Archive of Our Own

1
До ворот оставалось шагов двадцать, а закат начинал угасать.

Стражники их выпустят, конечно — какое им дело до двух девчонок, ушли назад в свою деревню, и хвала небесам, двумя оборванками в Ечэне станет меньше. А на худой конец Люй Цзи показала бы им болячку на руке. На самом деле она просто неудачно ссадила локоть, когда упражнялась в саду с палкой, но в сумерках поди разбери, царапина там или язва. Все теперь боялись мора, пожалуй, ещё пуще голода.

Только Люй Цзи не знала, куда идти, даже если они всё-таки и сумеют убежать за ворота. Она с самого рождения скиталась вместе с отцовским войском, но ни разу не странствовала в одиночку. У них с Чжэнь Фу не было ни карты, ни коней. Хотя, может, пешим и легче затеряться...

— Надо скорее, — сказала Люй Цзи. — Вон смотрите, за воротами совсем темно.

Они ели лепёшки, купленные с уличного лотка, жадно отрывали куски, пачкали лицо и руки прогорклым маслом.

— Да, — пробормотала Чжэнь Фу. — «Как всё пусто, как мрачно всё за воротами»... [1]

— Это чьё?

— Ван Цаня, который любит слушать пение ослов. И почему все поэты так глупы! А Чэнь Линь? Ты бы его видела — такой мерзкий старикашка, но из-под его кисти выходят несравненные строки.

— Только от них плакать хочется, — сказала Люй Цзи неожиданно для самой себя.

Почему-то ей вдруг показалось неправильным, что Чжэнь Фу читает стихи про женщину, у которой от голода умер ребёнок, а сама дожёвывает лепёшку, но голос у Чжэнь Фу дрожал, будто ей тоже хотелось зарыдать.

Люй Цзи повторила настойчивее:

— Да пойдёмте же, а то ворота запрут на ночь.

Чжэнь Фу глянула на неё блуждающими глазами, поправила волосы и сказала вдруг будничным голосом:

— И верно, уже поздно. Надо бы возвращаться, а то не поспеем к ужину. И где только носит этого остолопа! Я пятку набила, не хочу идти назад пешком...

Она в нетерпении топнула расшитой туфлёй, что неуместно выглядывала из-под подола грязного халата, который Чжэнь Фу отобрала у кухонной служанки, и внутри у Люй Цзи что-то вдруг безнадёжно оборвалось. Она даже пошатнулась на миг, и ей показалось, что от их ног, от взметнувшихся сухих листьев и уличной грязи, поползла к воротам, загораживая путь, клубящаяся тьма.

Как могла Люй Цзи поверить, что Чжэнь Фу решится на настоящий побег? Это было просто развлечение на полдня, маскарад в нищенских тряпках и с размалёванными углём лицами. Если бы они и впрямь собирались уйти из города, Чжэнь Фу нашла бы другое платье, скромное, но тёплое, надёжную обувь, взяла бы припасы и карту.

Но теперь Люй Цзи стало уже всё равно.

Никогда прежде она не ведала такого чувства. Она испытывала, конечно, смертный ужас, скорбь по умершим родителям и сгинувшей сестре Дяочань, но теперь, когда она поняла, что в ближайшее время её не убьют, страх прошёл, а горе притухло, превратившись из огненного сгустка в груди в монотонную, привычную боль глубоко за рёбрами. Тому, что почувствовала она сейчас, она бы не смогла даже подобрать названия. Как описывают эту пустоту книжники вроде Чэнь Линя? Она не могла совладать со словами — их вечно не хватало.

Чжэнь Фу закричала вдруг, призывно взмахивая рукою: — Сяньи, Сяньи! — и бросилась к коню мужа, Юань Си едва успел его осадить.

Спрыгнув, он мгновение пристально глядел на жену и тяжело дышал. Казалось, он разрывался между желаниями влепить ей пощёчину так, что рука загудит, и крепко прижать к сердцу, но ни того, ни другого не смог бы сделать, не потеряв лица перед своими солдатами.

— Поехали домой, Сяньи, — сказала Чжэнь Фу ласково, и Люй Цзи вдруг подумалось, не хотела ли та и вправду погибнуть под копытами коня.

Юань Си укутал её в свой плащ, подхватил — пожалуй, нежнее, чем следовало, — и усадил в седло, потом обернулся к Люй Цзи. Что делать с нею, он и подавно не знал. В первые дни таращился с любопытством, будто надеялся разглядеть в ней, жалкой девчонке, отблеск славы её отца, но так и не решил, кем её должно считать. Никчёмной рабыней? Однако она всё же была дочь пусть и побеждённого, но великого врага. Драгоценной заложницей? Но после падения отца её жизнь не имела никакой ценности.

Юань Си окинул её всю, с ног до головы, быстрым недовольным взглядом — нехитрое дело, ростом она не выдалась, — аж скривился при виде грязных разводов на лице. Сказал кисло:
— Барышня Люй.
Тон презрительный, как с шавкой говорил, но надо же, «барышня». Будто всё не мог забыть, что она когда-то чуть не вышла замуж за его родича.

От ветра нос у него был очень красный, а богатый мех на отворотах халата по-дурацки топорщился.

— Второй молодой господин, — ответила она равнодушно, не делая попыток поклониться.

Юань Си фыркнул и, вспрыгнув в седло позади жены, скомандовал солдатам:

— Заберите её.

Солдаты поглядели вслед ускакавшему рысью господину, потоптались вокруг, потом один наконец грубо схватил Люй Цзи за локоть. Она с лёгкостью вывернулась, сказала мрачно:

— Не видишь, дубина, что я ем.

Кусок лепёшки в её руке почти остыл, и сердце остыло тоже.

***
В усадьбе Юаней госпожа Лю долго бранилась, всплёскивала руками, глядя на их наряды, и даже чуть не велела всыпать им по десятку палок. Госпожа Лю, казалось, давно уже смирилась с безумными выходками невестки и даже по-своему к ней привязалась — странно сказать, но в перерывах между скандалами Чжэнь Фу прислуживала ей ласково и почтительно, как родная дочь, — но сегодня госпожа с утра мучилась болями в желудке и не способна была на всепрощение. Да и позор сына тяготил её: весь Ечэн потешался над Вторым молодым господином, неспособным приструнить молодую жену. Но тут как раз вмешался Юань Си, госпожа Лю начала кричать уже на него, называя никчёмным размазнёй и угрожая отцовским гневом, и в конце концов так устала, что прогнала сына с невесткой, чтобы разбирались сами, а Люй Цзи просто сослала в сад стоять на коленях.

В саду было сыро и холодно, но хотя бы вопли из усадьбы сюда долетали только смутным отголоском. Когда кто-то заговорил над ухом, Люй Цзи только с досадой поморщилась, но оказалось, что пришла госпожа Лю со своей доверенной служанкой, и старуха теперь бормотала, склонившись к плечу хозяйки:

— Вы не смотрите, что она на вид совсем девчонка. Видите, какая силища — руки даже не дрогнули, и вода не шелохнулась! А ну как она причинит вред Второй молодой госпоже?

Люй Цзи глянула на миг на большую чашу с водой, которую держала в наказание на вытянутых руках. И чему они только удивлялись, она росла в армейских лагерях и привыкла поднимать вещи и потяжелее. С отцовской алебардой она, разумеется, не совладала бы, но с обыкновенным мечом управлялась неплохо.

— Что за сумасбродная была мысль взять её прислугой! — сказала старуха.

— Ты же помнишь, мой супруг велел пока её держать в доме, — поморщилась госпожа Лю, — да и Фу-эр — как вобьёт себе что в голову... Будто ты её не знаешь.

— Госпожа, было бы надёжнее её хотя бы заковать.

Госпожа Лю в смятении долго качала головой, потом всё-таки крикнула: «Люди, сюда!» — но как-то неуверенно.

Люй Цзи подумала, что Юани всегда всё делают наполовину, будто не могут решиться пойти до конца, и госпожа Лю, войдя много лет назад в дом мужа, как видно, переняла эту привычку. Поднявшись, Люй Цзи выплеснула воду в опасной близости от подола госпожи, не заботясь, выпорют её всё-таки за это или нет, но госпожа Лю не стала снова браниться, только велела заковать её в ручные кандалы и отправила назад в усадьбу.

В доме Люй Цзи упала на пол, не от усталости, а от того же равнодушия, прижалась щекой к кандалам. Как собака, подумала она, так собаки припадают к цепи, не в силах её порвать. Звенья глубоко вдавились в щёку — наверное, останутся отпечатки.

Но тяжкий запах железа утешал. Она вспомнила, как до боли вжимала лицо в отцовский панцирь, когда они возвращались в Сяпи.

— Держись крепче! — крикнул он, перекрывая свист стрел.

Когда пытались прорвать окружение, под ней убили лошадь. Люй Цзи видела замах, но её кобылка летела слишком стремительно, и она не успела вовремя дёрнуть поводья. Вражеский солдат, сам тяжело раненный и, может, уже умиравший, подрубил лошади колени, и Люй Цзи, перелетев через её голову, рухнула во тьму, пропахшую кровью. Под головой оказались чьи-то расползшиеся внутренности, и она даже не расшиблась.

Потом отец выдернул её за плечо из мрака, вскинул в седло.

Любил ли отец её? Пожалуй, любил, насколько вообще умел, пусть и потому лишь, что больше некого было: небеса не послали Люй Бу сыновей. Матушка после Люй Цзи родила мальчика, но он прожил лишь пару суток, а потом матушка всё болела. Годы скитаний и вечный страх совсем подкосили её; пожалуй, она и гибель встретила с облегчением, сама смерть была милосерднее и быстрее, чем её долгое ожидание.

Сестра Дяочань давно стала наложницей отца, но так и не зачала ни разу — может, из-за чего-то, случившегося в прошлой жизни, о которой она никогда не вспоминала. Люй Цзи один раз увидела, как сестра Дяочань плачет ночью, но и тогда она не захотела рассказывать.

«Я вернусь за тобой, — сказала сестра Дяочань на прощание, крепко сжимая руку Люй Цзи. — Верь, что где бы я ни была, — я вернусь».

Но теперь она была там, откуда не возвращается никто, вместе с отцом, казнённым Цао Цао, со всеми, сгинувшими под водами Сяпи.

Но ещё страшнее была другая мысль, которая преследовала Люй Цзи, как бы упорно она ни пыталась её отогнать. Многие так говорили: по городу ходили слухи, и прислуга в поместье Юаней шепталась, и даже Юань Си обмолвился как-то — говорили, будто сестра Дяочань на самом деле жива, но уехала с войском Цао Цао. Что она давно прислуживает самому Цао Цао: он всегда был падок на красавиц, а сестра Дяочань знала его ещё в юности, когда он числился сторонником её приёмного отца. А может, и не в старой привязанности дело, просто Дяочань делила ложе лишь с влиятельными мужчинами. К чему ей хранить верность погибшему генералу, когда рядом есть могучий соперник, который надеется сделать Срединную равнину своей.

«И я тоже утонула, — подумала Люй Цзи. — Это только кажется, будто я дышу и хожу по земле, а на самом деле я давно лежу под водой. Отчаяние — то слово, которое я искала».

Чжэнь Фу с Юань Си самозабвенно спорили за стеной. Люй Цзи без труда разобрала бы каждое слово, но нарочно замкнула слух, и слова скользили мимо, легковесные, как опавшие листья у ворот. Когда голоса внезапно умолкли, раздался звук вроде пощёчины, но не звонкий, а липкий, будто влажный, и ещё один, потом Чжэнь Фу застонала и заговорила совсем другим, вкрадчивым голосом.

А потом Юань Си вдруг заорал — так истошно, что даже Люй Цзи судорожно вздрогнула в своём отрешённом одиночестве и подумала невольно, что будет, если однажды Чжэнь Фу его убьёт. Или он её.

Но, конечно, никто никого не убил. Чжэнь Фу вошла полураздетая, с сияющим лицом, — перед тем, как вновь уединиться с мужем, она успела не только умыться, но и накраситься — и спросила как ни в чём не бывало:

— Что с тобою? Больно? Я сейчас найду мазь.

— Нет, не больно, — сказала Люй Цзи, но было поздно, потому что Чжэнь Фу уже вцепилась ей в плечо и потащила к зеркалу, где был её любимый уголок. Чжэнь Фу долгие часы проводила перед зеркалом, по десятку раз наносила и снова стирала помаду, до изнеможения расчёсывала волосы, а то и просто сидела и глядела на своё отражение.

— Вот, держи, — сказала Чжэнь Фу милостиво и придвинула расшитую подушку. Люй Цзи настороженно села, подвернув ноги.

Догадаться, что Чжэнь Фу станет делать в следующий миг, было невозможно. Она пела, всхлипывая, про сожжённые деревни и мальчика-сиротку, рыдающего над свежей могилой, и рассуждала о том, что врагов следует карать без пощады и что Юань Си слишком милосерден, а потому никогда не будет великим. Она могла наказать Люй Цзи из-за сущей мелочи, а на следующий день обнимать её, как любимую подругу; впрочем, с остальными домочадцами она была столь же непредсказуема, вон и Юань Си недавно почувствовал это на собственной шкуре. Люй Цзи иногда даже думала, что госпожа Лю никогда не захочет её казнить потому лишь, что больше не сможет разыскать столь же равнодушную ко всему и покорную наперсницу для невестки.

— Я проучила его, — сказала Чжэнь Фу, усмехнувшись. — Прихватила зубами, где понежнее. Он любит повторять, как я хороша в игре на флейте, — что ж, теперь будет знать!

— При чём здесь флейта? — спросила Люй Цзи хмуро.

— Я всё время забываю, что ты ещё совсем юна и ничего не знаешь о мужчинах, — Чжэнь Фу, перебиравшая ларчики на полке, снисходительно улыбнулась.

О мужчинах Люй Цзи знала достаточно, пусть и только на чужом опыте; но сотник Хэ, которого она как-то застала во дворе со служанкой матушки, «игру на флейте» именовал более грубым выражением.

Чжэнь Фу вернулась с маленькой коробочкой и, приподняв подол Люй Цзи, нежно втёрла мазь в её колени, потом зачем-то провела пальцами выше. Люй Цзи ударила её по руке — несильно, но под весом кандалов удар, должно быть, получился сильнее, чем она рассчитывала.

Однако Чжэнь Фу только усмехнулась.

— Не трожьте меня, — сказала Люй Цзи сквозь зубы, отодвинувшись в сторону. — Если вам ещё не хватило, возвращайтесь к мужу.

— Сяньи ушёл. Вернулся к своим отчётам: когда он воображает себя великим стратегом, это лечит его самолюбие. Он представляет, как победит старшего братца. Пока что их кони идут голова к голове, а Сяньи, разумеется, только себя считает достойным наследником.

— За что вы его так ненавидите?

— Ненавижу? Нет, — удивлённо пожала плечами Чжэнь Фу, поудобнее устраиваясь на освободившемся любимом месте у зеркала. — Это слишком сильное чувство для таких, как они.
Люй Цзи не поняла, кого она разумела под этими «они»: братьев Юань, всё их семейство или целый свет.

Чжэнь Фу сказала лениво:

— Причеши меня. Ах нет, забудь, теперь-то, в цепях, ты и вовсе ни на что не годишься.

— Позвать служанку?

— Ну их. — Чжэнь Фу вскинула руки и стала медленно вытаскивать шпильки из волос. Её мягкие груди плавно колыхались под полураспахнутым халатом.

Она не была особенно красива — выпуклый лоб, глаза чуть навыкате, никакого сравнения с победоносным сиянием сестры Дяочань, — но делалась хороша собой, когда радостно, по-детски смеялась, глядя на распустившиеся цветы, или, таинственно опустив ресницы, склонялась над струнами, и, видно, эта неразгаданная тайна будоражила Юань Си, заставляя на время забыть даже о поединке с братьями.

— Всё же он любит вас.

— Да что тебе-то за дело. Теперь, может, любит… Знаешь, зачем он женился? Искал поддержки моего отца.

— Все так женятся.

— Верно — и твой отец сосватал тебя за сына Юань Шу, когда испугался. Впрочем, Люй Бу и своею верностью торговал — почему бы и не продать дочь временному союзнику.

Упасть на колени и набросить кандалы ей на шею оказалось очень просто. Люй Цзи намотала цепь на руку, надавила сильнее, пережимая белое нежное горло.

Рыбьи глаза Чжэнь Фу равнодушно смотрели из глубин зеркала, переменчивая улыбка скользила, искажённая, в медном блеске.

— Что же ты? — сказала она беззвучно, и Люй Цзи выпустила цепь. Её обессиленные руки опустились на плечи Чжэнь Фу, будто она обнимала её сзади, цепь, тихо звякнув, легла на тёплую грудь.

— Значит, даже так мне не спастись, — сказала Чжэнь Фу и закашлялась. Прижавшись к ней всем телом, Люй Цзи чувствовала, что дышит она короткими, рваными вздохами, но это не мешало ей оставаться безмятежной.

— Почему вы не захотели бежать?

— Некуда. — Чжэнь Фу поднесла палец к губам, словно призывала к молчанию, но только стёрла помаду, будто кровь запеклась в уголке рта. — Разве сыскать на этом свете вольные земли лучших полей.

***
А два дня спустя, когда весь дом сбился с ног, готовясь праздновать день рождения госпожи Лю, Чжэнь Фу снова сбежала в город. Только на этот раз одна.

Всеми позабытая, Люй Цзи сидела в глухом углу сада и играла с приблудным котёнком, который недавно завёлся на конюшне, — тыкала в него тоненьким ростком бамбука. Котёнок выпускал когти и грозно шипел, как большой, но выходил только жалкий писк.

— А Юань Си уехал за вином к пиру и не знает, что его жена пропала, — рассказывала Люй Цзи котёнку за поединком. — Только лучше бы он уехал к себе в удел губернатором или к отцу на войну, а то он так никогда и не сделается наследником, даже если станет интриговать. Хоть Юань Тань вон воюет бок о бок с отцом, но не победит Цао Цао, потому что Юань Тань дурак, а Цао Цао — мерзавец...

Тут она всхлипнула, вытерла нос и с удвоенной яростью атаковала котёнка, а тот вцепился зубами в измочаленную веточку, будто тигр.

— А Юань Си ленивый и скоро будет совсем толстый, — сказала она мрачно. Она хотела заставить себя ненавидеть их всех — это было бы, по крайней мере, чувство, достойное дочери великого воина, но ей вдруг сделалось жалко котёнка, который так долго и отважно вёл неравный бой.

Люй Цзи выкинула веточку и стала его приманивать, но котёнок вдруг перепугался тяжкого духа железа и звона цепей и всё никак не шёл на руки. Наконец она укутала его в старый вышитый платок (Чжэнь Фу расшивала нежными цветочными узорами сотни платков и разбрасывала по всему дому), и котёнок как-то сразу притих и сомлел. После пиршества, наверное, удастся стащить для него что-нибудь повкуснее.

— В листве зелёной — как наряден тут, — бормотала она невпопад, баюкая тёплое тельце, как куклу. — Но ягодой его, голубка, ты не лакомься, хоть ягода сладка...А девушке про милого дружка... [2]

— ... нельзя на свете никому сказать, — Чжэнь Фу взлетела на мостик, поступь её была невесома, как у феи-небожительницы, а лицо сияло в закатном свете, и Люй Цзи застыла, потрясённая.

— Где вы были?

— Заказала для матушки лучшего шёлку.

— Где вы были? — повторила Люй Цзи упрямо. Не подарок же для свекрови и даже не ещё один день, выкупленный у вечной неволи, вернул краску её щекам и юную гибкость — телу.
Чжэнь Фу облокотилась на перила. Люй Цзи хотела спрятать котёнка под рукавом, но он проснулся от резкого движения и тоненько заплакал.

— Зачем ты поёшь про любовь и обман? Ты не знала ни любви, ни обмана.

— А вы будто знали любовь? — Поражённая внезапной догадкой, Люй Цзи замерла. — Вы... встретили кого-то?

— Мой князь строен и горд, — пробормотала Чжэнь Фу, смутно улыбаясь чему-то — или кому-то — неведомому, — ликом светлее золота, белее нефрита... Небеса укажут дорогу... Если он вернётся — уйду вместе с ним, не вернётся — в пруду глубоко. — И тут же визгливо вскрикнула: — Где ты выкопала эту тварь? Убери его немедленно!

И вновь свет в её лице померк, и она превратилась в прежнюю, невыносимую Чжэнь Фу, она льстила свекрови с утра, а вечером кричала мужу, что не пойдёт на пир. Но с того дня в доме творилось что-то странное. Нахальный парень, назвавшийся Сыма И, явился поднести подарок госпоже Лю, а потом что-то разнюхивал в особняке, утверждая, что заблудился по дороге в уборную. Люй Цзи вывернула ему руку, но он только презрительно усмехнулся, не делая попыток освободиться, а потом Чжэнь Фу отослала Люй Цзи в дом, и она не услышала, о чём Чжэнь Фу разговаривала с незнакомцем в саду. И всё же — Люй Цзи, не удержавшись, подглядела за ними — не похож он был на влюблённого, да и Чжэнь Фу держалась с ним хоть и уверенно, но настороженно, а вернулась в задумчивости.

— Что же, он правда лазутчик Цао Цао? — спросила Люй Цзи быстро. — Раз вы не хотите звать стражу, дали бы мне его допросить.

— Полно тебе, сестра Люй. Что лазутчикам Цао делать на женской половине? — сказала Чжэнь Фу, притворно позёвывая, но лицо у неё оставалось печальным. Ночь она провела с мужем — но не за любовными поединками, а за игрой на цине, да ещё временами Юань Си что-то лихорадочно шептал. Люй Цзи бродила по саду и пела не в лад доносившимся из дома мелодиям «В Гуаньдуне достойная дева жила» — раньше она остерегалась вспоминать легенду о девушке, отомстившей за отца, но теперь бояться было нечего.

Бессонная яркая ночь стояла над Ечэном с десятками тысяч тревожных звёзд.

Назавтра был пир, и Чжэнь Фу, узнав, что муж пригласил какую-то заезжую танцовщицу — да ещё, говорят, писаную красавицу, вышла из себя окончательно. Люй Цзи надеялась всё же, что эта ревность — лишь притворство, и попыталась намекнуть ей на побег: момент и вправду был самый подходящий, все ушли смотреть на танец и усадьба словно вымерла.

Но Чжэнь Фу вдруг, одержимая ревностью, кинулась в зал, и пришлось следовать за ней.

В зале кружилась женщина в разноцветных шелках. Она танцевала не на полу, а на перевёрнутых чашах, но и их почти не касались её невесомые стопы. Люй Цзи, как во сне, шла за Чжэнь Фу, и когда та села, взбешённая, подле мужа, встала рядом и будто вросла в пол.

Танцовщица обернулась на миг и ласково глянула на Люй Цзи из-под пушистых ресниц. Люй Цзи хотелось закричать: «Сестра!» — и броситься вперёд, но она обратилась в камень, и только это и спасло их. Где-то глубоко внутри камня билось живое сердце, но Люй Цзи не моргала и даже как будто забыла дышать, её закованные руки замерли, судорожно стиснутые, у пояса.
Кровь гулко шумела в ушах, заглушая музыку.

Она не смогла вскрикнуть даже тогда, когда Чжэнь Фу в ярости швырнула нож под ноги сестре Дяочань, но та переступила на другую чашу, даже не сбившись.

Сотню лет спустя танец наконец закончился, и музыка тоже, должно быть, затихла. Госпожа Лю, умилённая, благосклонно хлопала в ладоши склонившейся в поклоне сестре Дяочань, говорила что-то про музыкантов, и, когда они вышли из-за занавеса, Люй Цзи наконец вздрогнула и очнулась.

«Ещё немного», — она могла лишь надеяться, что хотя бы не шепчет это вслух. Она ждала так много месяцев, неужели не выдержит ещё немного. Сестра Дяочань не погибла, не уехала с победителем. Не бросила её.

Мир вокруг вдруг обрёл очертания, звуки и краски, и Люй Цзи во все глаза уставилась на проходившую мимо пару музыкантов — не только для того, чтобы лишний раз не встречаться глазами с сестрой Дяочань, но и потому, что они вдруг стали ей небезразличны, как и всё, творящееся в мире. Молодая женщина с гордой шеей и тяжёлым узлом густых волос и невысокий стройный юноша чуть помладше.

Женщина не смотрела по сторонам, но юноша повернул голову, властно глянул на Чжэнь Фу, и та вдруг беспомощно вздохнула.

Неужели он? Неужто какой-то дерзкий мальчишка с цинем был князь, которого она ждала? Да и могла ли Чжэнь Фу быть с ними заодно? Однако музыкантов Люй Цзи видела впервые — они были не из людей отца.

Но тут Чжэнь Фу пошла просить прощения у сестры Дяочань за свою сумасбродную выходку, и Люй Цзи, торопливо последовавшая за ней, с изумлением убедилась, что Чжэнь Фу и впрямь им подыгрывает — просит у госпожи Лю позволения забрать гостей в свои покои, чтобы помузицировать вместе.

Сестра Дяочань всё отводила глаза, и Люй Цзи пришлось снова смотреть на музыкантов — нет, разумеется, музыкантами они не были. Молодая женщина с горькими глазами, сдержанно улыбавшаяся краешками губ, держалась с хозяйкою любезно, но не более того. Так улыбаются равным или даже...

У юноши была надменная осанка молодого барина и едва ли уловимая для женщин, но привычная для Люй Цзи стремительная гибкость хорошего бойца. Она была уверена, что оружием он учился владеть не только на тренировочной площадке в усадьбе. Лицо по-мальчишески чистое, без намёка на бороду, на шее — уродливый багровый рубец. Не так давно ему перерезали горло клинком. Люй Цзи раньше была уверена, что после таких ран не выживают.

— Вы такая пригожая юная пара, — сказала госпожа Лю. Весёлый пир, от которых все успели отвыкнуть за годы смуты, так растрогал её, что она будто и не замечала странностей. — Вы супруги?

— Это мой младший брат.

Юноша улыбнулся, изображая покорность. Когда он случайно задел рукав женщины, у той на миг презрительно сжались губы, а он спешно отдёрнул руку. Нет, он ей не брат, разумеется, — но и не возлюбленный.

Госпожа Лю, конечно, не отказала невестке — или просто решила, что лучше ей будет беситься в собственных покоях, а Юань Си, по-детски радостный и рано запьяневший, тоже не возразил. Мальчишку-музыканта он не удостоил даже взглядом, и Люй Цзи убедилась окончательно, что Юань Си слеп.

Пока они шли по галерее на женскую половину, все молчали. Люй Цзи кусала губы и старательно разглядывала затылок Чжэнь Фу, но та вдруг обернулась, словно боялась, что музыкант испарится, и Люй Цзи тоже невольно скосила глаза. Юноша как раз прятал — ловко, но так, чтобы Чжэнь Фу видела, — в рукаве расшитый красными цветами платок. Чжэнь Фу быстро отвела глаза, а Люй Цзи отважилась взглянуть на сестру: та кивнула, подбадривая.

В саду оказалось, что инструментов они с собою не захватили — это тоже, конечно, всё было только представление, притворство, и Чжэнь Фу, отчитав их с притворной строгостью, быстро утащила юношу куда-то в дом, и тут Люй Цзи забыла о них окончательно, потому что рядом была сестра— она была живая, она дышала и улыбалась, и Люй Цзи набросилась на неё с кулаками, а потом впервые за долгие месяцы наконец разрыдалась.

2
Ближе к вечеру приехал советник Го, и Люй Цзи ушла на другой берег реки.

Дети это так и называли — «ходить на Другой Берег», с придыханием, торжественно, точно говорили о путешествии в чужедальние страны. Хотя советник Го и велел выстроить мостки через реку, изукрашенные и изящные на вид, но надёжные, детям строго воспрещалось ходить по ним дальше срединной арки. Даже рыбу мальчишки удили только на этом берегу, у деревни. Старший, Ли Е, много раз заявлял, что на Другом Берегу, в затонах, рыба особенно непуганая, жирная и вкусная, но Люй Цзи делала вид, что не слышит.

Глазастенькая смешливая Сянь-Сянь спросила её, подёргав за рукав:

— А на Другом Берегу водятся обезьянки?

— Если водятся, я тебе изловлю самую хорошенькую, — ответила Люй Цзи. Такой ответ вполне удовлетворил Сянь-Сянь, и она пошла приставать с расспросами к советнику Го.

Дети всегда с нетерпением ждали «старшего братца Фэнсяо» и радостно висли на советнике, когда ему удавалось ненадолго приехать из Сюйчана. Из всех сирот Сяпи одна только Люй Цзи знала, что стратегия советника Го затопила крепость и убила их родителей, но она, конечно, не собиралась говорить им правду.

Сестра догнала Люй Цзи у моста и сказала, протягивая широкополую шляпу:

— Возьми, вдруг дождь.

— Но ведь нынче ясно!

— К вечеру, говорят, будет ненастье, — по тому, как нечаянно смутилась сестра, было очевидно: «говорят» означало, что так говорил советник Го, который неплохо разбирался в переменах погоды.

— Спасибо, сестрица, — сказала Люй Цзи ласково. Подумала: надо идти помедленнее, чтобы не казалось, будто она убегает. Она совсем не хотела убегать при виде советника Го, просто с тех пор, как она обрела свободу, она совсем разучилась ходить медленно, ноги так и несли вприпрыжку.

Если бы пару месяцев назад ей сказали, что сестра Дяочань живёт теперь с советником Го, Люй Цзи, наверное, могла бы только бессильно представлять, как убьёт их обоих, если бы, конечно, не умерла прямо на месте от тоски. Го Цзя был не лучше своего господина Цао Цао, а может, даже и ещё вероломнее: он хоть и не убивал своими руками, но плёл, как паук, заговоры и стратегии, которые губят людей ещё вернее меча.

Всю дорогу от Ечэна сестра молчала о нём. Обещала, что им помогут, но не называла имён: верно, боялась, что Люй Цзи в гневе может убежать, но здесь, в укромной деревушке, сказала правду открыто и ясно в первый же день.

«У тебя есть полное право ненавидеть меня, — говорила она, когда они сидели в сумерках на тихой веранде. — Не стану лгать тебе: я осталась с ним не для того, чтобы выжить, и уже давно я перестала даже думать о мести. Я не забыла о прошлом, и отца твоего не забыла, но я отказалась от прозвания Дяочань. Я хочу прожить остаток своих дней и умереть под именем своих предков».

«Ты любишь его, сестрица?» — Люй Цзи посмотрела на свои руки, разливавшие чай — в сумраке они были как чужие. Бывают такие странные мгновения, когда смотришь на себя будто издали. Но на запястьях больше не было цепей, и пальцы не дрожали.

«Да», — сказала сестра просто.

Люй Цзи не кривила душой, когда говорила ей, что излечилась от ненависти, но не сказала о другом: сегодня она уходила не от того, что ей был омерзителен вид советника Го. Просто он снова так сильно кашлял, а сестра глядела на него с такой болью. Кто знает, сколько времени им ещё отпущено. Древние пели, глядя в тоске на вечное солнце: «Потому-то весна — не моя весна, и лето тоже — оно не моё, и осень тоже...» [3]

На середине моста Люй Цзи перешла на быстрый шаг, а потом, не удержавшись, и на бег. «Но у меня-то, — подумала она вдруг, — у меня ещё осталось это грядущее лето, и оно будет моё».
Небеса были зыбкие, в тревожном дымном мареве, а по ночам полыхали так, что Люй Цзи иногда просыпалась от ослепительных вспышек, но гроза всё не приходила.

Недавно пал Ечэн. Юань Шао потерял склады с провизией, потерял Срединную равнину, свою столицу и жизнь. Но взятие города обошлось Цао Цао проще, чем думали; говорили, кто-то из крупных сановников Юань Шао переметнулся на его сторону. Обычное дело. Люй Цзи слышала такие истории сотни раз.

Интересно, что сталось с Чжэнь Фу. Юань Си, говорят, бежал — но забрал ли он с собой жену или снова опоздал, как всегда? Может, Чжэнь Фу просто утопилась в пруду, как грозилась прежде.
Люй Цзи запретила себе думать о них.

Ласточки метались над самой водой, пахло горячим мёдом. Она нарвала охапку цветов, сунула в шляпу — пусть хоть для чего-то пригодится. Подняла руку, чтобы поправить волосы, и первая капля, крупная и тяжёлая, как градина, ударила по запястью.

— Надо же, умный какой, — сказала она с детской обидой, будто советник Го не предугадал, а накликал дождь. — Каждый день, поди, упражняется и смотрит на облака: всё хочет переплюнуть Чжугэ Кунмина в чтении небесных знаков.

Ливень хлынул с ошеломительной силой, и Люй Цзи даже на миг задохнулась: воды было так много, что за нею не осталось воздуха. Торопливо нахлобучив шляпу — цветы просыпались на землю и частью ей на плечи, — она нырнула в густые ивовые заросли у воды. Там, в глубине, остался ещё крошечный кусочек земли, не успевший намокнуть. Даже для неё он был слишком мал, и дождь через пару мгновений всё равно добрался и сюда, пусть и приглушенный листвой, но Люй Цзи здесь было хорошо и уютно. Она сидела, обвив руками колени, и пела очень громко:

— Ах, что за девушка на севере живёт!
На свете первая красавица она.
Посмотрит раз — и город вмиг падёт.
Посмотрит вновь — страна покорена! [4]

Поток ревел разъярённым драконом, дождь барабанил по листьям и шляпе так, что Люй Цзи сама себя не слышала. Да и к лучшему — она подозревала, что попросту орёт.

Матушка когда-то много с ней билась, но так и не смогла толком обучить музыке, а солдатские и простонародные песни, которых Люй Цзи нахваталась в лагерях, приводили матушку в ужас. Отец только хохотал и говорил: «Ну, хотя бы голос у Цзи-эр сильный».

Отец любил её пение, пусть и потому, что сам был начисто лишён слуха; и младшие из детей любили и даже засыпали под походные напевы и истории о злоключениях влюблённых пар, а остальное было неважно.

За грохотом ливня Люй Цзи не услышала голоса, даже если человек и звал её, только различила смутно конское ржание, но решила, что это ей почудилось. И всё же какое-то наитие заставило её обернуться и глянуть из-под полей шляпы и гибких веток наверх.

Берег реки здесь резко уходил вверх, а на склоне, держа под уздцы коня, стоял человек и глядел на Люй Цзи. Она не знала, как он вообще её заметил, — заросли скрывали надёжно, если, конечно, не искать нарочно. Разве что угадал её присутствие таким же чутьём, как она его. Она подумала: «Это из-за войны, мы все уже уродились такие. А советнику Го, должно быть, лет тридцать; он слишком стар и вынужден ждать знамений с небес».

Потом человек бросил поводья и стал спускаться к реке. Люй Цзи не ощутила тревоги, и не только потому, что незнакомец по виду был совсем мальчишка, не старше её самой, а то и младше, и не потому, что он оставил меч в ножнах у седла, а она носила нож у пояса. Он так смешно размахивал руками, пытаясь удержать равновесие, но косогор и без того был крутой, а теперь ещё к тому же размок от воды, так что юноша скорее скатился, чем сошёл к реке. На ногах, правда, он всё-таки устоял.

Люй Цзи выбралась из-под веток.

— Здесь так тихо! — сказал он восторженно.

Она решила, что ослышалась, но он повторил:

— Я уже и забыл, что бывает такая тишина.

Дождь стал пореже, но до тишины, конечно, было ещё далеко.

Смешной какой, подумала Люй Цзи. Он был забавно носатый и большеротый, с беспорядочными алыми пятнами румянца на скуластом, но ещё по-детски округлом лице. Откуда вообще он взялся? После войны селений поблизости не было, кроме их единственной деревушки, заново отстроенной советником Го. Не то чтобы здесь вовсе не встречалось людей: крестьяне иногда забредали к реке порыбачить, а как-то раз Люй Цзи даже разговорилась со словоохотливой старушкой, которая пришла из Сюйчана собирать целебные травы, но вооружённые всадники сюда не приезжали, кроме людей из охраны советника Го.

Светлый серо-зелёный наряд юноши, хоть и казался скромным, стоил дорого. Люй Цзи не придавала большого значения собственным платьям, но в одеждах разбиралась: отец любил богатые шелка, о его халате, расшитом золотыми попугаями, и плаще с фениксом рассказывали легенды по всей Поднебесной; да и младшие Юани всегда ходили щёголями. Но молодые господа, которые могли позволить себе такие наряды, пояса тонкой выделки и нефритовые подвески, никогда не странствовали в одиночку. Конечно, он явно выпил лишнего — запах вина от дождя заметно выветрился из рукавов, но его Люй Цзи тоже умела хорошо отличать.

Будто подслушав её мысли, юноша сказал:

— Я сбился с дороги. Не соблаговолите ли вы подсказать...

Он запнулся, и Люй Цзи сказала не очень любезным тоном:

— Смотря куда вам нужно.

— Далеко ли до Сюйчана?

Люй Цзи махнула рукою вправо:

— Вам нужно на другой берег. Мост в десяти ли отсюда. А там верхом как раз поспеете к закрытию ворот. А может, и того раньше.

— Вот только я не хочу возвращаться в Сюйчан.

— Тогда разверните коня в другую сторону, — Люй Цзи пожала плечами.

— Он не хочет в другую сторону. Он хочет домой.

— Что же, конь вас не слушается?

— Меня, кажется, никто не слушается, — сказал он беспечно. — Но я и вправду совсем утомил его, бедного. Когда мы с Дэцзу повздорили, я ускакал слишком быстро и не останавливался... Отец прав: я не умею быть чутким с лошадьми.

Юноша вдруг смутился, сделал шаг в сторону и снова поскользнулся на сырой траве.

— Осторожно, — сказала Люй Цзи, — а то ещё в реке потонете.

— Я умею плавать.

— Вы пьяны.

— Пьяный я умею делать всё то же самое, что и трезвый.

— Правда?

— Нет. Разве что сочинять... — Он часто-часто моргал, чтобы стряхнуть капли с ресниц, но это не помогало, и всё равно он был уже насквозь мокрый: и халат, и густые мягкие волосы. Вдруг он низко поклонился, всплеснув набухшими от влаги рукавами, и забормотал быстро: — Смиренно прошу барышню простить меня, я не имел намерения оскорбить вас... Когда звал вас, подумал, что рыбак сидит у воды...

— Я иногда рыбачу. Просто сегодня снасти не взяла. Так вы всё-таки звали? — Люй Цзи почему-то обрадовалась, а он вконец смутился и сделался на вид совсем ребёнком.

— Простите, барышня, — сказал он покаянно, поклонился снова и полез обратно на склон. На этот раз у него получилось ловчее: видно, от огорчения и дождя вино выветрилось у него из головы.

Люй Цзи стояла у ив и ждала, сама не зная чего. Капли падали всё реже и делались всё мельче.

Может, зря она указала ему дорогу. Вдруг он, проехав чуть вперёд, наткнётся прежде большого моста на маленький, который ведёт в деревню. Но пока советник Го в деревне, бояться нечего; да и вообще незнакомец не был похож на человека, способного причинить вред детям.

Люй Цзи сорвала шляпу с головы, зачем-то хлопнула ей по стеблям тростника так, что брызги разлетелись во все стороны, и, вместо того, чтобы вернуться тем же путём, что пришла, решительно полезла наверх. Тучи так и не развеялись окончательно, но солнце снова начало палить.

Юноша не уехал. Его обиженный конь, имевший теперь, по правде, вид скорее безмятежный, чем обиженный, спокойно пасся на высоком берегу, а сам он сидел в траве рядом, уткнувшись подбородком в колени, и бережно отряхивал от капель свиток, потом вдруг решительно отложил его в траву и начал завязывать узелки на бесконечно длинном стебле — штук восемь или девять навертел, наверное. Когда Люй Цзи подошла, он растерянно вскочил.

— Что вы всё пугаетесь и прыгаете, точно зверь ю, — сказала Люй Цзи.

— Не подобает нам вот так разговаривать наедине.

— Что же делать, если я не взяла с собой служанку. — Служанки у неё, разумеется, вовсе не было, если не считать семилетней Сюньюэ, которая любила за ней ходить с гордым видом придворной дамы. — Я из семьи воина, мы привыкли говорить запросто — я, должно быть, кажусь вам невежей.

— Вовсе нет, — пробормотал он, глядя под ноги.

— Я хотела сказать, что вы были правы. Здесь и впрямь тихо. Потому я сюда и прихожу.

— Тишина такая, что, кажется, сердце разорвётся. На войне я совсем забыл, что значит благое одиночество.

— Вы были на войне?

— В последнее время я неотлучно при отце. Он лишь недавно вернулся из похода. — Юноша закрутил десятый узелок и растерянно отбросил стебель.

Люй Цзи подумала, что он смутно напоминает ей кого-то — глаза, тёмные и мягкие, были как будто похожи и в то же время непохожи, но всё равно она никак не могла вспомнить. Показалось, должно быть. Она спросила:

— Кто такой этот ваш Дэцзу?

— Мой добрый друг.

— Зачем вы тогда поссорились?

— Мы были в трактире у городских ворот, верно, выпили лишнего... Я, признаться, о другом надеялся с ним говорить. А он требует от меня невозможного. И ведь Дэцзу — один из умнейших людей в Поднебесной, отчего же он никак не поймёт, что ваш покорный слуга не только добродетелями, но и решимостью обделён.

— Хотите, прямо сейчас решу за вас? — усмехнулась Люй Цзи. — Езжайте домой.

— Не могу я явиться к матушке в таком виде.

— Обсохнете по дороге. А если будете медлить, можете угодить в следующую грозу. И разве не хочется вам подольше побыть дома, раз вы только что вернулись?

— Да, — сказал он тихо. — Матушка с младшей сестрёнкой долго ждали нас... Но теперь отец вернулся с победой, мой Второй брат на днях женился... Теперь радостное время, но я не знаю, как долго продлится радость.

— Вот видите. Езжайте поскорее, не заставляйте мать и сестру ждать.

— Барышне, конечно, лучше ведомо, что значит ожидание.

— Мне-то уже ждать некого, — ответила она резко.

— Соболезную, — выдохнул он потрясённо. Люй Цзи коротко поклонилась.

Он помолчал, потом сказал тихо:

— В былые годы матушке часто приходили вести, что отец мёртв. Что его застрелили из засады, разрубили на куски на городской площади... Я был мал тогда, не понимал многого, а Второй брат не ложился несколько ночей кряду: видел гибель отца во сне. Но это всё неправда.

— Мой отец мёртв наверняка, и этого не изменить.

— Я огорчил барышню.

— Вы пытались утешить. Я благодарна. К тому же, не думайте, что я так уж несчастна: я сумела дождаться, моя старшая сестра вернулась ко мне, и я больше не одинока. Просто порою мне кажется, что я тоже... заплутала. — Он молчал, но Люй Цзи знала, что это из вежливости — он слушал, и потому она продолжила, неуверенно подбирая слова: — Не знаю, что делать теперь. Иногда мне кажется, что я просто слаба и покорилась врагам, а иногда я даже больше не знаю, кто мне враг.

— Мы живём в смутное время. В мире не осталось ничего прочного. Сколь многие были преданы вчерашними друзьями.

— Сестра меня ругает за то, что я говорю, как ворчливая старушка. А вы ещё хуже теперь.

— Я не намеревался роптать на судьбу, — он покачал головой. — Мой брат нашёл жену на войне. Кто знал, что они будут так любить друг друга! Отцу служат умнейшие люди, но даже мудрецам неведомо, что будет дальше. Всё же я верю, что небеса будут благосклонны к барышне.

— Вы больше не боитесь говорить с мной?

— Я говорю с водной зыбью, — высоко вскинув голову, он и впрямь глядел теперь на реку. — Вода знает, что мои помыслы чисты, а слова искренни. Вода передаст.
Люй Цзи кусала губы, но потом всё-таки улыбнулась.

И тут же приближающиеся шаги заставили её обернуться и вскинуть руку к поясу, она прошептала: «Кто-то идёт!» — но юноша и сам уже посмотрел на дорогу.

— Советник Го, — выдохнула Люй Цзи.

Го Цзя был один, без повозки, хотя из-за болезни страдал одышкой и крайне редко ходил пешком; а уж расстояние до деревни, которое Люй Цзи могла пролететь бегом, для него наверняка было почти непосильным путешествием, и всё же он стоял перед ними. Он поклонился, по привычке коротко усмехнувшись:

— Барышня Люй. Четвёртый молодой господин.

— Вы знакомы? — спросил юноша изумлённо. Он торопливо подхватил коня под уздцы, точно пытался уверить советника, что спешился лишь на миг. Люй Цзи была уверена, что такие наивные фокусы Го Цзя не обманут, но тоже решительно шагнула в сторону от юноши.

— Барышня — названая сестра госпожи Жэнь.

— Так госпожа Жэнь — ваша старшая сестрица! — сказал юноша радостно, но тут же, насупившись, глянул на советника Го: — Вы следили за мной?

— Пришёл напомнить барышне Люй, что сестра ждёт её к ужину. Наша загородная усадьба неподалёку. Четвёртый молодой господин стал уже взрослым мужем, к чему мне следить за вами? Всё же, когда я днём выезжал из Сюйчана, до меня дошли вести, что госпожа Бянь хочет вас видеть.

— Я непременно буду вечером у матушки. Советник, надеюсь увидеть вас завтра у Второго брата.

— Боюсь, поэтические состязания не для вашего скромного слуги. Четвёртый молодой господин так одарён в изящной словесности — к чему вам мои жалкие поучения?

— Не бывает работ без изъяна.

— У вас теперь есть Цуй Янь, — напомнил Го Цзя любезно.

Четвёртый молодой господин ответил:

— Надеюсь, что советник всё же передумает. Мы со Вторым братом всегда рады вам.

Люй Цзи не смотрела больше в сторону юноши, но краем глаза увидела, как почтительно он сложил руки у груди.

— Цао Чжи кланяется барышне Люй.

Она торжественно кивнула и не поднимала глаз, пока конский топот не стих в отдалении. Только теперь она заметила лепестки полевых цветов, в беспорядке налипшие на плечи и грудь.
Он, наверное, всё видел, но постеснялся сказать.

«Он» — Четвёртый молодой господин Цао. О, ей следовало догадаться раньше: в конце концов, она видела его старшего брата. Но только раз встречалась с ним взглядом — у того тоже были очень тёмные глаза, но другие, тревожные и дерзкие. Она сгоряча пожелала Цао Пи смерти в темнице, а его величество сказал, что не покинет товарища. И всё же Цао Пи помог им тогда, пусть даже невольно. Но Люй Цзи до сего дня ни разу не задумывалась, выжил ли он в Ечэне. Всё и впрямь слишком запуталось, так, что сами боги теперь не расплетут их судьбы.

Она вспомнила про свиток — Цао Чжи так и не поднял его из травы.

Советник Го вежливо ждал, никак её не понукая. Люй Цзи спросила хмуро:

— Так вы следили?

— Четвёртый молодой господин не так беспокоит меня, как его Второй брат, — сказал советник Го, — но увы, чем он старше, тем больше поводов для тревоги. Конечно, нынче я лишь волей случая оказался поблизости лично.

— Погодите, я обронила книгу. — Она быстро наклонилась, подняла свиток и зачем-то спрятала под шляпой, досадуя на себя за этот нелепый страх. Не прикажет же советник Го его отдать, в конце концов. «А мы с ним робеем перед советником, как дети», — она сурово поджала губы. «Мы с молодым господином Цао» тоже звучало как-то крайне нелепо и даже оскорбительно.

Советник Го, разумеется, ничего не сказал — только продолжал усмехаться.

— Вы опять простудитесь, если будете разгуливать под дождём, — сказала Люй Цзи свирепо. — Сестра вас не простит.

— Повозка ждёт за деревьями. Если барышня, конечно, согласится возвратиться домой со мною.

— Хорошо.

Он повернулся, чтобы идти к повозке, и, глядя на его сутуловатую спину, Люй Цзи выпалила:

— Цао Пи женился?

— Да.

— На ком?

— Верно, вы и так догадались.

— На Чжэнь Фу? Я всё хотела спросить у вас, что с нею стало. Но её первый муж жив. А Цао Пи ведь, должно быть, её моложе. Что же, он правда так любит её?

— Этого я, боюсь, не скажу наверняка. Но они и впрямь разлучаются редко. Признаться, я был удивлён.

У повозки советник Го подал ей руку прежде, чем слуга успел вмешаться, и, поколебавшись миг, она всё же оперлась на его запястье, иначе им обоим стало бы совсем неловко.

— Вы были правы, — сказала Люй Цзи. — Насчёт грозы. И к ночи будет снова.

Разговаривать с ним было не так тяжко, как молча сидеть рядом.

— Полям давно нужен дождь.

— Если будет хороший урожай, Цао Цао начнёт новый поход.

— Урожаи нужны не только для походов, — сказал советник Го, — хотя мы все начали забывать об этом, — и тяжело замолчал.

— Он хорошо пишет? — спросила Люй Цзи торопливо. — Ваш Четвёртый молодой господин?

— Может, однажды он превзойдёт всех поэтов нашей эпохи.

Свиток высох; Люй Цзи не знала, не пострадало ли содержимое от дождя. Она была уверена, что не решится развернуть, но и советнику не отдаст. Дощечки под пальцами казались теперь раскалёнными.

3
Цао Чжи никак не мог понять, засыпал он по-настоящему или нет. Он спорил с Ин Яном о стихотворных размерах и на миг закрыл глаза, а когда открыл снова, ничего как будто не изменилось. Луч утреннего солнца на полу не сдвинулся с места, так же остро пахло из сада странными чужеземными цветами Второго брата, и даже рука, которой Цао Чжи подпирал щёку, не затекла. Он открыл рот, чтобы продолжить фразу, но не сумел вспомнить, о чем говорил и какие приводил доводы. Он оглянулся: Ин Ян крепко спал, пристроив голову среди пустых тарелок. Да и вообще все спали.

Ещё — хотя бы это Цао Чжи не забыл — нужно было поговорить с музыкантшей, которая знала песню про курган в Пинлине, нужно было привести её к отцу, чтобы она сыграла и для него. Отец обрадовался бы: такой песни в его собрании не было — но все девушки тоже исчезли.

Цао Чжи спать совсем не хотелось. Он не чувствовал ни дремоты, ни похмелья, и, если не считать странной забывчивости, голова его была совершенно ясна. На миг его даже посетила глупая ребяческая мысль вскочить на ноги и заорать что-нибудь, чтобы не бодрствовать одному в целом зале. Не выдержав, он рассмеялся в голос, но никто не шелохнулся и слуги тоже не явились: видно, Второй брат нарочно велел не будить гостей раньше времени.

— Ну и пусть, спите тогда, — сказал Цао Чжи громко, уже не заботясь, услышат его или нет.

Он оторвал несколько волокон от куска давно остывшей говядины, к которому накануне так и не притронулся, и быстро сунул в рот, мысленно ругая себя за то, что опять ест украдкой. Он всё никак не мог забыть ту историю с провиантом и свою вину перед голодавшими солдатами.

На победном пиру в Ечэне отец усмехнулся и сказал: «Вот болваны-то» — переводя взгляд с Цао Чжи на Второго брата, который тоже ничего не ел и сидел с совершенно белым лицом, хотя отец не только не наказал его за странную помолвку во вражеском стане, а даже даровал Чжэнь Фу ему в жёны. — «Этот хоть брал приступом красавицу вместо города, а ты что? Думаешь, мёртвым станет лучше на том свете, если ты умрёшь от голода?»

Отец стойко сносил любые тяготы походной жизни наравне с простыми солдатами, но, когда еды было вдоволь, ел с удовольствием. Он грыз яблоки в седле и носил в рукавах орехи, но это непринуждённое умение от него унаследовала, кажется, только младшая сестрёнка, устраивавшая по всему дому тайники со сластями.

Странно — память о тысячах солдат, что лежали непогребённые по всей Срединной равнине, совершенно не мешала наслаждаться музыкой, любоваться луной или кататься на лодке, но кусок всё равно часто не лез в горло. По возвращении в столицу, когда жизнь стала счастливой, эта память немного отступила, но не исчезла; Цао Чжи знал, что до самой смерти не забудет тот багровый ручей посреди поля, в котором от обилия крови уже не разглядеть было воды, и как его величество сидел на земле над убитым пареньком, и как Второй брат шептал, до хруста сжимая кулаки: «Я не сдамся, пока не объединю мир».

Второй брат, должно быть, тоже вспоминал тот день, даже когда смеялся на пирах, но теперь у них, по крайней мере, была надежда. Отец защитил его величество и одержал победу над Юань Шао, который думал лишь о личной выгоде, а не о страданиях народа, а его величество сможет однажды возродить Великую Хань. Они с братом сделают всё, что в их силах, чтобы помочь.

Цао Чжи осторожно оторвал ещё кусок мяса, тщательно прожевал и запил остатками вина, которое с утра почему-то казалось куда кислее, чем ночью. Потом встал на ноги, поправляя пояс.
Не стоило, наверное, вчера так пламенно спорить с Ин Яном. Цао Чжи жалел, что вечно в последнее время ввязывался в споры с друзьями из-за каких-то нестоящих вещей: сначала поругался с Дэцзу, теперь ещё это — но спящий Ин Ян не казался раздосадованным.

А вот Чэнь Линь, кажется, всё-таки ушёл. Он и вчера уже собирался домой, но Ван Цань сказал, что уйти трезвым — значит оскорбить хозяина, ещё в Шицзин так пелось, а Второй брат заверил, что нет нужды расходиться так рано. Жаль, что с Чэнь Линем так и не удалось поговорить. Цао Чжи только поднял тост за него и сказал, как восхищается его стихами, и что он без сомнения, один из величайших поэтов в Поднебесной, и Чэнь Линь сказал, грустно улыбнувшись: «Молодой господин Цао слишком добр». Его вчерашние стихи на тему, предложенную Вторым братом, были хороши, хотя у него случались и лучше — о войне. Просто вчера они не хотели писать о войне.

Но Чэнь Линь, конечно, не мог забыть, что совсем недавно служил секретарём Юань Шао да ещё и сочинил для господина воззвание, где клеймил отца мятежником; не мог забыть, как его швырнули, связанного, в лагерную пыль, пусть даже отец приказал немедленно его развязать, а потом хвалил его таланты и взял на службу («Он так красиво описал мои преступления, что я зачитался», — сказал потом отец советнику Го), и Второй брат всегда был с ним приветлив.

Второго брата в зале тоже не было: должно быть, под утро всё-таки ушёл к жене. Это было неподобающе для хозяина приёма, но простительно для молодого супруга, и гости возражать не стали бы. Все радовались свадьбе Второго брата и Чжэнь Фу, один только Кун Жун прислал отцу ехидное письмо: мол, гун Цао взял Ечэн для того лишь, чтобы женить сына. В общем, письмо и так было достаточно мерзкое, не подумаешь, что потомок учителя Куна и ревнитель древних ритуалов способен на такое, но сановник Кун ещё зачем-то сравнил Чжэнь Фу с развратной Да-цзи, что уж вовсе никакого смысла не имело. Цао Чжи восхищался тем, как храбро Чжэнь Фу говорила о своей любви — Второму брату всё-таки повезло с женой, пусть он и забрал её из вражеского дома.

Цао Чжи ещё раз оглядел зал — не хотелось отпускать вчерашний день, улыбнулся и вышел в рассвет.

Самые долгие дни пока не настали, но всё равно уже светало рано. Цветы с варварского запада, которые Второй брат называл миде, ещё сильнее, чем вечером, источали пряный аромат. Роса не успела высохнуть, и их листья сияли, как изумруд.

Второй брат упражнялся в саду с мечом, двигаясь стремительно, но так бесшумно, что Цао Чжи не сразу его заметил. На нём был простой синий халат, какой пехотинцы надевали на тренировку (хотя накануне брат был одет роскошно: отец, пожалуй, мог бы и наказать за такое, если бы увидел).

Второй брат и раньше ловко управлялся с мечом и метко бил из лука что пеший, что конный, но его сегодняшнее мастерство многократно превосходило все прежние умения. Его ноги почти не касались влажной земли, а клинок служил продолжением руки, которая будто не ощущала веса железа; но лицо было недвижно и бледно.

Цао Чжи хотел его окликнуть, но промолчал и остался стоять у перил: жаль было прервать смертоносный и завораживающий танец, но тут Второй брат остановился сам — то ли услышал, что больше не один, то ли как раз в этот миг закончил тренировку, Цао Чжи так и не сумел понять. Быстро развернувшись на носках, Второй брат отвёл руку с мечом далеко в сторону и замер. Ещё через мгновение заулыбался.

— Цзыцзянь? В такой час — и уже на ногах? Я уж подумал, война началась, а меня не известили.

— Не шути так, — нахмурился Цао Чжи.

— И впрямь, что я говорю, — Второй брат наклонился за ножнами, которые лежали среди пышных зарослей миде, — война и не прекращается. Но ты, кажется, ещё слишком юн, чтобы при свете свечи бродить ночами. Или всё не можешь проститься с ароматом?

Цао Чжи сбежал с крыльца и сел на корточки рядом с кустом. Нежные веточки, покачиваясь под лёгким ветром, почти касались его щеки. Благоуханный миде пах счастьем.

— Ты был прав, — сказал Цао Чжи, — они прекрасны. Варварские растения проделали путь в десять тысяч ли, чтобы пустить корни в почве столицы. Они правда из Да Цинь?

— Так мне сказали.

— Лишь бы отец не разгневался, когда придёт в сад. Знаешь, он теперь совсем не выносит сильные запахи.

Отец даже во время обрядов едва мог терпеть аромат благовоний, а в быту воскурять их запретил вовсе. Прошлой зимой он чуть не зарубил нового слугу: тот не знал о приступах головной боли у господина, и, желая угодить ему, поставил на стол в походном шатре курильницу: мол, в лагере смердит.

— Отец не приходит в мой сад, — сказал Второй брат сухо, вбрасывая меч в ножны.

Цао Чжи вздохнул:

— Жалко, что не сможем показать ему. Но ведь в Ечэне будет много садов. Отец ведь говорил, что велит разбить сады…

— И насадит там одни софоры, — сказал Второй брат с детской обидой.

Они много обсуждали это по дороге в столицу: бывшая столица Юань Шао разрослась буйно, но без всякого толкового плана, а отец думал о городе, спроектированном по образцу Лояна времён его расцвета. Только это, конечно, дело не на один год и даже, может, не на десять… Семь ли с востока на запад и пять ли с севера на юг, семь ворот. Отец хотел возвести единый главный дворец и несколько высоких террас возле, выкопать пруды для тренировки моряков.

Но почему-то сады они обсуждали больше всего — особенно вечером того дня, когда увидели кровавый ручей. Тогда Цао Чжи впервые услышал от Второго брата про разные диковинные цветы и изумился, как мало знает про брата. Из-за войны они теперь так редко виделись.

Когда-то давно они дружили, только это было в тот горький год, когда отец потерпел поражение в Ваньчэне, а Старший брат погиб. Второй брат выжил и вернулся домой, но кашлял всю следующую зиму. Дома об этом времени не любили вспоминать, и Цао Чжи до сих пор было совестно, что у него-то никаких плохих воспоминаний не осталось: он был слишком мал, чтобы понять, что творилось с отцовским войском, а Старшего брата, рождённого от другой женщины, не знал вовсе и оплакивал не вполне искренне, только потому, что матушка велела. Зато он ужасно радовался, что Второй брат теперь сидел дома и много возился с ним, то есть учил стрелять из лука, разрешал читать всё, что попадалось под руку в его комнате, и рассказывал по ночам истории про оживших мертвецов-кровососов.

Цао Чжи и не заметил, что вырос за долгие месяцы разлуки, пока матушка ему не сказала; теперь Второй брат, который был на пять лет старше, заметно уступал ему в росте, и, хотя он даже как-то беззаботно пошутил по этому поводу, Цао Чжи всё время было неловко стоять с ним рядом. Он и теперь вставать не стал, а сел прямо на землю рядом с миде, сказал задумчиво:
— Может, у нас будет когда-нибудь павильон для заморских растений, как был у государя У-ди.

— Государь У-ди добывал их в походах. Я думал, ты не любишь войну.

— Но ты же купил миде у торговца.

— Купил, — усмехнулся Второй брат, — но, если подумать, поход на Да Цинь обошёлся бы мне дешевле. — Он указал мечом на куст: — Нарви, если хочешь, я позволяю. Засушишь и подаришь своим красавицам.

— Каким красавицам? — спросил Цао Чжи растерянно.

— Откуда мне знать? — Второй брат, наклонившись к самому его плечу, продолжил насмешливым шёпотом: — Тем, о которых ты вчера писал в стихах. Мешочки с ароматными травами в пенных складках юбок... Только не говори, что ты собирался дарить благовония нашей сестрёнке. Как насчёт музыкантши — той, с родинкой? Ты ей приглянулся.

Цао Чжи отпрянул, потирая пылающее ухо. Вспомнил вдруг барышню Люй: белое платье, синие лепестки, строгие брови. Он наговорил ей столько глупостей, что до сих пор было стыдно.
— Полно меня дразнить. Просто ты всё ещё дуешься на меня из-за вчерашнего.

— С чего бы вдруг?

— Ты обиделся, что я не подражал твоей оде, как другие. Прости. Я знаю, что ты хозяин и ты дал тему, но я же от неё не отклонился. Разве не писал я о миде? Мне нравятся стихи с общей темой, просто я не люблю совсем уж повторяться. А Ван Цань всё равно лучше меня напишет о благотворном влиянии инь и ян.

— Тебе нет нужды подражать моим одам. Ты мой брат.

Помедлив, Цао Чжи сказал:

— Я знаю, что ты имел в виду, когда придумывал тему. Поэты и учёные собрались из разных земель, чтобы прижиться в столице. Они ищут твоего покровительства.

— Покровительства нашего отца, ты хочешь сказать. Всё, что я имею, — и этот сад — получено щедротами нашего отца.

— Знаешь, так тебе не испытать их верность. Все они — первейшие таланты нашего времени. Они напишут тебе оду на какую захочешь тему — и это будет прекрасная ода. Они уподобят тебя Чжоу-гуну — и это прозвучит искренне, потому что это будут превосходные стихи.

— Цветы так благоухали прошлым вечером, что мне взбрела в голову блажь писать о цветах, только и всего.

— А молодой господин Сыма?

— Вернулся на родину после победы, ты же знаешь.

— Что он написал бы?

— Сыма Чжунда, — ответил Второй брат, кривя рот, — никогда не станет писать на заданную тему. Впрочем, в поэзии он не силён.

Он сдёрнул с перил вчерашний парчовый халат и накинул поверх тренировочного.

Цао Чжи пропел тихо:

— Такой уж сегодня
хороший праздничный пир,
Что радость-веселье
словами не передать.

Второй брат молча затянул пояс и зачем-то снова взял в руки меч.

— Слушай, — сказал Цао Чжи. — Я видел, что было в Гуаньду... Я знаю, что это время вместе продлится недолго. Может, не продлится и до осени. Но то, что ты любишь цветы, — не ложь, а мне правда хочется писать о луне. Мы могли бы просто радоваться.

— И всё же ты ещё дитя, Цзыцзянь. Но и ты — с твоей-то памятью! — ты ведь знаешь, как поётся дальше:

У каждого в сердце
желанье только одно:
Ту тайную думу
никто не выскажет вслух,

Что жизнь человека —
постоя единый век
И сгинет внезапно,
как ветром взметенная пыль,

Так лучше, мол, сразу
хлестнуть посильней скакуна...[5]

А Чэнь Линь всё-таки ушёл.

— А я забыл его позвать на состязание, — огорчился Цао Чжи. — И Дэцзу занят на службе. Ладно, ещё напишу им.

— С тобою состязаться без толку, — усмехнулся Второй брат. — Если я дам тебе тему и велю сложить стихи за десять шагов — сложишь?

— Наверное. Только мне лень вставать, давай я здесь посижу? Можно просто так до десяти сосчитать.

Второй брат стремительно выхватил меч и приставил к груди Цао Чжи, и тот зажмурился: отблески солнца, отразившись от лезвия, почти ослепили его.

— А за семь шагов? — спросил Второй брат. — Если ставки будут выше.

— Да, — рассмеялся Цао Чжи. — Ты говоришь сейчас, как Дэцзу про свои глупые игральные кости, а тему-то и не дал. Убери, ярко же...

Он открыл глаза как раз в тот миг, когда меч сверкнул у него над головой, и даже не понял сначала, что произошло: брат по-прежнему двигался слишком быстро, а миде осыпался до странности медленно — сине-фиолетовые цветы, узкие, почти как иголочки, тугие листья. