашим услугам, доктор Се, – склонил голову Сычжуй, довольный, что за произношение краснеть не придется. С Лань Ванцзи они всегда говорили по-английски, заполняя кантонскими словами только то, чему не существовало перевода. В детстве это заставляло налегать на учебу, а теперь Сычжуй с трудом понимал, на каком языке думает. От слова “кузен” все потеплело внутри. Лань Ванцзи впервые представлял его кому-то постороннему и сделал это так, будто между ними в самом деле существовала кровная связь.
Доктор Се кивнул, немедленно вычеркивая Сычжуя из списка вещей, на которые следовало обращать внимание. Ему наверняка пришлось провести бессонную ночь, но щеки были начисто выбриты, от свежей одежды приятно пахло горьковато-кедровым одеколоном.
– Страховщики будут здесь с минуты на минуту, а я решительно не понимаю, что с ними делать. Это катастрофа. Что будет с нашей репутацией? Ты понимаешь, кто прямо сейчас лежит в правом крыле?!
Голосом доктор Се владел гораздо хуже, чем лицом. Казалось, он, как пьяный канатоходец, вот-вот сорвется со взятой высоты. Видимо, пациентам из правого крыла этой больницы категорически не стоило пересекаться с потерпевшими жителями левого. Лань Ванцзи легко дернул бровью и кивнул за спину доктору.
– Потери есть?
– Возгорание случилось в отделении для принудительных, Этан. – Каждое новое слово доктор Се цедил с нарастающим возмущением. – Конечно, есть. Мы лишились санитара, с другим до сих пор не можем связаться. Между вторым и третьим этажом провалился кусок перекрытия, мы были уверены, что его завалило, но спасатели только что уехали, живых там не осталось. Испугался, наверное. Надеюсь. Трое пациентов сбежали. Еще двоих я с трудом откачал. А все это знаешь почему?
Он замолчал и резко набрал в грудь воздуха, Цзинъи так делал обычно перед тем, как заорать. Но доктор Се молча сверлил Лань Ванцзи напряженными глазами из-за тонкой золотой оправы очков.
Заднее окно такси у крыльца больницы опустилось. Возможно, водитель просто проветривал салон. Солнце припекало с самого утра, у Сычжуя под пиджаком рубашка была уже мокрая. Даже у доктора на висках выступили сверкающие бисерины, уж на что он был, по словам Лань Ванцзи, одним из лучших в городе мастеров регуляции меридианов.
– В девяносто втором, когда мы решили перевозить больницу на материк, – наконец начал Майкл Се гораздо более тихим и злым одновременно голосом, – меня заверили, что здание будет спроектировано и построено по всем стандартам. А не по-китайски. Мы все понимаем, какая здесь бывает клиентура. В обоих отделениях, если на то пошло. А сегодня утром я узнаю, что кто-то не нашел лучшего способа освоить выделенные на строительство деньги, чем выстроить больницу вокруг существующего каркаса довоенной фабрики! Этан, здесь с девяносто четвертого, с тех пор как мы открылись, не было ни единой инспекции, они ставят подпись на свидетельстве, не доходя до стойки регистрации! Откуда мне было знать, что мы с самого открытия сидели на пороховой бочке?! Это дерево ветхое, как моя прапрабабушка перед смертью в сто четыре года, мир ее праху. Хватило искры, чтобы оно полыхнуло внутри стен!
Слушая его, Лань Ванцзи несколько раз оборачивался в сторону больницы, к которой теперь стоял боком. Смотрел на зияющие провалы окон пустым, немного расфокусированным взглядом. К чему-то своему прислушивался.
– Ты не мог этого знать, Майкл. Сычжуй, попроси таксиста уехать.
Ничего неожиданного. Судя по виду доктора Се и его словам, вопрос, не опасается ли тот умышленного поджога, лучше было задавать наедине. Они с Лань Ванцзи не казались добрыми друзьями, но явно неплохо друг друга знали. Возможно, посещали одни и те же приемы, вроде того, куда Сычжуй попал перед белым новым годом – ходил следом за Лань Ванцзи и Хозяином Горы, носил тонкий кожаный портфель, который Хозяину Горы так и не пригодился, чувствовал себя совсем не в своей тарелке. Доктор выглядел человеком, который точно знает, как едят на губернаторском фуршете. Конечно, его должна была сильно расстроить новость о том, что кто-то отмывал на постройке больницы деньги... но Сычжуя все равно коробил возмущенный тон. Разве можно было говорить так с родным младшим братом Хозяина Горы Гусу Лань… Сычжуй покосился через плечо – Лань Ванцзи по-прежнему стоял к нему и машине боком, правая рука свободно висела вдоль тела, но в поджатых пальцах в любой момент мог возникнуть “рюгер”. Знал ли он с самого начала о том, что Сычжуй только что увидел: на заднем сиденье такси все это время находился пассажир, откинувшийся на спинку и оттого невидимый снаружи?
Таксист нехотя опустил окно только после того, как Сычжуй дважды постучал.
– Простите, стоянка здесь нежелательна, – сказал он.
– Запрещающего знака я не видел, – прищурился старик, обнажив в усмешке желтые кривые зубы.
– Я не сказал, что стоянка здесь запрещена. Она для вас нежелательна, – сказал Сычжуй.
Мужчина на заднем сидении все это время как будто бы спал, но теперь поморщился и, не открывая глаз, засунул руку в карман ветровки. Что-то достал оттуда, подозвал Сычжуя недвусмыленным жестом. Тот шагнул в сторону заднего окна, рассудив: если почувствует опасность, успеет отпрянуть или присесть. Остальное – спустя мгновение сделает Лань Ванцзи. Но лучше бы не пришлось проверять: не хватало еще этой больнице стрельбы перед клумбой у всех на виду.
Рука высовывалась из окна неторопливо, словно мужчина тоже понимал, что находится под незримым прицелом, хотя откуда ему было такое знать. Наполовину скрытое длинными волосами лицо не выходило толком рассмотреть в полумраке салона. Ладонь высунулась из окна, двадцатидолларовая банкнота, зажатая между пальцами, дернулась на ветру.
– Что вы делаете? – опешил Сычжуй от такой наглости. За кого этот босяк в спортивной ветровке его принимает?
Мужчина нехорошо улыбнулся. Коротко, как-то очень устало. А потом прикусил губу и вжал голову в плечи. Подался вперед, всхлипнув, почесал грудь.
– Ничего. Я ничего не делаю, простите. Сам не знаю, как здесь оказался. Мне... наверное, надо внутрь. Вы никому не скажете? Доктор будет ругаться.
Трое пациентов сбежали, медленно кивнул Сычжуй. Осторожно отодвинул от себя руку с деньгами, заодно проверяя, не повеет ли от кожи сильным током ци, он с детства такое хорошо чуял. Но в машине перед ним сидел обычный человек.
– Не волнуйтесь. И не уезжайте никуда. Доктор Се не будет ругаться, он о вас беспокоится.
– Неправда. – Голова резко замоталась, глаза ненадолго закатились, сверкнув белками. – Неправда. Обо мне никто не беспокоится. Никому не нужен этот Мо Сюаньюй.
– Перекресток, – наполовину подумал, наполовину прошептал Сычжуй. Его бросило в холодный пот. Сознание раздвоилось: рациональная половина убеждала, что ничего страшного по-прежнему не происходит, другая – та, что порой видела не плохие, но странные сны, – чувствовала, что пули, выпущенные из разных стволов, почти долетели и вот-вот взорвутся, врезавшись друг в друга. Об этом нужно было немедленно предупредить Лань Ванцзи.
– Вы... случайно не с Пристани? Не родственник Мо Пина? – выдавил он.
Псих наконец убрал от него руку, выронил купюру, прижал палец к губам.
– Тс-с-с! Тише. Не говори никому. Я сейчас уеду.
Таксист заметно нервничал. Странно, он же привез сюда этого психа. Если псих был психом, конечно. Та первая короткая улыбка никак не давала Сычжую покоя.
– Пойдемте, я о вас позабочусь, – сказал он.
– Нет. Нет-нет. – Мужчина вжался в сиденье. Сычжуй взялся за ручку, в это же мгновение услышав характерный щелчок: таксист заблокировал дверцу.
– Парень, мы тебя услышали. Нас сейчас не станет, – миролюбиво пообещал он, заводя двигатель.
Сычжуй обернулся, чтобы позвать старших, и понял, что опоздал. Футах в двадцати от него доктор Се продолжал что-то говорить, но Лань Ванцзи не отрываясь смотрел на машину. Выбившейся из хвоста на затылке прядью баловался ветер, перечеркивая светлое застывшее лицо.
Заворачивая с неправильной, правой стороны круговой клумбы, к ним с доктором приближался на скутере курьер в шлеме и зеленой форменной куртке с надписью через грудь “Вива Италия Пицца”.
– Сзади! – только и успел крикнуть Сычжуй.
Поравнявшись с ними, скутерист резко вильнул в сторону, оперся на землю ногой. Схватив доктора Се за плечо, он размашисто резанул ему по горлу чем-то спрятанным в руке и тут же сорвался с места. Такси рвануло за ним так резко, что Сычжуй инстинктивно дернулся, это вывело из ступора. Где-то над головой каркнула ворона. Склонившись над осевшим на асфальт доктором, Лань Ванцзи несколько секунд зажимал ладонью распоротую артерию. Потом хмуро качнул головой и поднялся, прикрыв покойнику глаза. Повеяло холодом, в окровавленной ладони сверкнул “рюгер”. С того места, где они с Сычжуем теперь стояли, убийцу на скутере наглухо перегораживало такси, но Лань Ванцзи все равно выстрелил. Впереди – за машиной – что-то скрежетнуло по асфальту, значит, он сумел попасть в колесо. Выгнул траекторию, не иначе. Звук выстрела и скрежет еще отдавались у Сычжуя в ушах – а Лань Ванцзи уже бежал вперед. За спиной, заметив кровь, закричали люди, возившиеся с газоном. Сычжуй стиснул зубы и рванул за Лань Ванцзи. Такси, под которое свалился скутер, затормозило так резко, что развернулось, перегородив дорогу. Псих вывалился с заднего сиденья, побежал вперед. Скутерист показался возле самого забора, увитого густым плющом, Сычжуй был уверен, что сейчас Лань Ванцзи его подстрелит, но тот остановился, добежав до такси, засунулся в заднюю дверцу и, кажется, немного придушил таксиста. Поэтому Сычжуй не стал медлить и помчался дальше. Перемахнул через забор следом за убийцей и психом, пиджак от резкого движения предательски треснул под мышкой, но это же была настоящая ночная охота, пусть и никем не объявленная. Жаль, что у него самого никакого пистолета не было. Впереди расстилалась четырехполосная дорога, по которой мчался грузовик. Убийца успел ее пересечь, псих бежал, как будто не видел машины, та тщетно пыталась затормозить, но вдруг резко ушла в сторону, закрутилась вокруг своей оси, покачнулась, с трудом устояла. В асфальте дымилась свежая выбоина. Только через пару секунд Сычжуй осознал, что до этого сзади раздался еще один выстрел. Значит, Лань Ванцзи зачем-то хотел сохранить чокнутому самоубийце жизнь.
Они оба, скутерист в шлеме и псих, вбежали в подъезд ближайшей девятиэтажки. Сычжуй остановился перед самой дверью, прислушался и дернул ручку. Она не поддалась. Кодового замка на подъезде не было. Значит, дверь чем-то заклинили изнутри. Без пистолета, просто силой – куда он мог ударить максимально эффективно? В петли. Сычжуй уже поднял ладонь и был готов выпустить ци наружу, как запястье перехватила твердая рука Лань Ванцзи.
А на плечо опустилась невесть откуда взявшаяся спортивная сумка.
– Позвони Алексу. Пусть едет сюда. Жди в машине.
– Но я...
– Иди.
Среди ровесников Сычжуя, с которыми он учился стрелять, о Лань Ванцзи ходило огромное количество слухов. Говорили, он еще десять лет назад должен был стать Мастером Церемоний, но пожертвовал статусом ради тайных задач, поставленных Хозяином Горы. Говорили, он много лет катался в красный Китай и однажды даже угодил за решетку, но его выпустили раньше, чем поняли, кого держали. Говорили, он никогда не спит. Говорили еще, он выжег сердце особым древним ритуалом, с тех пор и обрел абсолютный слух, которому невозможно было солгать.
Машинально ловя брошенные ключи, Сычжуй с пронзительной ясностью осознал: это, последнее – самая злая неправда, но он никогда и никому не сможет рассказать, что на щеке у этого невозможного, невозможно идеального человека он своими глазами видел влажную дорожку. Выходит, все невидимые пули, выпущенные из разных стволов, сходились на перекрестке, имя которому было Лань Ванцзи, а он ведь чувствовал это еще на парковке, чувствовал – и не смог толком объяснить.
Мертвец
Обдолбанный анафранилом и сероквелем Мо Сюаньюй рассматривает пальцы, которые тают на солнце, и говорит: “Не уходи. Ты должен отомстить”. Долгое время ему никто не отвечает. Шершавый, прилипший к небу язык с трудом шевелится. Мо Сюаньюй говорит: “Ты поклялся”. “Пошел нахуй, – отзывается Вэй Усянь из внутренней темноты, из-за прочной психотропно-нейролептической решетки. – Не видишь, я умер”. Из последних сил Мо Сюаньюй сжимает пальцы на его горле и равнодушно слушает хрипы, пока в палату не врывается санитар. Даже Крошке Ма, спившемуся бывшему боксеру, не сразу удается справиться с мертвой хваткой.
Времени не существует. Несуществующее время очень не любит, когда его убивают.
“Не надо”, – хнычет Мо Сюаньюй, пятясь назад в палату от боксера со свернутой шеей. Он уже несколько месяцев хорошо себя вел. Он познал пустоту в себе. Он твердо знает, что никогда не умел ходить за грань. Ему даже разрешили смотреть телевизор в общей комнате. – “Это не я...”. Глаза слезятся, чешутся, их жжет, будто в них насыпали песка, будто он никогда не выходил из подвала Неспящего, будто все это бессвязный длинный сон, в конце которого терпеливо дожидается Красный. “Не я, – твердит Мо. – Я его выдумал. Его нет. Его нет. Его нет.”
Первый шаг к бессмертию – это смерть, говорит Баошань.
Сложно с тобой, говорит Красный.
Если на выходе я скажу, что ты не со мной, – тебя не выпустят, говорит Лань Ванцзи.
Твои родственники утверждают, что у тебя никогда не было сестры, говорит доктор Се. Что ты о ней помнишь?
О ней обжигающе больно думать. В горле непроходимый комок из водорослей и гнили. В нем запутался рыболовный крючок и поднимает сквозь мутную толщу воды, сквозь навязанную чужую память, сквозь малоразборчивое: пойдемте, я о вас позабочусь, сквозь все это Вэй Усяня вытаскивают на поверхность пронзительные глаза цвета морской капли на перламутровой раковине.
В голове взрывается: он меня узнал.
Лань Ванцзи не мог узнать Мо Сюаньюя.
Он дышит, не чувствуя воздуха, выброшенная на берег рыба.
Он, толком себя не помня, приехал в больницу, чтобы понять, кто его сюда запер.
Он позвонил доктору Се, чтобы тот наверняка поставил в известность человека, который платил за лечение.
И кого же он здесь встречает?
Застывший взгляд Лань Ванцзи царапает глотку, как ствол рюгера. Нет, вжимается Вэй Усянь в спинку сиденья. Изнутри, все еще слишком плотный, ему вторит Мо Сюаньюй: нет, нет, нет. Они же обо всем договорились еще в восемьдесят пятом. Вэй Усянь сказал, что не собирается от себя лечиться. Он уже тогда твердо знал: стоит остановиться – ни один доктор мира не удержит его распадающееся средоточие, с каким бы уверенным еблом тогда ни возился над ним Се Илун. И на что будет нужно его новое, обретенное за гранью зрение, на что нужно подкожное ощущение единой природы вещей, если силы не станет? Как они смогут говорить на равных с тем же Лань Ванцзи?
Тот ответил: значит, их дороги разойдутся.
