Chapter Text
Он затерялся в море, и лишь одно служило ему якорем.
Он уже давно не мог открыть глаза. Яростный жар прокатывался по всему телу, отчего кровь вскипала в венах, и некуда было от него деться. Всё его существо боролось с этим гнетущим жаром, кипучей энергией, пронизывавшей тело. Но снова и снова он проигрывал, всё дальше и дальше уплывал от себя самого.
Но что-то мешало ему пропасть окончательно.
Легчайшее, почти что призрачное касание — единственное спасение от жара — дарило прохладу, и он хотел бы, чтобы она окутала всё его разгорячённое тело. Чьё-то присутствие удерживало его, не давая потеряться, так почему было не пойти дальше? Почему этот кто-то не вытянет его на берег?
Натянутой нити хватало, чтоб удержать его, но не чтобы спасти. Бурлящая энергия окутывала его, преодолевая любую защиту. На какое-то время боль стала такой сильной, что он не мог думать ни о чём другом. Хотелось кричать, но то, что осталось от его сознания, не имело реальной связи с телом.
Неужели это конец? Жалкое зрелище. Беспомощный и глупый, словно младенец, он ничем не мог себе помочь. Однако ощущение успокаивающей прохлады не исчезало, и даже сквозь жар и боль он мог на нём сосредоточиться.
«Забери меня, — отчаянно думал он. — Схвати покрепче и вытяни отсюда, я не могу выбраться сам».
Страшно было признать, что он не в силах спасти себя сам. Эта уязвимость была пугающе знакома, и он боролся с ней яростно и отчаянно. Нет, он не умрёт. Он не может такого допустить.
Он не мог ни кричать от боли, ни тем более просить о помощи. Оставалось лишь позволить неистовой буре захлестнуть себя и надеяться, что он выдержит натиск.
Возможно, он также желал, чтобы прохладное прикосновение не пропало и подарило хоть капельку утешения в эти мучительные моменты.
Если ему было суждено умереть, исчезнуть навсегда, то неужели он просил слишком много — всего лишь не оставлять его одного?
«Да», — насмешливо сказал ему чей-то голос. Может, его собственный? «Ты просишь слишком много. И так было всегда».
Одинокий, беспомощный, утопающий в боли, он почувствовал, как его дух начал угасать.
Но прохладное прикосновение не исчезало, и, даже позабыв свои имена, он помнил свою благодарность за эту крохотную милость.
***
Тяжёлые веки склеились от пота и слёз. Чтобы открыть глаза, потребовались значительные усилия, но он всё же справился. Уставился на белую занавеску над постелью. Поначалу он мог видеть лишь размытую белизну. Глаза отказывались фокусироваться, повернуть голову тоже не было сил. Тело казалось слишком тяжёлым, конечности — неподъёмными.
Находиться в сознании было больно. Каждая мышца в его теле ныла, а в голове шумело. Неудивительно, что взор отказывался проясняться. И вообще, почему он так отчаянно желал проснуться? Без сознания всяко было бы лучше — такое ощущение, что тело переломали, а потом собрали как попало, и острые края со скрежетом тёрлись друг о друга.
Одна его рука тянулась куда-то в сторону, запястье обвивало нечто прохладное. Когда он сосредоточился на этом ощущении, разум начал медленно проясняться. Он перевёл взгляд и увидел размытую тень, которая постепенно начала приобретать чёткость.
У постели, склонив голову, сидя спал мужчина. Его длинные тёмные волосы не скрывали лицо, свободные пряди были перекинуты через плечо. Даже с закрытыми глазами и свесившейся на грудь головой спящий производил впечатление благородного господина. Длинный нос, тонкие губы, высокие скулы. Кожа чистая, но выражение его лица даже во сне оставалось тревожным. Тёмные брови были сведены вместе, придавая ему озабоченный вид.
Одной рукой этот человек сжимал его запястье, не выпуская даже во сне.
Ну что за дурень. Не может расслабиться, даже когда спит? Он так скоро испортит своё благородное лицо преждевременными морщинами.
Словно разбуженный его мыслями, мужчина зашевелился. Лицо его осунулось ещё сильней, тревога превратилась в отчаяние, а затем его глаза распахнулись. Серые, словно грозовые тучи. Губы его разомкнулись, и, казалось, лишь тогда он начал понимать, где находился, и что человек, лежавший на постели, смотрел на него.
— Сяо Цз… Шиди… Шиди, ты меня слышишь?
Он нахмурился в ответ. Эти… слова? Это имена?
— Шиди, наконец-то ты очнулся. Что-нибудь болит? — спросил мужчина, и на его лице расцвела ласковая улыбка. Именно такую улыбку и нужно было изображать на ликах милостивых богов.
— Нет, — прохрипел он. Попытался, опёршись на руки, сесть, но те не слушались, и он повалился обратно на подушки. В голове зашумело.
Улыбка мужчины исчезла, лицо стало хмурым. Он придвинулся, без просьб помогая своему собеседнику принять сидячее положение, и сразу же отступил назад. Теперь он стоял, склонившись над постелью. Руки его свободно свисали по бокам, тем не менее во всём его облике сквозила нервозность.
Теперь уже сидя в постели, он поднял руку ко лбу и потёр разгорячённую кожу.
— Где… Где я?
Мужчина удивлённо моргнул, серые глаза широко распахнулись.
— На своём пике Цинцзин.
Ещё слова, какие-то непонятные названия. Он никак не мог разобраться в происходящем — стоило сделать шаг на твёрдую почву, как земля осыпалась под ним.
— Я спал, — сказал он, пытаясь сложить разрозненные кусочки воедино.
Мужчина кивнул.
— Ты свалился с лихорадкой. Полагаю, ты беспокоился из-за Собрания Союза Бессмертных, но разве я не говорил, что ты можешь обратиться ко мне со всеми своими тревогами? И если тебе нужна помощь, разумеется, ты можешь попросить меня помочь.
