Work Text:
Тот, кого раньше звали князь Степан Одоевский, а ныне инок Порфирий, беспокойно ворочался на узкой монашеской постели. Добро, от деда передали кошмы, медвежьи шкуры, подушки да одеяла лебяжьего пуха — меньше страдало изломанное дыбой тело. Но заснуть все равно удавалось с трудом.
Семь лет пролетели бурей, как один миг, — отдышаться не успел. А ведь всего и пожил, что в эти годы. Впереди же ждали уныние, маета бездействия, пустота одиночества. Только вспоминать. Лучше бы отрубили голову, как Шакловитому, чем оставили вот так невыносимо долго медленно угасать.
Но хоть вспомнить было что. Он погулял, ох, как сладко погулял-потешился. Было и шумство, и веселые пиры, соколиные охоты и катанья на санях; были и боевые набеги, когда несся вихрем на добром коне, рубил саблей, пьянея от крови, от опасности, от силы своей и удали. А слаще всего были жаркие ночи с зазнобой-дружком сердечным.
Мишка. Мишенька, Мишаня... Главная радость и главная потеря, занозой торчавшая в душе. Степан смеживал веки и как проваливался в видения прошлого.
Запрокинутое лицо, прикушенная до крови губа, влажные пряди, прилипшие ко лбу, к шее, капелька пота, стекающая по виску. Степан слизывал ее, а потом просовывал кончик языка Мишке в ухо, и тот ахал придушенно, дрожа и выгибаясь, до синяков вцепляясь в плечи Степану. Они толкались навстречу друг другу так яростно, словно хотели, чтобы тела их слились в одну плоть, как смешивались пот и хриплое, неровное дыхание.
От этих грез начинали ныть яйца, хер вставал колом, и Степан помогал себе рукой, а потом, освободившись, наконец засыпал.