Вэй Усянь не стал говорить, что они бы в любом случае разошлись. Главное, они поняли друг друга, как тогда казалось.
Потом Лань Ванцзи вернулся сам, как будто почувствовал, что силы держать себя в руках у Вэй Усяня на исходе. Это купило еще несколько месяцев.
Потом была бездна, залитая огнем, кровью и тьмой с мириадами зубов.
И где он очнулся? В палате с мягкими стенами, под личным надзором того же самого ебаного доктора, который в восемьдесят пятом откачивал его по просьбе Лань Ванцзи.
Парень, мы тебя услышали. Нас сейчас не станет, – обещает таксист. Хороший старик, понятливый. Он заводит двигатель,
...но доктора Се не становится быстрее. Рев скутера и алые брызги из распоротой артерии запускают остановившееся время.
– Я ничего не видел! – успел прокричать старик, выжимая все что можно из старенькой “тойоты”. Сзади громыхнуло, и скутер завалился почти им под колеса. Вэй Усяня оглушило визгом тормозов, приложило о спинку водительского сиденья, мотнуло в сторону. Он вывалился из машины и рванул вперед, уверенный: следующий выстрел будет в бензобак.
Взрыв за спиной все никак не раздавался. Оглох он, что ли? Вэй Усянь был отличной мишенью, перемахивая через забор, перебегая через многополосную дорогу. В висках стучало: ну давай уже, жми на спусковой крючок. Какого хрена. Думаешь, умирать – это страшно?
Страшно – понять, что ты не умер, а погрузиться в медикаментозный делирий тебя заставил единственный человек во всем ебаном городе, от которого ты этого точно не ждал.
Память, с которой сорвали намертво прилипшие бинты, пульсировала, кровоточила, распухала внутри. Издалека, как будто из-за грани, послышался визг тормозов. Даже жаль, что никто не врезался в него, не отбросил на десяток футов от осознания, сколько же лет он так проебал.
Дверь подъезда с оглушительным лязгом отсекла посторонние звуки. Вэй Усянь сорвал с себя ветровку, подвязал ручку к трубе на стене рядом подобием гакового узла. Шагнул в темноту и чуть не растянулся на полу, запнувшись обо что-то круглое и тяжелое. Чьи-то руки пригвоздили к стене, одновременно удерживая.
– Ты вернулся, – сказала темнота знакомым голосом Вэнь Нина.
Вэй Усянь вцепился в куртку, зашуршавшую под пальцами.
– Какого… – хрипло выдавил он из себя.
– Я знал, что ты вернулся.
Темнота обнюхала его, коснулась носом щеки. Слизала пот.
– Я сегодня увидел тебя во сне, но не успел поймать. Ты не слышал.
– Какого хрена ты пришил хрена рядом с Ланем? – Говорить было больно. Думать еще больнее. Глаза разъедал пот, но они достаточно привыкли к темноте, чтобы разглядеть знакомые очертания курносого лица.
– Это заказ, – отозвался Вэнь Нин. – Ты не стал возражать.
– Я не стал возражать?! – Резкий окрик оборвался надсадным кашлем, Вэй Усянь все равно продолжал сквозь него: – Ты меня... блядь... спросил?
– Я всегда спрашиваю, – с ощутимой обидой ответил Вэнь Нин.
– Вали отсюда. Чункинские особняки, седьмой этаж, семьсот сорок вторая квартира. Войдешь как-нибудь сам. Жди меня там, ясно?
Вэнь Нин кивнул, отступая на лестницу, снова сливаясь с темнотой. Пролетом выше последний раз шелестнула, опадая с его плеч, нейлоновая куртка. Это заставило подумать о забытой в ресторане бейсболке, о сумке, оставшейся на заднем сиденье такси. О папке, которую он каким-то чудом спер из больницы, но проебал, так и не потрудившись долистать до конца. Не отрываясь от стены, Вэй Усянь добрался до лестницы, опустился на ступеньку. Уперся локтями в колени, уронил в ладони слишком тяжелую голову. Это все была лажа. Какая-то бесконечная лажа. Выскобленная оболочка человека, который что-то раньше умел, а теперь задыхался, не пробежав и трехсот футов. Он придвинулся к перилам, пытаясь вспомнить, как зачерпывал металл. Погладил их, прижался гулко пульсирующим виском. Беззвучно рассмеялся, когда ничего, разумеется, не вышло. В сопливом детстве они на Пристани обожали игру “самое гадкое”. Ты говоришь: как по мне, самое гадкое – когда пес жрет твои кишки. Тебе отвечают: не, самое гадкое – когда пес давится твоими кишками, пока тебя ебет в жопу мудак, который их выпустил. Следующий подхватывает: нифига подобного, самое гадкое – когда пес жрет твои кишки, пока тебя в жопу ебет мудак, который их выпустил, а вокруг столпились все твои неприятели. И ты такой заходишь с главного козыря: что вы понимаете, самое гадкое, когда пес жрет твои кишки, пока вокруг столпились все твои неприятели, обсуждая, как тебя ебет в жопу выблядок Мо, пыхтя, раскрасневшись, закатив глаза от восторга.
Что они тогда понимали о гадком.
Раньше, в восьмидесятых, на месте этой самой высотки была их любимая свалка, мимо которой змеилась крохотная речка-вонючка то рыжего, то бутылочно-зеленого, а то и вовсе радужного цвета. Кого-то здесь допрашивали по-быстрому летом... летом двенадцать лет назад, вот и не вспоминалось кого. Зато как учили Джуниора стрелять – он помнил, будто это было вчера. Между свалкой и заброшенной фабрикой ржавела гора машин, которую утыкали пластиковыми кормушками, чтобы палить по юрким крысам почти вслепую, ориентируясь на ощущение живой ци. Почему-то по крысам палить было нормально, а голубей они не трогали. Цзян Чэн с самого начала сказал: слишком большие. Неспортивно. Все охотно согласились. Непонятно, что их на самом деле останавливало. Жрали же голубей жареными, тушеными в соевом соусе... но не стреляли. И по кошкам бы не стреляли, хотя эти бесполезные твари такие же несъедобные, как крысы. Чем крысы отличаются от кошек кроме того, что кошки их едят? Чем он сам теперь отличался от старшего внука Одноглазого Мо, в которого его месяц за месяцем, год за годом зачем-то превращали?
Из-за двери повеяло силой, раздался хлопок – и она распахнулась настежь, Вэй Усянь прикрыл глаза ладонью, ослепленный солнечным светом. На пороге стоял Лань Ванцзи, окровавленный и невыносимо спокойный. Дуло “рюгера” смотрело Вэй Усяню в лицо. Что бы сейчас на его месте сделал выблядок Мо?
Губы треснули жалкой, угодливой улыбкой.
– Пощадите, я все расскажу. Все, что знаю!
Он грохнулся на колени, припал к бетону. Покосился вверх из-под упавших на лицо волос. Дуло дрогнуло, медленно опустилось. Окаменевшее лицо не выражало ничего. Как те кудрявые скульптуры, единственное, что с зимы врезалось в память из Рима. Вэй Усянь вломился в какое-то громадное здание через окно, поставил на уши всю сигнализацию и бродил, пока она надрывалась, щупал складки на их одеждах – гладкие, холодные, обманчиво легкие на вид. Настолько же обманчиво просто казалось убить Лань Ванцзи. Он попробовал – той же ночью, сам не зная зачем – просто чтобы попробовать. До сих пор мутило от того, что он почувствовал, затягивая ленту на белоснежном мраморном горле.
– Ты, – еле слышно выдохнул Лань Ванцзи.
Сердце дернулось, вжалось в ребра. Ты же наверняка решил, что делаешь лучше для всех, покачал головой Вэй Усянь. Человек не сможет никому навредить, если начисто забудет о том, что умел. Но зачем так долго... Чем может быть опасен огрызок без средоточия?
– Я ничего не поджигал. – Он замотал головой, глотая желание немедленно вскочить, вцепиться в лацканы безупречного темно-синего пиджака, заорать что-то совсем другое. – Доктор сказал, это было короткое замыкание. Я ему звонил, он сказал приезжать. Мо Сюаньюй не делал ничего плохого. Просто сидел. Просто ждал, пока он закончит с делами. Мо Сюаньюй не хотел мешать.
Светлые глаза впервые моргнули, это придало Лань Ванцзи чуть больше сходства с живым человеком. Он взглянул под ноги, на валяющийся шлем. Затем наверх, на лестничный пролет. Мелькнула злорадная мысль: поздно, не догонишь. Но Вэй Усянь все равно осторожно поднялся на всякий случай, готовый преградить ему дорогу. Пробормотал, судорожно дергая себя за волосы.
– Как же мы теперь без доктора Се...
На запястье сжались прохладные пальцы, он инстинктивно дернулся – куда там. С тошнотоворной бережностью Лань Ванцзи заставил убрать руку от волос и тихо сказал:
– Пойдем.
Солнце полосовало лицо свинцовыми лучами. Каждый шаг давался с усилием, мелко дрожали мышцы. Во влажном тяжелом воздухе ощутимо не хватало кислорода, его все время хотелось заглотить побольше, но это стало бы заметно, а Вэй Усянь и без того нормально валял дурака. Он не затыкался – ни на переходе через трассу, ни когда понял, что вместо главного входа в больницу, где у крыльца уже толпилось десятка два человек в рабочих спецовках и белых халатах, Лань Ванцзи заворачивает левее вдоль забора. Трещал о том, что его совершенно не обязательно так настойчиво провожать. Что у братишки с длинным стволом наверняка есть дела поважнее. Предлагал разойтись вот прямо на этом перекрестке.
– Твои вещи у меня, – сообщил Лань Ванцзи. Бичэнь он беглым отточенным жестом сбросил за грань еще на выходе из подъезда, а ведь жаловался, что не умеет расставаться с оружием. Многому же он успел за эти годы научиться.
– А что, если я их тебе подарю? Может, все-таки разойдемся, а? Там хорошие футболки, неношеные. Ну хорошо, не слишком долго ношенные, но стираные! И нераспечатанные трусы, десять пар. На целый месяц хватит...
Охреневшие взгляды случайных прохожих ни капли не смущали Лань Ванцзи. И правда, что могли подумать люди. Ну, пошла у заработавшегося делового человека носом кровь, или может ограбил кто, бывает. Он не выглядел старше, но стал намного взрослее, это невозможно было описать иначе. Гораздо ярче проступила семейная порода, налилась незыблемой уверенностью, что весь мир – их личная доска. Лань Ванцзи, который никогда не врал. Лань Ванцзи, который проникновенно, вкладываясь со всей своей бешеной прямотой в каждое слово, говорил зимней ночью на крыше: близких нельзя защитить от того, что с ними случится, особенно за их спиной...
Взять, к примеру, грузный “лунд”, на котором они в детстве учились ходить по узким протокам Пристани, и перестелить палубу. Потом заново обшить кокпит. Заменить моторную нишу и кормовую переборку. Снести прогнивший деревянный фальшборт и натянуть брезентовый. Навесить новый мотор помощнее, новый руль, новый якорь. Дождаться не слишком жаркого дня и покрасить в лиловый новую бортовую обшивку. Что теперь писать на его борту, останется ли он прежней “Надеждой”?
– Серьезно, братик, мне проблемы не нужны. Я маленький человек, я припадочный. Я лечился там, понимаешь? – Вэй Усянь кивнул на высокие прутья, густо оплетенные изумрудной лианой с мелкими белыми цветами. Они скрывали все происходящее, но тревожный клекот голосов прорывался изнутри, странно, что сирен до сих пор не было слышно. – У тебя явно и без меня куча мороки, а я ничего толкового вам сказать не смогу. Что если меня прямо здесь скрутит? Пена во все стороны, покусать могу, я ж дурной становлюсь, сам себя не помню.
Наспех натянутая маска Мо Сюаньюя все плотнее прилегала к коже.
– Мы разберемся, – сказал Лань Ванзци.
Его машину на парковке, крохотный двухместный “порше”, Вэй Усянь угадал, стоило им туда завернуть и пройти мимо поднятого шлагбаума, – по размеру и цвету. Родстер походил на серо-голубой равнобедренный треугольник с вырезанным на пробу куском между капотом и крышей. Рядом у темно-серого седана уже знакомый паренек в костюме что-то втолковывал мужчине постарше. Стоило посмотреть в их сторону, мужчина тут же повернул голову. Жилистый, узкие скулы, короткая, но не слишком стрижка. Все такое среднее, не за что зацепиться. Прохладный оценивающий взгляд плотно ощупал с головы до ног, захотелось проверить, осталось ли удостоверение личности в кармане. “Порше” пикнул – Лань Ванцзи явно снял машину с блокировки, засунув руку в карман.
– Это Алекс. Он свой.
– Что-то не очень приятно... – пробормотал Вэй Усянь.
Алекс тут же подошел к пассажирской дверце, открыл ее и сместился в сторону, скрестив на груди руки. Без лишней демонстративности увел правую ладонь под лацкан свободного пиджака. Вэй Усянь серьезно подумал, не свалиться ли и правда на асфальт, имитируя приступ падучей. Остановило подозрение, что это ничего не изменит. Лани обменяются короткими техничными кивками, а потом либо оглушат его, либо будут терпеливо дожидаться, пока ему не надоест. Еще поди пойми, что унизительнее. Он опустился на раскаленное сиденье, Лань Ванцзи с Алексом отошли на несколько шагов и негромко заговорили. Попытка прислушаться обернулась полным провалом: неожиданно наблюдательный парень, которому уходить со старшими явно не позволил возраст, чуть было не закрыл дверцу. Вэй Усянь в последний момент придержал ее со своей стороны.
– Сдурел? Я прожарюсь там. А то еще выбить стекло и заорать могу. Вряд ли вам это понравится. Как думаешь, на что люди сбегутся лучше, на “горим”, на “убивают” или на “куда вы меня тащите, извращенцы”?
Парень свел брови, бесстрастный вид ему удавался пока еще не очень хорошо.
– Лучше не надо. Мне ни разу не приходилось кого-то отключать, я опасаюсь перестараться.
– Фирменная вежливость Гусу Лань… – Вэй Усянь покачал головой. Прочистил горло с гаденькой усмешкой. – А если я возьму тебя в заложники – как думаешь, дадут нам уехать?
– Я бы на это не рассчитывал.
Надо было отдать парню должное, успокаивался он быстро.
– Что, совсем им тебя, думаешь, не жалко?
– Вы не собираетесь сбегать. Вы просто меня провоцируете.
– Кому ты нужен, – фыркнул Вэй Усянь. – Слушай, а как по-твоему, нахрена я твоему боссу сдался? Ты же сам видел, я ничего не делал. Да я рассмотреть толком, что случилось, из-за тебя не смог.
– Да, но... – Парень повел плечом, заметно колебаясь, стоит ли продолжать дальше. Явно попытался покоситься за плечо, но в последний момент себя одернул. Как взрослый. – Вы могли сговориться с убийцей заранее.
– Мог. Но не сговаривался. – И хер теперь это кому докажешь, добавил Вэй Усянь про себя, качая головой.
– Тогда вам не о чем беспокоиться. Просто говорите правду, когда вас будут спрашивать.
– Сычжуй, останешься с Алексом. Поможешь ему, – проронил, проходя мимо, Лань Ванцзи. Отросшие по лопатки волосы на затылке перехватывала тонкая резинка. Это шло ему гораздо больше военного ежика, с которым Вэй Усянь его запомнил. Вот откуда лицо Алекса показалось смутно знакомым: с того вечера в офисе на Веллингтон-стрит, когда, приоткрыв дверь в свою жизнь, Лань Ванцзи делился историями о членах команды, которую он собрал во время войны с Вэнь Жоханем и принялся обучать всерьез – всему сразу: бирманскому языку, методам слежки и ухода от слежки, еще какой-то шпионской технике. Они улыбались с фотографии, обступившие Лань Ванцзи, светящиеся от гордости. Они, наверное, учились еще чему-то все эти годы.
– Правду… – улыбнулся Вэй Усянь и прикрыл глаза. Тихо щелкнула водительская дверца. В душном салоне запахло бергамотово-цитрусовой туалетной водой с примесью сандала. Заурчал мотор, в лицо подул горячий воздух из створок кондиционера. Он еще не успел остыть толком, родстер едва выехал на трассу, как Лань Ванцзи, небрежно придерживая руль левой рукой, достал из внутреннего кармана пиджака крохотный, меньше ладони прибор, откинул крышку большим пальцем. О том, что так теперь выглядит телефон, Вэй Усянь догадался, только когда он приложил эту раскладушку к уху и дождавшись ответа, сказал:
– Се Илун мертв. Его зарезали у входа в больницу. Там понадобится юрист.
Навстречу им неслись две полицейские машины с мигалками. Лань Ванцзи даже не покосился в их сторону. Помолчав несколько секунд, он кивнул невидимому собеседнику:
– Передай, я расскажу подробности вечером.
Вэй Усянь провел ладонью по лицу, стирая пот. Запустил пальцы в волосы. Воздуха снова мучительно не хватало. Мерный, бархатный гул мотора был гораздо ниже и гуще, чем у “мерседеса”, на котором Лань Ванцзи ездил раньше; он чем-то неуловимо раздражал. Слишком собранный и себе на уме. Как этот Алекс. По обеим сторонам от трассы, на которую они выехали, раскинулись незнакомые новостройки. Где-то одиноко торчали из густой листвы, где-то грудились в целые кварталы. Прошло еще минут десять, прежде чем впереди замаячили высотки, которые стояли здесь еще в восьмидесятых… тогда казалось, на них обрывается город, дальше – только пустыри и дерьмо, дерьмо и пустыри. Машин на дороге заметно прибавилось, родстер бережно скользил между ними, не сбавляя скорости. Вэй Усянь и не заметил, как они разогнались.
Паника подступила к горлу, сдавила тошнотворно жаркой рукой.
– Куда мы едем?
Лань Ванцзи повернул голову, одновременно перестраиваясь с крайнего правого ряда в средний.
– Куда ты хочешь поехать?
Подлый вопрос, Мо Сюаньюю было бы сложно на него ответить. Вэй Усянь тоже не мог. Все побледнело перед глазами, краски поблекли, превратившись в оттиск оттиска оттиска. Между ним и окружающим миром как будто надулся плотный непроницаемый пузырь. Ничто снаружи не могло до него дотянуться, ни к чему не мог прикоснуться он сам. Внутри пузыря пахло гарью, жженой резиной и горелым мясом.
– Никуда.
Он мотнул головой, перед глазами стояла совсем другая дорога. Ветер впивался в лицо, он даже шлем не стал надевать в надежде докричаться до сестры. Но что она могла услышать сквозь рев ветра, сквозь наглухо задраенные стекла машины. Что еще она могла хотеть от него услышать. “Хватит, А-сянь, – выдавили побледневшие губы, когда он пытался помочь ей, сказать, что Цзысюаня нельзя везти домой, потому что там он точно загнется, а в Неспящем еще есть шанс. Он сам не знал, как это вышло. Он ничего такого не планировал. Просто психанул. – Хватит. Ты уже все сделал”.
За стеклом каждой машины, которую они обгоняли, чудилось искаженное ужасом и болью лицо Яньли.
– Мы… – Пересохший язык еле шевелился, словно обклеенный бумагой. – Можем остановиться? Прямо сейчас.
Стоило машине замереть у обочины, Вэй Усянь из последних сил дернул дверцу. Его скрутило и долго выворачивало наизнанку. Лань Ванцзи как-то оказался рядом, сунул в руку бутылку с водой. Вэй Усянь прополоскал рот, сплюнул, вылил на шею остатки. Медленно отпускало.
– Видишь, братик, я же говорил... – процедил он сквозь зубы. – Чуть салон тебе не заблевал. То ли еще будет.
Голос звучал как будто откуда-то снаружи. Противно слабый. Чужой.
Такой же, как тогда: не уходи, ты должен отомстить. Ты поклялся.
– Ты позволишь мне себя осмотреть? – От того, каким отрешенным оставался Лань Ванцзи, захотелось врезать ему под дых.
– Слушай… – Вэй Усянь рвано втянул в себя воздух. Поднялся, придержавшись за крышу машины. – Твой малой сказал, ты обожаешь правду. Ты сказал, у тебя мои вещи. Они здесь?
– В багажнике, – кивнул Лань Ванцзи.
Вэй Усянь схватил его за предплечье, потащил за собой, обогнул машину. Сглотнул, упершись ладонями в горячий металл, снова мучительно неуверенный, его ли это руки.
– Ты хочешь знать обо мне все. – Он дернул багажник на себя, дернул молнию сумки, дернул папку оттуда, ткнул ею в грудь Лань Ванцзи. – Вот. Здесь все. Мне нечего больше добавить.
Он вернулся в прохладный салон, осел и прикрыл глаза. Справа почти беззвучно захлопнулась водительская дверца. Несколько минут гробовую тишину нарушал только шелест бумаги и мерный цокот сигнала аварийных огней.
– Мо Сюаньюй, – тихо сказал Лань Ванцзи.
– Видишь, ни слова неправды, – отозвался он, отвернувшись к стеклу. От безголовых утиных туш в витрине передернуло. Встало перед глазами, как они валялись повсюду, люди, которых он взялся защищать, – окруженные битым стеклом и раздолбанной мебелью. Перевешивались с перил и подоконников, залили кровью лестницу в отчаянной попытке спастись. Женщины, старики, дети. Их вырезали как крыс, пока он метался в безумной уверенности, что время ничего не значит, что если правильно шагнуть за грань, можно все исправить, можно выйти в том месте, где Яньли еще улыбается. – Такому человеку самое место в дурдоме.
А если прижаться виском к стеклу, кажется, что в него пульсирует, бьется что-то снаружи. Всеми светленькими новостройками; причудливо округлыми машинами, будто кто-то специально запретил всем заводам мира острые углы; царапающими сетчатку рекламными щитами размером с дом, яркими как тысяча солнц. Бьется и вот-вот проломит к едреной матери.
Может, и хорошо бы.
– Откуда ты взял эту папку? – Тихий вопрос был пропитан металлом, кажется, Лань Ванцзи научился заливать ци не только в пули, но и в голос.
– Думаешь, доктор Се бы мне ее не отдал?
– Здесь не только история болезни. Такие бумаги, как я понимаю, предъявляют на таможне.
Потянувшись через коробку передач, Вэй Усянь уткнулся в папку. Подколотые к ней в конце листы отличались по цвету – и от истории болезни, и друг от друга. Какие-то пожелтели, какие-то были новее, пара штук – вообще синеватые. Кто его тянул за руку отдавать эти блядские бумаги, пока сам не досмотрел до конца? Лань Ванцзи перелистывал их нарочито медленно, типовые бланки заказа препаратов, заполненные за последние три года. Отличались они только датами и цветом чернил, распечатан был один и тот же формуляр. И название препарата было одно и то же.
– Нахрена одному дурдому столько эфедрина? – Вэй Усянь покачал головой. – Тебе надо объяснять, что из него делают?
– Он мог бы сказать, что ставил подпись на пустых бланках. – Лань Ванцзи поморщился. – После чего кто-то их заполнял.
– Кто сейчас торгует метом в Коулуне? – спросил Вэй Усянь и больно прикусил язык. Прозвучало так, будто он забил на свой цирк, забил на свою обиду, размеров которой не успел толком осознать, ради иллюзии простого человеческого разговора на равных.
Лань Ванцзи повел плечом и закрыл папку.
– Все.
Сидеть под его взглядом было все равно что под микроскопом. От настолько тщательного, отрешенного рассматривания снова сделалось невыносимо душно. Вэй Усянь пощупал дверцу, пытаясь понять, как в этой шлюпке космического спецназа открывается окно, но не преуспел. Лань Ванцзи нажал на какую-то кнопку приборной панели, крыша с тихим шелестом сложилась сзади, обнажив их для жадного, оголодавшего солнца.
– Мне нужно показать это специалистам. – Он качнул папкой, прежде чем убрать ее в бардачок.
– Что я, у тебя ее заберу, братик? – Вэй Усянь усмехнулся. – Ни в чем себе не отказывай.
Лань Ванцзи повернул голову, обжег неприятно понимающим взглядом.
– Я верну тебе бумаги. После того, как на них посмотрят.
– Конечно, – кивнул Вэй Усянь. Поморщился, когда мотор снова заурчал. Медленно сглотнул вязкую, облепившую рот слюну. Не помогло, в гортани першило, как от застрявшего комка водорослей.
Родстер тихо тронулся с места.
– До квартиры Се осталось минут пятнадцать, – сказал Лань Ванцзи. – Скажешь, если снова укачает.
Укачает, повторил про себя Вэй Усянь. Потер напряженное горло, сжал на нем пальцы. Они не прошли сквозь кожу, не вонзились в мышцы, не прорвали артерию, не сломали шейные позвонки, не уткнулись в кожаную обивку кресла.
Даже голос звучал почти как живой.
– Торопишься выразить соболезнования его жене?
– У него не было жены.
– Подруге?
– Нет. Насколько я знаю, он жил один.
– Хорошо же ты его знаешь… Ох, прости братик, прости черствого мудака... – с приторной жалостью в голосе потянул Вэй Усянь. – Это тебе надо приносить соболезнования. Что ж я сразу-то не понял...
Темная бровь дернулась до того знакомо, что скулы свело.
– Не надо, – отрезал Лань Ванцзи.
Всю дорогу Вэй Усянь, закинув руки за голову, с преувеличенным вниманием рассматривал безоблачное, слепяще яркое небо. Про киллера Лань Ванцзи так и не спросил. Ни в подъезде, ни пока шли до стоянки, ни теперь. Возможно, он думал о том, что делать дальше, как это принято у Ланей – сразу ходов на десять вперед. Даже магнитола молчала, и на такую малость он не планировал открываться. Разозлившись, Вэй Усянь потянулся к бардачку, но никаких кассет там не было. Вместо них под папкой обнаружился кожаный кейс с несколькими десятками тонких отделений, в каждом лежали круглые... круги, похожие на ужатые в размерах виниловые пластинки, которые специально сделали для “Звездных войн”, чтобы Хану Соло было что слушать в длинных межпланетных перелетах. Реквиемы, сонаты, ноктюрны, на каждом было нарисовано и подписано что-то свое. Еще дальше, в самом углу, синела пачка “Ротманс”, еще один щемящий привет из прошлого. Кто-то, выходит, и теперь курил в этой машине... какие шансы, что это действительно мог быть покойный док, видный мужик без жены и подружки?
Вэй Усянь дернулся: из приборной панели выехала тонкая подставка с круглой впадиной посередине. С подозрением осмотрев ее, он опустил туда вытащенную наугад микропластинку.
– Другой стороной, – сказал Лань Ванцзи.
Наверное, проеби Вэй Усянь в психушке на десять лет больше, таким же лишенным интонации голосом заговорила бы новая суперумная тачка, способная летать на Луну и обратно за четыре часа. Из колонок зарокотало бархатное низкое вступление, смешиваясь с шумом мотора и дороги. Не доехав до Нэйтан-роуд, они свернули куда-то на восток, покружили, выбрались из зоны плотной высокой застройки в квартал обсаженных деревьями, вылизанных шестиэтажек с непомерно широкими окнами. Исчезла назойливая реклама, исчезли дешевые уличные забегаловки. Машина не ехала, а низко летела над идеально ровным асфальтом. Всех этих улиц в его Гонконге не существовало. Девятнадцать плюс одиннадцать будет тридцать, безжалостно сложилось в голове. Тридцать лет. Зимой он точно знал, что не протянет так долго. Ночью в конце весны он орал Лань Ванцзи на крыше: иди нахер отсюда. Иди, живи где-нибудь там, где твоя жизнь. Что теперь удивляться? Глаза предательски повлажнели, но тут машина дернулась, тормозя так резко, что Вэй Усяня швырнуло грудью на приборную панель. Пронзительный визг колес должны были услышать даже на Острове.
Слева перед ними, посреди тротуара с ослепительно желтым бордюром, месили друг друга двое. Молча, ожесточенно – это совсем не походило на обычную уличную потасовку. У одного лицо обтягивала полупрозрачная маска, скрадывавшая черты. Он чуть не насадил парня в кожаном пиджаке затылком на штырь квадратной низкой ограды вокруг ветвистого остролиста. Но тот вывернулся в последнее мгновение, пнул его в ногу. Оба покатились по асфальту. На них опасливо оглядывались редкие прохожие, тут же делая вид, что ничего страшного не заметили. В нормальном районе за дракой следили бы несколько десятков глаз. Здесь – разве что кто-то из дома не поленился позвонить легавым. Игнорируя возмущенные гудки застрявших за ним машин, Лань Ванцзи заглушил двигатель и бросился туда. Он даже не потрудился вытащить ключ, безграничное доверие. Вэй Усянь покачал головой, представив, как гоняет на чужом родстере по Коулуну. Но куда бы он сейчас поехал, оказавшись за рулем?
Драка закончилась стремительно: мужик в маске вырвался из захвата и нырнул в ближайший переулок. Пиджак проворно вскочил и кинулся следом. Лань Ванцзи завернул за ними, в правой руке уже блестел хромированный ствол “рюгера”. На асфальте остались пятна крови, толченое почти в песок стекло. Вэй Усянь выбрался из родстера, который за это время уже приноровились объезжать, задрал голову на узкую высотку. Из выбитого окна второго этажа развевались светло-лиловые занавески. Он покосился на переулок, но решил, что не принесет там никакой пользы, вытащил ключ из зажигания, забрал из бардачка свою папку и с ней под мышкой вошел в непривычно чистый, сверкающий холл с пальмами в высоких глиняных кадках. Тишина ударила по ушам, гулкие шаги отдавались от стен. Квартира в таком доме должна была стоить как три-четыре “порше” Лань Ванцзи, если не больше. Странно, что охраны здесь не было. Вэй Усянь поднялся по широким ступенькам на второй этаж, потрогал массивные ручки дверей, одна – как и стоило ожидать – поддалась. Отчетливо вспомнилось, как в канун нового, восемьдесят пятого белого года он сперва подружился с Вэнь Нином, а потом полез в окно к державшему Абердин кузену Лань Ванцзи, уже серьезно подозревая, что не застанет того в живых. В ту ночь между ними затянулась незримая петля – и не отпускала с тех пор ни одного из троих.
В этом Баошань была права, люди все время ходили по жизни одними и теми же дорогами, не замечая, как наматывают круги.
Гостиная доктора Се походила на него самого – небольшая, но роскошная, вылизанная до блеска. Тем заметнее были следы – опрокинутая ваза с бамбуком, из которой на пол натекла вода, треснувший журнальный столик, валяющийся посреди комнаты высокий торшер. Им кто-то явно пытался драться: осколки плафона разметало по всей комнате. У столика чернел пистолет, Вэй Усянь чуть не подобрал его, но замер, поискал глазами что-то, что позволит сохранить отпечатки. У Ланей наверняка осталось достаточно ручных легавых, это могло помочь. Хотя кто его знает, стоило ли здесь подыгрывать Ланям. Не придумав ничего лучше, он дошел до окна и отрезал ножом кусок шторы, все равно о ней уже некому было горевать. Отложил папку на темно-серый диван с черной дырой от пули в спинке, оставил на ней обмотанный шторой “глок” и отправился искать ванную, рассматривая абстрактные картины на светлых стенах. Стильные, но совершенно безжизненные. Было искренне жалко краску, которую на них извели.
Пинцет, конечно, нашелся – серебряный, в кожаном футляре. У такого пижона в ванной не могло не заваляться пинцета, не выжигал же он волоски в носу особым микротоком ци огня. Яркая длинная лампа над зеркалом безжалостно подчеркивала запавшие под глазами круги, серую кожу. Но бывало, Вэй Усянь выглядел и похуже. Для человека, который последние три года провалялся в психушке, он еще нормально бегал.
– Вряд ли такой дорогой говнюк замажется торговлей метом, – проговорил он, задумчиво осматривая ванную комнату. В угловом джакузи без труда можно было выкупать небольшую акулу.
– Значит, Лани по-прежнему не в трафике, и кто-то пообещал тебе настолько много, чтобы ты рискнул здоровьем их прокинуть, – продолжил Вэй Усянь вслух, возвращаясь с пинцетом к дивану, мертвенная тишина вокруг бесила. Ни шагов, ни голосов, как будто со всех сторон квартиру окружала звуконепроницаемая пленка. Вот почему Лань Ванцзи решил сюда заехать. Такого не прощают.
– Весь вопрос в том, доктор Се... – Он пощелкал пинцетом. – Кому ты этот эфедрин заказывал. И с кем ты поссорился... – Он наконец смог как следует ухватить пинцетом пулю. – Настолько, что стало проще грохнуть тебя вместе с твоим беспалевным каналом сырья.
Ответ на этот вопрос прямо сейчас ждал Вэй Усяня в Чункинских особняках. Но пока что его гораздо больше интересовала вытащенная на свет пуля. Она была большая. Ненормально большая, совсем как блядская джакузи.
Пуля была склеена из двух. Одна вплавилась в другую под углом, явно сбила с траектории. Усмехнувшись, Вэй Усянь покачал головой. Ну конечно, после звонка Лань Ванцзи сюда бросился кто-то из их людей. И застал здесь чужого. Теперь там, снаружи, двое Ланей загоняли одного ублюдка, удачи бедняге. А ведь если бы его не прихватило – они могли бы успеть сюда первыми…
Сунув пулю в карман джинсов, он еще раз осмотрел гостиную. Камин в стене оказался искусной наебкой, никакого углубления на самом деле не было, просто стекло и пластиковые, подсвеченные дрова в углублении. Какой прок нормальному человеку в такой придури, пустой и бездушной? За дверцей низкого шкафа стояли бутылки, пара десятков бокалов разной формы: плоские, вытянутые, узкие, пузатые. А док был тем еще гурманом...
Вэй Усянь плеснул себе скотча, смочил губы. Прогулялся со стаканом в соседнюю комнату – здесь больше нечего было искать. Та была еще меньше, заставленная высоченными, в потолок стеллажами, на которых теснились книги и толстые журналы. “О функции одиночных каналов в клетках”, ”Регуляторная биохимия в нейронной ткани”, “Концепция гемато-энцефомического барьера”, “Нейронные фосфопротеины” – от длины незнакомых слов закипали зрачки.
– Ты прочитал все это затем, чтобы потом гонять эфедрин? – Он покачал головой, присмотрелся к углу стола, к небольшому телевизору с разбитым экраном. На полу валялась светлая прямоугольная пластиковая коробка, изничтоженная несколькими ударами молотка, отброшенного здесь же, рядом. Из треснутого корпуса подставки торчали какие-то микросхемы. Какой нормальный человек станет держать телевизор на рабочем столе, в заваленном книжками кабинете? Какой нормальный человек станет, не трогая полок, уничтожать телевизор молотком? Пора отказываться от слова “нормальный”, мрачно усмехнулся Вэй Усянь, оно же нихрена на самом деле не значит, оно отмерло сразу за динозаврами, но почему-то упрямо цеплялось за жизнь. Прямо как он сам.
Виски закончился, Вэй Усянь оставил стакан на столе и двинулся дальше по коридору. Тело приятно потеплело, желудок больше не пытался бунтовать. Он вошел в крохотную, плотно зашторенную спальню, щелкнул выключателем. Свет здесь давали такие же высокие, как в гостиной, торшеры в красных абажурах: тусклый, багровый, как иногда бывает на закате. Отличный свет, чтобы валяться в кровати и дрочить на стену, оклеенную фотографиями одной и той же телки. Где-то Вэй Усянь ее раньше видел – грудастую, с высокими скулами и уверенным острым носом. Она здесь была разная. Сидела с чашкой кофе за столиком, недовольно хмурясь в сторону. Позировала на камеру в брючном костюме. Позировала на пляже. Позировала на яхте, на фоне безбрежного моря. Сидела совершенно голая, с торчащими кверху сосками, размазанной помадой – то ли пьяная, то ли искусно изображающая пьяную, такая жаркая, голодная.
Половины фотографий не было, на стене белели следы наскоро отодранной фотобумаги. Повинуясь наитию, Вэй Усянь сунул руку под подушку, достал оттуда черный кружевной бюстгальтер, надушенный пряным цветочным запахом. Поднялся с кровати, подошел к стене, рассматривая обрывки. Доктор Се явно клеил фотографии на совесть, вот почему тот, кто сюда пришел, так задержался. Но чем могли кому-то помешать снимки какой-то телки?
– Это Фиона Су. – Тихий голос Лань Ванцзи прозвучал так внезапно и близко, что Вэй Усянь дернулся, не понимая, задавал ли он вопрос вслух или про себя.
Лань Ванцзи отступил на шаг, заставив стоявшего за ним человека в кожаном пиджаке шагнуть назад в коридор. Вэй Усянь присмотрелся к лицу над пиджаком – и с трудом поверил своим глазам.
– Ни хрена себе, – хмыкнул Тони Сун. На Вэй Усяня и наполовину ободранные порнофотообои он таращился одинаково ошеломленно.
– Как думаете, он это носил? – Вэй Усянь широко улыбнулся, прикладывая женское белье к своей футболке.
– О сексуальных интересах покойников ничего или чистую правду. Где ты вообще пропадал все эти годы? – таким же легким голосом спросил напарник его сводного брата. Сердце его брата, вторая половина его брата, никого менее подходящего Лань Ванцзи не мог сюда привести. Перспектива близкой встречи с Сяо одновременно радовала и напрягала. С ним, пожалуй, можно будет поговорить начистоту. Он поймет и примет, как принимал остальное. Другое дело, что у него, как обычно, будут условия. Например: “если ты еще раз убьешь кого-то в Монкоке…”
– Мы договорились. – резкий тон Лань Ванцзи окатил, как ведро ледяной воды.
– Договорились, – миролюбиво согласился Тони.
И дождавшись, пока тот отвернется, подмигнул.
– Кто она такая? – кивнув на фотографии, спросил Вэй Усянь. Ему отчетливо надоело валять дурака. – Мне кажется, я ее знаю.
– Все ее знали. – Тони с прищуром покосился на спину Лань Ванцзи.
– Она была ведущей на ТВВ, – отозвался тот, не отрываясь от фотографий.
– Без вести пропала в начале лета восемьдесят пятого после одного из вечерних эфиров, – с напускным равнодушием продолжил за ним Тони. – Говорили, прямо из студии пропала. Но заявлений не писали. С полицией вообще наотрез отказались общаться. Уволили без выходного пособия беднягу осветителя, который нам об этом донес. Обоссались, короче, по полной.
– Может, это док ее... – Вэй Усянь провел ребром ладони по горлу.
Не сводя взгляда с Лань Ванцзи, Тони медленно покачал головой.
– Они встречались несколько лет в начале восьмидесятых. – Лань Ванцзи огладил пальцами оторванный край фотографии. Попробовал, как приклеена соседняя. – Он сделал ей предложение, она предпочла карьеру.
Он потрогал еще несколько снимков, присел на одно колено осмотреть пол. Собранный, понимающий, что делает. В этой спальне он явно находился впервые.
– И он дрочил на нее полтора десятка лет... – Хмыкнув, Вэй Усянь опустился на край кровати, осознавая всю глубину глупости своих подозрений насчет особой связи Лань Ванцзи с покойником. – Вот так чувство!
– Кого-то он, значит, должен был обвинять в ее смерти, – пожал плечами Тони. – Но Этану здесь, конечно, видней.
– Фотографии сорвали только что. – Лань Ванцзи поднялся и обошел кровать, пропуская Тони посмотреть, но тот качнул головой – верю, мол. Откуда-то между ними теплилось странное, не особо дружелюбное взаимопонимание. – Если бы Се Илуна пытались чем-то шантажировать, он бы избавился от них раньше. Ты сказал, что человека в маске увидел в гостиной.
Тони кивнул.
– Как только вошел.
– Здесь нет следов оборванной бумаги. И у него не было времени их убирать.
– Значит, в квартире работали двое, – легко согласился Тони. Это он, похоже, уже успел просчитать и сам. – И второй свалил, пока мы дрались. Вот кто подобрал нашего гондона на машине. Крепкие нервы, уважаю.
Они вернулись в гостиную, бегло ее осмотрели. Пока Лань Ванцзи разглядывал раму выбитого окна, Тони стащил изрезанный стеклом, треснувший под рукавом пиджак, расправил его в руках и тихо выругался.
На левый бицепс из-под белой футболки выползал оскаленный тигр. Ниже локтя рука была окольцована витиеватой разноцветной вязью, на локте чернела паутинка. Вэй Усянь приподнял брови, но промолчал. А ведь и правда, от пионских гопников на вокзале Тони Суна теперь отличали разве что чисто выбритые щеки. Такой же пиджак, такие же остроносые кожаные туфли, пара крупных золотых гаек на пальцах, массивная цепь на шее. Он долго шарил под диваном, пока не вытащил оттуда пистолет, засунул в наплечную кобуру. Кожаную, явно сшитую вручную.
– Это второй пистолет? – кивнул Тони на сверток. И не дожидаясь ответа, потянулся к папке: – А тут что?
– Это мое. – Вэй Усянь выдернул папку из-под свертка и сел на диван, заодно прикрывая спиной дыру от пули в обшивке. Тони быстро взглянул на него, Вэй Усянь веско кивнул. Он ошибся, когда решил, что человек Ланей спугнул взломщика. Это пулю Тони, кажется, сбил человек в маске.
– А ты что вообще здесь делаешь? – тихо спросил Вэй Усянь, когда Лань Ванцзи вышел в проход, соединяющий гостиную с кабинетом. – И почему до сих пор один?
О чем бы они ни договорились раньше, в сделку явно входило не осматривать квартиру друг без друга – Тони сместился так, чтобы видеть Лань Ванцзи, и только потом ответил:
– Нарываюсь на новую статью, если приедут копы. – Он кивнул в сторону кабинета. – Его-то отмажут…
Второго вопроса Тони почему-то предпочел не заметить.
Взгляд опять уперся в паутинку на его локте, Вэй Усянь насчитал пять колец. Вряд ли пион, пусть даже и бывший, стал бы с таким шутить.
– Если ты закончил, я хочу еще глянуть на книжки, – сказал Тони чуть громче, покосившись за окно. – Раз от компьютера все равно нет проку.
– Потеряешь время, – отозвался Лань Ванцзи из глубины кабинета, но вышел, разминувшись с ним в дверях. Следить за тем, что Тони делает, не стал – подошел к дивану, положил туда несколько помятых микросхем, которые явно достал из искореженной пластиковой коробки. Взял сверток, негромко проговорил, освобождая из него пистолет:
– Он утверждает, что частный детектив. Но с тех пор, как вышел, сотрудничает с ЭмАй.
С тех пор, как вышел, кивнул себе Вэй Усянь.
Все-таки паутинка была настоящая.
– Его что, послали сюда ЭмАй?
Лань Ванцзи дернул бровью. Принюхался к стволу, коснулся его щекой. Нахмурился.
– Больше некому, – наконец сказал он. – Это странно, я не заметил слежки в больнице. Но они слишком быстро узнали, что Се убили.
Странным, покачал головой Вэй Усянь, было то, что двое Ланей уничтожали здесь какие-то следы, а Лань Ванцзи вел себя так, будто даже не подозревал об этом. Мог ли он настолько измениться? Вэй Усянь провел рукой по лицу, собираясь с мыслями. Сосредоточенные глаза слишком сильно отвлекали. Этан... ему шло это имя. Ему вообще все шло: растрепанные волосы, кровь на воротнике, расчетливые движения, хладнокровный блеф.
Ему по-прежнему невозможно было врать.
– Тебе все равно нужно завезти это куда-то. – Вэй Усянь улыбнулся так, что чуть не свело скулы, кивнул на пистолет. Протянул папку. – И показать бумаги кому ты собирался. А я пока побуду с ним. Может, разговорю. Идет?
Смотри, какой я наивный, демонстрировало открытое лицо. Я отдаю тебе все, что у меня есть. И точно не сбегу, пока верю, что ты вернешь папку. Я уже верю тебе, видишь? Я уже не ломаю комедию, не притворяюсь человеком, в которого вы с вашим дохлым доктором заставили меня поверить.
Лань Ванцзи беззвучно вздохнул и отвернулся.
– Будь с ним осторожнее. Ты помнишь мой номер?
– Лучше запиши, – сказал Вэй Усянь, хотя девять цифр без труда всплыли в памяти. Сколько раз он набирал их, не нажимая кнопку вызова. Просто так, чтобы стало спокойнее. Иногда и правда становилось. Однажды нечаянно позвонил по-настоящему, а абонент оказался недоступен. Но даже в то мартовское утро связи между ними было намного больше, чем ощущалось теперь.
– “Купи ему телефон”, – повторил Тони, провожая взглядом отъезжающий родстер. – Нормально вообще?
Вэй Усянь отвернулся, пряча улыбку. Это прозвучало от Лань Ванцзи на прощание с такой беспощадной непосредственностью, что почти походило на шутку.
– И покормить меня не забудь, – пробормотал он.
Тони водил черный “лэндкрузер”, приятно угловатый на общем фоне. Ехать в нем после родстера было все равно что верхом на лошади, рассматривая всех свысока.
– Что за бумаги ты там нашел? – Тони прикурил, поймал его взгляд и протянул сигарету. Дым приятно стелился по нёбу. Вэй Усянь старательно выдувал кольца дыма. Ровные, красивые ноли. Надо было найти какую-то точку опоры, чтобы идти дальше. Иначе все слишком сильно шаталось. И опять начинало пованивать жженым…
– Не там. В психушке, где работал док. В папке моя история болезни. Что ты вообще про него знаешь?
– Здоровая шишка. Работал на Ланей. Вроде как их дальний родственник. Я понятия не имел, что его убрали, пока Этан не сказал. – Резко газанув, Тони проехал на все еще желтый свет. – Но я удивлен, что он не знает кто.
Вэй Усянь достал сдвоенную пулю из кармана. Тони кивнул.
– Посторонних Лани не учат уже лет десять. А тот хер в маске – точно не старше меня. Я никого из живых пионов не знаю, кто умел бы отбивать. На Мясном тоже. У лотосов разве что сам Змей, но его бы я узнал.
– Змей... – Вэй Усянь глубоко затянулся, покачал головой, пока на лицо не вылезло слишком много лишнего. – Это правда про ЭмАй?
– Что про ЭмАй?
– Ну... что ты на них работаешь?
– Начинается... – Он поморщился. – Я просто общался с одним человеком. Иногда ему помогал.
– Ага. Это Стивен тебя втянул?
Тони неопределенно повел плечом и резко вывернул к обочине, где пестрели первые за несколько кварталов магазины.
– Идем, телефон тебе и правда пригодится.
Они провели в магазине почти полчаса – Вэй Усянь долго не мог привыкнуть к плоским разноцветным аппаратам, которые помещались в узком кармане джинсов, легкие, как сигаретная пачка. Он выбрал себе ярко-красный “эриксон”, для регистрации номера пришлось предъявить удостоверение личности. Тони приподнял брови, но ничего не сказал. Кажется, все это его изрядно развлекало.
– Почему Мо? – спросил он, уже когда вернулись в машину.
– Понятия не имею. – Вэй Усянь потянулся к пачке, валявшейся рядом с пепельницей у коробки передач. Что выгодно отличало Тони Суна от Лань Ванцзи – он держал рядом с пачкой зажигалку. – Как по-твоему, оно настоящее?
Удостоверение Тони изучал долго, что-то проверяя на свет.
– Если и липовое, – медленно протянул, возвращая пластиковую карточку, – это очень дорогая фальшивка. Но скорее всего, пробашляли кому-то в отделе регистрации. Ланям нет смысла рисовать документы, им проще купить бланки.
Отраженное от стекол окрестных домов, солнце шарашило прямо в глаза. Слепило, превращало машины и людей по обе стороны улицы в большие и маленькие пятна. Стирало границу между понятным прошлым и тем прошлым, о котором он ничего не знал. Вэй Усянь широко улыбнулся.
– Значит, ты копаешь под Ланей. Это мне подходит.