— А я могу? — слова прозвучали слишком резко, возможно, насмешливо.
На лице мужчины на мгновение отразилась боль, но он быстро справился с собой.
— Я знаю, что ты, вероятно, не пожелал бы просить моей помощи. Но если тебе приходится расплачиваться собственным здоровьем, стоит ли оно того, шиди?
«Вероятно, нет», — мрачно подумал он. Нет, если из-за этого ему сейчас было так плохо.
— Шиди, — сказал он, пробуя слово на языке. — Я… шиди?
Мужчина наклонил голову набок.
— Цинцю-шиди, о чём ты?
В голове шумело, он сам не знал, о чём говорил. Не знал он, и о чём говорил стоявший перед ним человек. Сплошная бессмыслица какая-то. Сонный дурман не желал рассеиваться, затуманивал разум.
— …Кто ты такой? — спросил он, запрокидывая голову, чтобы посмотреть мужчине в глаза.
Тот вздохнул, поджав губы. Сцепил руки вместе и спрятал их в свободных чёрных рукавах.
— Ты хочешь сказать, что я лезу не в своё дело? Я знаю, что ты не желаешь помощи своего шисюна и не нуждаешься в ней. Но у нас обоих имеются обязанности. Что, если бы твоя болезнь обернулась чем-то посерьёзнее? По крайней мере, у меня, как у главы ордена, есть долг. И мне нужно, чтобы ты, хозяин одного из пиков, был здоров.
— Шисюн, — нахмурившись, попробовал произнести он. Ему не понравилось, как это звучало. — Ты шисюн?
Мужчина с силой прижал пальцы к виску.
— Возможно, мне следовало сначала позвать Му-шиди… — Он развернулся, взмахнув полами тёмного ханьфу, и шагнул прочь.
— Нет! — Он, не задумываясь, свесился с кровати и ухватился за чужое запястье. — Куда ты?..
Мужчина обеспокоенно обернулся к нему.
— Цинцю-шиди, что ты делаешь?
— Я не знаю, кто это, — огрызнулся он в ответ. — Я не знаю, кто ты!
***
Все они обращались к нему «чжанмэнь-шисюн». И прибыли по первому его зову лишь несколько мгновений спустя. Несмотря на обладание подобной властью, шисюн отошёл назад, как только один из новоприбывших приблизился к постели.
— Му-шиди, — серьёзно произнёс он. — Похоже, он совсем сбит с толку. Я не знаю…
Ох. Так новоприбывший тоже был шиди. Значит, скорее всего, это не имя. Что там ещё говорил шисюн — Цинцю? Почему-то это тоже звучало неправильно.
— Шэнь-шисюн, как хорошо, что ты очнулся, — сказал Му-шиди.
Не-шиди, не-Цинцю, возможно-Шэнь нахмурился. Он указал пальцем на шисюна.
— Он шисюн.
Му-шиди с хмурым видом обернулся к шисюну, потом снова посмотрел на возможно-Шэня.
— Чжанмэнь-шисюн старший для всех нас, но ты старший для меня, Шэнь-шисюн.
Это имело некий смысл, но всё равно противоречило тому, что он успел понять насчёт шисюна. Он почувствовал, что хмурится.
— Тогда кто он?
Тревога вспыхнула на лице Му-шиди, и он сцапал возможно-Шэня за запястье, чтобы проверить пульс. От его прикосновения тоже исходила энергия, но не прохладная, освежающая, а плотная, приземлённая. Возможно-Шэнь почувствовал, что Му-шиди пытался что-то нащупать в нём, и отстранился, ощетинившись.
— Ох. — Му-шиди на мгновение замер с открытым ртом, глубокие линии прорезали лоб. Морщины легли перпендикулярно идущим вверх лучикам у глаз, будто он больше привык улыбался, а не хмуриться. — Шэнь-шисюн, что последнее ты помнишь?
Никто так и не собирался отвечать на его вопросы? Му-шиди и шисюн оба вели себя довольно властно, но пользы от них не было никакой. А те двое, пришедшие с Му-шиди, что обменивались взглядами и перешёптывались, прикрыв руками рты, были не просто бесполезными — они раздражали.
— Я очнулся, — резко сказал возможно-Шэнь. — Я сказал ему, — он махнул рукой в сторону шисюна, — что ничего не помню. Кто он такой? Кто ты такой?
Двое на заднем плане зашептались ещё громче, и Му-шиди обернулся к ним и взглядом заставил примолкнуть.
— Полагаю, мои ученики могли бы сделать чай, тот, что помогает стабилизировать ци, — как-то слишком уж мягко произнёс он. Ученики выглядели так, будто им залепили пощёчину, оба выпрямились и тут же согнулись в поклоне.
— Да, шифу. Будет сделано, шифу. — Они снова, извиняясь, согнулись в поклоне и немедленно удалились.
Возможно-Шэнь непонимающе переводил взгляд с Му-шиди на шисюна и обратно. Шисюн был рядом, когда он очнулся, и Му-шиди вёл себя так, словно они близко знакомы. Он должен был знать их. Он пытался пробиться сквозь толстые стены, сковавшие его разум, чтобы дотянуться до чего-то, что существовало до того, как он проснулся. Но он не мог пробиться, или же, что ещё хуже, — там ничего не было.
Шисюн подошёл ближе. Лицо его имело всё то же скорбное выражение, возникшее с тех пор, как возможно-Шэнь схватил его за руку. Глубоко вздохнув, он попытался придать себе самый безмятежный вид.
— Цинцю-шиди, ты это серьёзно? Ты не знаешь, кто я... кто ты такой?
Для человека, явно обладающего властью, этот шисюн был невероятно глуп.
— Да, — раздражённо ответил возможно-Шэнь. — Именно это я и сказал!
Шисюн захлопнул рот, звучно прищёлкнув зубами. Спустя мгновение гнетущей тишины он повернулся к Му-шиди.
— Как это?
— Необходимо более тщательное обследование, — пробормотал Му-шиди. — Его меридианы рассинхронизированы. Возможно, это результат сильного искажения ци.
— Это была обычная лихорадка, — возразил шисюн. — Ему стало нехорошо, и он прилёг, ты сам сказал, что это просто лихорадка.
Му-шиди склонил голову.
— Прошу прощения, чжанмэнь-шисюн. Вначале мне так и показалось. Но, вероятно, лихорадка была первым признаком искажения ци, а я не смог распознать это.
— Ничего, — сказал шисюн. — Но как нам теперь всё исправить?
Возможно-Шэнь прочистил горло.
— От вас обоих никакого толка, — решительно произнёс он.
Му-шиди и шисюн оба повернулись к нему с одинаково вопросительными взглядами.
Возможно-Шэнь вздохнул.
— Кто. Я. Такой?
Му-шиди открыл было рот, но шисюн перебил его:
— Ох, прости, Цинцю-шиди. Ты — Шэнь Цинцю, хозяин пика Цинцзин, второго по значимости из двенадцати пиков ордена Цанцюн.
Шэнь Цинцю. Так его звали? Это имя шло ему так же, как одежда, которая была местами слишком длинной, а местами слишком узкой. Со стороны выглядит хорошо, но тому, кто носит наряд, ужасно неудобно.
Он мог обдумать это позже.
— А ты?
— Это Му-шиди, хозяин пика Цяньцао. Наш шиди, а также самый одарённый целитель нашего ордена. — И наконец, шисюн представился сам: — Юэ Цинъюань, хозяин пика Цюндин. Глава ордена Цанцюн и твой шисюн.
Шэнь Цинцю — он мог принять это имя как данность — нахмурился. Юэ Цинъюань?.. Какое величественное, благородное имя. Оно определённо шло ему. Но Шэнь Цинцю вдруг вспомнил исходившее от мужчины ощущение прохлады и подумал: «Нет, не то…»
— Такие важные люди, и столько внимания уделяют мне, — сухо сказал он. В основании его всё ещё пульсирующего черепа зарождалось какое-то иное ощущение. Он не мог распознать его, но оно пронзало его, словно сотня крохотных иголок. — Даже не могу представить почему.
Юэ Цинъюань нахмурился.
— Мы братья по учению, — объяснил он. — Разумеется, твоё благополучие важно для нас.
Му Цинфан с надеждой посмотрел на Шэнь Цинцю.
— Наши имена о чём-то тебе говорят?
Шэнь Цинцю ответил, не оборачиваясь:
— Нет.
— Обследование, шиди, — пробормотал Юэ Цинъюань. И отошёл, чтобы не мешать Му Цинфану.
— Ты уходишь? — спросил Шэнь Цинцю. Голос его прозвучал слишком громко в маленькой комнатке.
Юэ Цинъюань моргнул.
— Цинцю-шиди, ты хочешь… чтобы я остался?
Хотел ли он? Он не был в этом уверен. Но Шэнь Цинцю думал, что ему это простительно, поскольку он сейчас вообще ни в чём не был уверен. Однако Юэ Цинъюань у постели был первым, кого он увидел по пробуждении. Разве это не означало, что они близки? Юэ Цинъюань просто не мог с такой легкостью покинуть его, оставив на попечении кого-то другого. Иначе разве он не поручил бы дежурить у постели кому-то другому? Шэнь Цинцю всего лишь отметил непоследовательность Юэ Цинъюаня, а не выразил собственные желания. Он и не мог сейчас ничего желать, по крайней мере, осознанно.
Он задрал нос, выразительно фыркнув.
— Поступай, как хочешь. Уверен, у главы ордена куча куда более важных дел.
Юэ Цинъюань снова приблизился к постели и опустил руку на макушку Шэнь Цинцю.
— Я останусь, — просто сказал он.
Когда Шэнь Цинцю впервые очнулся, тот сидел у постели в кресле. Теперь же он устроился, отодвинув это кресло к изножью кровати, чтобы не мешать Му Цинфану проводить обследование.
Шэнь Цинцю резко вдохнул, когда Му Цинфан откинул покрывало. По сравнению со своими братьями по учению, он был практически раздет. На нём были лишь тонкий белый халат, перетянутый поясом, и нательные штаны. Длинные чёрные распущенные волосы мешались, пока Му Цинфан помогал ему сесть и спустить ноги, чтобы оказаться лицом к лицу с целителем.
Прикосновения Му Цинфана были тёплыми. Он проверил пульс на обоих запястьях и на шее. Затем пробормотал: «Прошу прощения», распахнул полы халата Шэнь Цинцю и скользнул рукой по голой груди.
Как только он коснулся кожи, покалывание, которое Шэнь Цинцю ощущал ранее, превратилось в разряд молнии. Прикосновение было липким, слишком интимным, просто слишком. Его сердце билось всё сильнее и сильнее, пока не начало бешено колотиться об рёбра прямо под рукой Му Цинфана.
Он неосознанно резко вскинул колено, метя Му Цинфану в живот, а затем пнул обеими ногами сразу.
— Не трогай меня, — прошипел он.
Му Цинфан, застигнутый врасплох, отшатнулся, и Шэнь Цинцю поспешил отодвинуться подальше. Он вжался в стену, не видя ничего перед глазами. Некуда было бежать, и Му Цинфан находился слишком близко, если он подойдёт ещё ближе, Шэнь Цинцю будет некуда деться.
— Шиди? Шиди! — Сильные руки потянули его за запястья, вынуждая разогнуться из позы зародыша, которую он принял в попытке защититься. — Цинцю-шиди, ты меня слышишь?
Он моргнул, потряс головой. Его удерживали крепко, но бережно. Он судорожно вздохнул, потом ещё раз. Кто-то над ним пробормотал:
— Вот так, дыши. Просто дыши, хорошо?
Постепенно взор его прояснился. Шэнь Цинцю заглянул в серые глаза, и напряжение, сковавшее всё тело, резко покинуло его. Он откинулся на постель, и Юэ Цинъюань наклонился вслед за ним, так и не выпустив его запястий из рук.
— Я не… — Он не мог думать. В прежде чересчур пустой голове теперь было слишком много всего. Его тело действовало по собственной воле, словно знало что-то, что разум не мог вспомнить. Паника была такой яркой, неподдельной. Если он не мог доверять самому себе, своему телу, то кому тогда верить? Что настоящего есть в реальности, в которой он очнулся?
— Всё хорошо, — сказал Юэ Цинъюань, выпрямляясь. — Мне… нам стоило учесть, что ты не совсем в себе. Му-шиди, с тобой всё в порядке?
Му Цинфан стоял на ногах, отряхивая одежды.
— Да, разумеется. Шэнь-шисюн обычно вёл себя очень… спокойно во время обследований. Я оказался застигнут врасплох.
Юэ Цинъюань поджал губы, чтобы скрыть промелькнувшую усмешку. Шэнь Цинцю захотелось встряхнуть его и заставить выложить, что его так позабавило. Он обычно вёл себя спокойно во время обследований? Или дело было в чём-то другом?
Сердце всё ещё билось слишком сильно, лёгкие горели при каждом неглубоком вздохе. Он уставился Юэ Цинъюаню в глаза и сказал:
— Попробуем снова.
Юэ Цинъюань моргнул.
— Что? Шиди, разумеется, мы не можем…
Шэнь Цинцю выпрямился, сел на край кровати.
— Скажи, что со мной случилось, — обратился он к Му Цинфану.
Тот неуверенно взглянул на Юэ Цинъюаня, но их шисюн лишь кивнул. Вздохнув, Му Цинфан осторожно приблизился снова. Положил руку Шэнь Цинцю на грудь поверх тонкой ткани халата.
— Так нормально? — спросил он.
Шэнь Цинцю глубоко вздохнул. Прикосновение всё ещё доставляло неудобство, и приходилось впиваться ногтями в ладони, чтобы заставить себя не отшатнуться. Но пока удавалось избегать непосредственного контакта кожи к коже, терпеть было проще. Он кивнул.
Духовная энергия засияла под ладонями Му Цинфана, повторяя линии исследуемого тела. Она пульсировала в успокаивающем ритме, но Шэнь Цинцю всё время обследования оставался крайне напряжённым. Ему хотелось, чтобы эта энергия покинула его тело.
К счастью, Му Цинфан довольно скоро снова отошёл. Он посмотрел на Юэ Цинъюаня и сказал:
— Меридианы Шэнь-шисюна… совершенно разбалансированы. Пути сообщения между ними заблокированы, и уровень ци очень низок. Я не понимаю, как такое могло произойти столь внезапно и без постороннего вмешательства.
Юэ Цинъюань напрягся.
— Искажение ци?
Му Цинфан кивнул.
— Причём самое сильное из всех, что мне когда-либо доводилось видеть. Оно могло убить его ещё на ранней стадии.
— Если Цинцю-шиди оказался достаточно силён, чтобы выжить, должен быть способ помочь ему восстановиться, — уверенно произнёс Юэ Цинъюань.
— Цинцю-шиди сидит здесь, прямо перед вами, — вмешался Шэнь Цинцю. — И пока ещё жив. Так что можете обращаться к нему, когда обсуждаете его состояние.
Му Цинфан повернулся к нему и склонил голову.
— Приношу свои извинения, Шэнь-шисюн. Ты совершенно прав.
Шэнь Цинцю совсем недолго знал Му Цинфана, но его любезность раздражала. Он фыркнул, скрестив руки на груди.
— Итак? Как мы собираемся всё исправить?
***
Первоначальное заключение Шэнь Цинцю о Му Цинфане оказалось верным — он был совершенно бесполезен. Он предложил Шэнь Цинцю несколько способов восстановления духовных сил, включая чай и медитацию. Юэ Цинъюань слушал с серьёзным видом, кивая, словно Му Цинфан делился великой мудростью. Возможно, главенство Юэ Цинъюаня зиждилось на том, что он мог заставить даже этого глупого шиди ощущать свою значимость.
В конце концов, Шэнь Цинцю поднялся на ноги, объявив: что бы ни ожидало его в дальнейшем, он, по крайней мере, должен предстать одетым как полагается. Юэ Цинъюань нахмурился, услышав это, но послушно позволил выставить себя и Му Цинфана за дверь.
— Не делай резких движений, Цинцю-шиди, — сказал Юэ Цинъюань. — Тебе понадобится чья-то помощь…
— Одежда надевается на тело. Я справлюсь сам, — возразил Шэнь Цинцю и закрыл дверь прямо перед носом у Юэ Цинъюаня.
В углу комнаты стоял таз для умывания, и пусть вода в нём была холодной, зато наконец-то можно было смыть пот. В шкафу возле кровати Шэнь Цинцю обнаружил склад ханьфу зелёных цветов, лишь слегка отличавшихся оттенками. Он провёл пальцами по мягкой ткани и тихо вздохнул. Украшена одежда была скромно — в основном, однотонная, с вышивкой по краю ворота и рукавов. И, тем не менее, количество, богатая расцветка, качество ткани — всё это свидетельствовало о роскоши.
Вероятно, он какая-то важная шишка. Но даже если и так, одежда его довольно практичная, а значит, он не кто-то бесполезный.
В первую очередь он надел белые штаны, затем нижний белый халат, далее — светло-зелёный верхний. Края рукавов были бледно-серебристые, с вышитым узором из листьев и виноградных лоз. Он повязал пояс, переступил на пробу с ноги на ногу. Да, одежда хорошо сидела на нём.
Также в шкафу он обнаружил полку с коллекцией вееров, рассортированных по цветам. Выбрал один, молочно-белого цвета, с нарисованным тёмно-зелёной тушью туманным пиком. Открыл и закрыл его — веер в руке ощущался приятной тяжестью.
Рядом со шкафом висело серебряное зеркало, довольно простое, так что, вероятно, оно предназначалось для практического использования, а не чтобы потешить самолюбие. Шэнь Цинцю тщательно изучил своё отражение, пытаясь разглядеть какие-нибудь подсказки к заключённой в нём тайне.
Его лицо не обладало ни благородством, как у Юэ Цинъюаня, ни мягкостью, как у Му Цинфана. Черты были… суровыми. Нос длинный, с острым кончиком. Губы симметричные, но уголки сами собой норовили опуститься вниз. Кожа чистая, отмеченная лёгким румянцем из-за недавней лихорадки. Брови, тёмные, тонкие, сердито сдвигались, даже когда он пытался разгладить лицо. Интересно, его лицо всегда было таким худым или это последствия болезни?
Он не мог так сразу сказать, какого цвета были его глаза. Сперва ему показалось, что они такие же серые, как у Юэ Цинъюаня. Но приглядевшись, он понял, что они гораздо темнее, более неоднородного цвета. Серо-зелёные или просто чёрные? Они меняли свой оттенок и глубину в зависимости от освещения, а взгляд их был совершенно нечитаемым.
— Кто же ты? — тихо спросил он, протянув руку к гладкой поверхности зеркала.
Разумеется, ему никто не ответил.
Затерявшись в собственных мыслях, он не сразу обратил внимание на шум за дверью. Ознакомившись ранее с видом из окна, он уже знал, что дом был окружён бамбуковым лесом. Ветерок, свистевший в бамбуковых стеблях, создавал фоновую мелодию.
А затем раздался чей-то резкий голос:
— Он наш шицзунь, вы можете оставить это нам! А сами можете возвращаться на пик Цяньцао.
Снова раздалось тихое бормотание, а потом тот же человек легко рассмеялся.
— Очень хорошо, что вы беспокоитесь о нашем шицзуне, но полагаю, ваш собственный наставник хватится вас, если вы будете отсутствовать слишком долго.
Опять невнятное бормотание в ответ. Шэнь Цинцю почувствовал, как застучало в висках. Он всего-то хотел немного побыть наедине с самим собой, чтобы собраться с духом, а теперь ему придётся разбираться с какими-то шумными гостями?
Он протопал к двери, распахнул её и уставился сверху вниз на три фигуры, замершие у порога. Две из них оказались смутно знакомы — это были болтливые ученики Му Цинфана. Третью он прежде не видел — по крайней мере, насколько он помнил. Незнакомая девочка в бело-зелёных одеждах протягивала руки к подносу, который принесли с пика Цяньцао.
Как только Шэнь Цинцю открыл дверь, она мгновенно развернулась к нему и, сложив руки перед грудью, сделала полупоклон.
— Шицзунь! Простите, что побеспокоили вас. Эти шисюны принесли вам чай.
У девочки был ясный взгляд, волосы собраны в детскую причёску. Шэнь Цинцю запоздало осознал, что его собственные волосы по-прежнему были свободно рассыпаны по плечам. Непрактично — надо бы убрать.
— Моё вам почтение, шибо, — сказал один из учеников Му Цинфана. — Мы исполняем указания нашего шифу.
На этом причудливом пике было слишком много проклятых титулов. И почему-то у Шэнь Цинцю возникло подозрение, что ученики только и ждут нового повода о нём посплетничать. Му Цинфан потребовал чай — когда? — час назад? Неужели на приготовление чая мог понадобиться целый час?
— Оставьте чай… ей. — Он махнул рукой в сторону девочки. — Ты, — сказал он ей, — зайди внутрь.
Ученики пика Цяньцао смекнули, что им пора удалиться, однако, похоже, расстроились. Они что, думали, он пригласит их на чай? Он же не идиот, просто немного не в себе. Юноши носили те же цвета, что и Му Цинфан, и, насколько он знал, были его учениками. Зелёные одежды девочки напоминали упрощённую версию его собственных. Очевидно, она была одной из его учениц.
Она последовала за ним в дом, поставила поднос с чаем на низкий столик.
— Шицзунь, — радостно сказала она. — Эта ученица рада, что с вами всё в порядке.
А нельзя ли попросить всех обращаться к нему одинаково, по крайней мере, пока он не разберётся во всём? Он шиди для Юэ Цинъюаня, шисюн для Му Цинфана, шибо для учеников с пика Цяньцао, шицзунь для этой девочки… Как определить, когда обращаются именно к нему?
Он постучал сложенным веером по ладони.
— Я не в порядке, — сухо произнёс он. Радость на лице девочки поугасла, а он продолжил: — Полагаю, те двое и не подумали рассказать тебе. Моя память пострадала.
Возможно, было глупо выдавать свою уязвимость. Но Юэ Цинъюань и Му Цинфан, похоже, искренне беспокоились о его благополучии. Насчёт других он не был уверен, но что хорошего в притворстве? Эта девочка, очевидно, была с ним знакома, и если бы он попробовал притвориться, что знает её, то лишь опозорился бы.
— Ваша память? — Девочка обеспокоенно смотрела на него влажными тёмными глазами. Она была первой представительницей прекрасного пола, которую он встретил после пробуждения, но вела себя, как и ученики с пика Цяньцао, возможно, даже более благородно. (А возможно, он был пристрастен по отношению к ней ввиду неких подсознательных причин.)
— Да, — коротко ответил Шэнь Цинцю, уселся за низкий столик и налил себе чаю. — Итак. Как тебя зовут?
— Нин Инъин, — сказала она, неуверенно качнув головой.
Шэнь Цинцю глотнул чай — горький и почти остывший — и поморщился.
Заметив это, девочка встала ровнее. Открыла было рот, словно хотела исправиться, но затем нахмурилась. Как она могла исправиться-то? Она же просто назвала своё имя.
— Присядь, — сказал Шэнь Цинцю, указав на место за столиком напротив себя. — Не стой над душой.
Нин Инъин сразу же села, сложив руки перед собой.
— Вы совсем меня не помните?
— Не принимай на свой счёт, — сухо ответил он. — Я никого не помню.
Девочка удивлённо моргнула. Что-то в том, как она отреагировала, напомнило ему Юэ Цинъюаня. То, что он потерял память, их не обидело, а скорее, ранило. Шэнь Цинцю нахмурился и, раскрыв веер, обдал своё лицо потоком прохладного воздуха. Как же хлопотно. Как их может ранить что-то, над чем он сам не властен?
Шэнь Цинцю, задержав дыхание, сделал ещё один глоток. Он не чувствовал, чтобы чай хоть чем-то помог ему. По крайней мере, пара глотков никак не повлияла на его память. Возможно, для достижения эффекта этот чай нужно было пить горячим?
Он выпил всё до капли и поставил пустую чашку на стол. Нин Инъин выжидающе смотрела на него, будто надеялась получить дальнейшие указания или объяснения.
— Я пригласил тебя, только чтобы избавиться от тех двоих. — Вероятно, прозвучало немного невежливо, однако это было правдой. — Ты можешь ид... — начал он и запнулся, поскольку больно дёрнул себя за прядь волос, случайно прижав ее рукой к столу. Дурацкие волосы, в следующий раз, когда будет приводить себя в порядок, обязательно соберёт их.
Нин Инъин внезапно оживилась.
— Вам нужна помощь?
***
— Цинцию-шиди, я тут подумал… — Юэ Цинъюань, не потрудившись спросить разрешения, без предупреждения распахнул дверь хижины и прошёл внутрь. — Ты забыл обо всём или…
Глава ордена замер, рассматривая представшую ему сцену.
Шэнь Цинцю сидел на полу, сложив руки перед собой, а Нин Инъин с расчёской в одной руке и серебряной заколкой в другой стояла на коленях у него за спиной. Она уже успела расчесать длинные волосы Шэнь Цинцю и частично собрать их в изящный пучок. Застигнутая врасплох внезапным появлением Юэ Цинъюаня, девочка замерла на мгновение, но быстро опомнилась и завершила причёску, продев шпильку в пучок.
Не зная, что делать дальше, она замерла, так и держа руки по обе стороны от пучка. Шэнь Цинцю, всё это время просидевший с закрытыми глазами, окинул Юэ Цинъюаня бесстрастным взглядом.
— Если я просил вот так ко мне врываться, я об этом забыл, — сказал он.
Юэ Цинъюань склонил голову набок.
— С твоего позволения, — обратился он к Нин Инъин.
Намёк удалиться был ясен, однако звучал вполне вежливо. Нин Инъин встала, поклонилась сначала Юэ Цинъюаню, затем Шэнь Цинцю, и бело-зелёным вихрем скрылась из виду.
Шэнь Цинцю нахмурился, по-прежнему сидя на полу. Когда Нин Инъин предложила свою помощь, он сперва засомневался, но ему и правда удалось расслабиться, пока она его причёсывала. Девочка беззаботно болтала, рассказывая, что на пике за время его болезни всё было спокойно, за исключением того, что ученики переживали за своего наставника. Руки её двигались уверенно, но ласково. Когда она случайно мазнула пальцами по открытому участку шеи, он ожидал нового приступа паники, но почему-то её прикосновения не вызывали ту же реакцию, что и касания Му Цинфана. И теперь, наконец-то, его волосы перестали мешать.
Юэ Цинъюань тепло улыбнулся.
— Цинцю-шиди теперь походит на себя прежнего.
Ну, подумал Шэнь Цинцю, вся имевшаяся в доме одежда, очевидно, принадлежала ему. Как бы у него получилось вырядиться кем-то другим?
Юэ Цинъюань продолжал выжидательно смотреть на него.
— Ну? — спросил Шэнь Цинцю. — Ты хотел о чём-то спросить?
Глава ордена кивнул и уселся за столик. Даже сидя он был немного выше Шэнь Цинцю. Волосы его были аккуратно зачёсаны назад и скреплены простым чёрным гуанем.
— Сяо Цзю, это я. Юэ Ци. Ци-гэ, — тихо, словно по секрету, сказал он.
Ещё имена? Он едва успел привыкнуть к Шэнь Цинцю. Он поморщился, но Юэ Цинъюань, очевидно, принял это за согласие слушать дальше.
— Мне не стоило спрашивать об этом в присутствии Му-шиди, не так ли? Но, сяо Цзю, если ты хоть что-то помнишь, то ты, несомненно, должен помнить своего Ци-гэ.
— Ци-гэ… — два простых слога, однако произнеся их, он вздрогнул, словно его внезапно обдало холодом.
— Да. — Юэ Цинъюань — Ци-гэ? — потянувшись через стол, взял руки Шэнь Цинцю в свои. И крепко сжал. — Сяо Цзю, ты, вероятно, растерян, но это ничего. Я тебе всё объясню, и ты вскоре придёшь в норму. Что ты помнишь? Ты помнишь, как оказался на хребте Цанцюн?
— Нет, — медленно произнёс Шэнь Цинцю. Ему внезапно захотелось, чтобы Юэ Цинъюань отпустил его руки. Он глядел с такой надеждой, с такой радостью, и это причиняло боль. Его улыбка вонзалась в сердце Шэнь Цинцю, словно нож.
— Не помнишь, — задумчиво сказал Юэ Цинъюань. — Вероятно, ты забыл обо всём, что связано с твоим самосовершенствованием… А Цю? Какое твоё последнее воспоминание обо мне?
Он ничего не помнил об этом человеке, как и о себе самом. Он только-только начал привыкать к мысли, что он глава одного из пиков. Но, как оказалось, была и какая-то другая жизнь, которую он тоже должен помнить? Жизнь, которую он прожил как сяо Цзю, а не как Шэнь Цинцю?
— Нет, — торопливо сказал он.
— Нет? — вздохнул Юэ Цинъюань. — Ничего конкретного? Но сяо Цзю помнит меня?
— Нет, — повторил Шэнь Цинцю. Он наконец-то высвободил руки и поднял ладони к лицу в защитном жесте. — Нет.
— Нет? — снова повторил Юэ Цинъюань. Он мог сказать что-нибудь другое? Мог понять, что Шэнь Цинцю ему говорил?
— Нет, — отрезал Шэнь Цинцю. Он прижал ладони к глазам, но было слишком поздно. Он успел увидеть, как исполненная надежды улыбка слетела с лица Юэ Цинъюаня, словно последний лист с осеннего дерева. На смену ей пришла ошеломительная пустота. Шэнь Цинцю сильнее прижал ладони, пытаясь спрятаться.
— Сяо Цзю… Цинцю-шиди… — голос Юэ Цинъюаня звучал неуверенно, и это невыносимо раздражало. Шэнь Цинцю ничего не знал, поэтому Юэ Цинюань должен был его поддержать! Он должен был знать, как называть Шэнь Цинцю, и что ему следует объяснить! Как, по его мнению, Шэнь Цинцю мог дать ему хоть какие-то ответы, учитывая, в каком состоянии он находился?
В глазах пекло и зудело. Он свернулся калачиком, желая, чтобы в голове стало так же темно и пусто, как перед глазами. Это было слишком. Как он должен был себя вести? Почему он оказался виноват в том, что Юэ Цинъюань лишился своей сияющей улыбки? И почему его это так задевало?
Послышался шорох ткани, скрипнул отодвинутый прочь столик. Внезапно стало теплее, и Шэнь Цинцю окутало близким присутствием другого человека.
Чужие ладони легли ему на плечи.
— Ся… Цинцю-шиди, я могу к тебе прикоснуться?
Шэнь Цинцю покачал головой, потом кивнул. Да не знает он! Почему Юэ Цинъюань продолжал мучить его вопросами?
Юэ Цинъюань цокнул языком. А затем притянул Шэнь Цинцю ближе, уткнув носом себе в грудь.
— Прости, — медленно произнёс он. — Я слишком на тебя давил, да? Прости меня, Цинцю-шиди.
Шэнь Цинцю покачал головой. На мягкой тёмной ткани собиралась влага, как и на его щеках. Он дрожал и не мог остановиться. Неведомые чувства обрушивались волнами и грозили унести в море.
Это было нечестно! Почему он не мог вспомнить? И почему этому не было простых объяснений?
Юэ Цинъюань крепко обнимал его и мягко укачивал. Он тихо напевал какую-то мелодию, которая почти мгновенно пробилась сквозь хаос, царивший в мыслях Шэнь Цинцю.
Она была простой, но очень красивой. Шэнь Цинцю поймал себя на том, что ему хотелось подпевать, но он не мог ухватить ритм. Поэтому он просто обвис в объятиях Юэ Цинъюаня, позволив песне себя убаюкать. Веки отяжелели. Возможно, всё станет проще, если он снова уснёт?
— Прости, сяо Цзю, — тихо сказал Юэ Цинъюань, когда мелодия закончилась. — Я больше не подведу тебя. Я сделаю всё, чтобы ты стал прежним, и я не оставлю тебя.
Шэнь Цинцю одной рукой крепко вцепился в одеяния Юэ Цинъюаня. Вероятно, он испортил их своими слезами и хватаниями. «Какая жалость», — вяло подумал Шэнь Цинцю. Разве у них была раньше такая мягкая и удобная одежда? Нельзя её портить.
— Всё в порядке, сяо Цзю, — сказал Юэ Цинъюань, продолжая укачивать его, словно младенца.
«Возможно, так правильно», — подумал Шэнь Цинцю. Он знал сейчас не больше младенца, не помнил даже ни голоса родной матери, ни её лица.
Мелодия началась заново.
***
Даже проведя несколько обследований и опытов с привлечением ци, Му Цинфан по-прежнему не знал, как вылечить Шэнь Цинцю. Юэ Цинъюань выслушивал заключения целителя и с каждым разом всё сильнее хмурился, но затем поворачивался к Шэнь Цинцю и с улыбкой говорил что-нибудь ободряющее.
Шэнь Цинцю находил всё это невероятно утомительным. Если Му Цинфан не знал, как его вылечить, зачем Юэ Цинъюань заставлял себя улыбаться? Шэнь Цинцю не нуждался в его напускной бодрости.
Ему назначили курс упражнений для восстановления духовных сил. К счастью, его тело ещё помнило, как всё это делается. Во время занятий на полянке у бамбуковой хижины на него снисходило успокоение, пока он двигался, подстраиваясь под потоки ветра. Несмотря на перенесённую болезнь, в его теле было достаточно сил. Он чувствовал себя жалким и беспомощным, когда Юэ Цинъюань нянчился с ним. Но наедине с собой, выполняя упражнения, он думал, что, возможно, способен сам о себе позаботиться.
Всё ещё оставался вопрос, что следовало сказать ученикам пика Цинцзин и прочим главам пиков.
Шэнь Цинцю прикрыл веером лицо и едко сказал:
— Я не собираюсь держать всё в тайне. Ученики Му-шиди уже обо всём знают.
И, похоже, у них были довольно длинные языки.
Юэ Цинъюань нахмурился.
— Они не станут распространять слухи о тебе, Цинцю-шиди.
— Я прослежу, чтобы они держали рот на замке, — сказал Му Цинфан.
Шэнь Цинцю не понимал, какая от этого могла быть польза — стоило ему перекинуться с кем-нибудь парой фраз, и всё стало бы очевидно, не так ли? Он не помнил ничьих имён, что уж говорить об отношениях, связывавших его с другими.
— Ученики постарше могут взять на себя обучение остальных, — уверил его Юэ Цинъюань. — Тебе нужно сосредоточиться исключительно на собственном выздоровлении.
«Выздоровлении», ха, как будто несколько дней постельного режима и жуткий чай могли чем-то помочь. Шэнь Цинцю бросил на Юэ Цинъюаня поверх веера пронзительный взгляд. Кого глава ордена пытался обмануть?
Кроме того, они по-прежнему даже не затронули самую важную тему. Что будет, если к Шэнь Цинцю так и не вернётся память?
— Не волнуйся, — сказал Юэ Цинъюань и ласково погладил его по плечу, перед тем, как покинуть комнату, — я выполню своё обещание.
Обещание, которое дал шисюн или Ци-гэ? Шэнь Цинцю почему-то не хотел расспрашивать о том, что связывало «сяо Цзю» и «Ци-гэ» — имена, которые, по мнению Юэ Цинъюаня, он должен был помнить.
Он должен был разобраться с Шэнь Цинцю, а уже потом расспрашивать о сяо Цзю.
***
Он знать не знал, чему ранее обучал своих учеников и сколько их вообще было, но каким-то образом те пока отлично справлялись сами. В бамбуковой хижине царил благословенный покой, который нарушали только редкие визиты Юэ Цинъюаня — тот заходил проверить его успехи. Каждый раз, как Шэнь Цинцю говорил, что ничего не вспомнил, улыбка на лице Юэ Цинъюаня становилась чуть более напряжённой. Похоже, он считал, что Шэнь Цинцю этого не замечал.
На третий день Шэнь Цинцю решил прогуляться по бамбуковому лесу. Вслушиваясь в умиротворяющие потоки ветра и сосредоточившись на том, как листья и ветви реагировали на небольшие выбросы ци, он ощущал себя чуть меньшим неудачником — ведь эти умения должны были быть его второй натурой.
На обратном пути он услышал громкий треск ломающегося дерева. И вздрогнул, не сразу успев понять, что звук исходил откуда-то издалека, а значит, опасности не было.
Но разве этот лес не принадлежал ему? Кто издавал этот шум?
Шэнь Цинцю, нахмурившись, пошёл на звук. Время от времени раздавался громкий хлопок от столкновения чего-то с чем-то. Приблизившись, он услышал смех и поддразнивания.
Ветер, подвывавший в стеблях бамбука, внезапно показался не успокаивающим, а зловещим. Вместо лёгкого потока, направлявшего его, он превратился в затягивающий внутрь себя вихрь.
Удар! Удар!
Мучительная боль пронзила всё его маленькое тело.
— А-Цзю, не убегай!
— Прими своё наказание как послушный мальчик! Ты ведь послушный мальчик?
Снова боль, от неё темнело в глазах.
Он крепко стиснул зубы.
Он не закричит, не закричит, не закричит.
Нужно лишь продержаться, пока он не придёт за ним…
Шэнь Цзю пришёл в себя на коленях, одной рукой он упирался в ближайший бамбуковый ствол. Он тяжело дышал, лицо горело, пот выступил на висках, стекал по спине, пропитывая одежду.
Что это было? Воспоминание или видение? Настолько яркое и реальное, что он словно наяву ощущал жгучую боль в ногах и на лице.
Впервые с момента пробуждения Шэнь Цинцю подумал — а стоит ли так яро пытаться вернуть себе память?
Мгновенно отбросив эту мысль, он потряс головой и поднялся на ноги. Что за глупости. Конечно, он нуждался в своих воспоминаниях, какими бы они ни были. Он должен был знать, кто он такой. А иначе как ему было понять, что делать с жизнью, в которую его забросили?
Улюлюканье всё ещё было слышно, и Шэнь Цинцю подкрался ближе, чтобы рассмотреть, что происходит.
На маленькой полянке кружком стояли четверо или пятеро мальчиков. Все они были одеты в бело-зелёное, как и Нин Инъин. Скорее всего, это были его ученики, последние несколько дней предоставленные сами себе.
В центре круга скорчилась, прикрыв руками голову, чья-то фигурка. Меньше остальных — младше или слабее, а может, то и другое разом, — спутанные чёрные волосы были собраны наверх длинной лентой.
Один из мальчиков размахивал толстой деревянной палкой, словно мечом.
— Ну же, Ло Бинхэ, — сказал он с усмешкой. — Ты это заслужил, не так ли? Так прими своё наказание.
Шэнь Цинцю замер, затаив дыхание.
Мальчик в центре опустил руки и обвёл окруживших его взглядом.
Заглянув мальчику в глаза, Шэнь Цинцю почувствовал, как кровь застыла в жилах.
Ло Бинхэ смотрел на нападавших с яростью, несмотря на стекавшую по щекам и рукам влагу. В его глазах сверкнул огонь, когда он выпрямился и сжал кулаки.
Челюсти его были крепко сжаты, и Шэнь Цинцю, казалось, мог слышать, как зубы Ло Бинхэ скрипели друг об друга. В этот момент Шэнь Цинцю с уверенностью мог сказать лишь одно: этот мальчик ни за что не заплачет.
Главный среди группки учеников поднял палку, вероятно, ободрённый сопротивлением Ло Бинхэ.
— Отлично, — усмехнулся он. Остальные мальчики плотней обступили Ло Бинхэ.
Он замахнулся палкой, но замер, так и не успев нанести удар.
На него упала чья-то тень, и всё внимание учеников теперь было сосредоточено не на нём, не на Ло Бинхэ, а на мужчине, ворвавшемся в их круг.
— Что, — тихо произнёс Шэнь Цинцю, голос его прозвучал холодно и отстранённо, — здесь происходит?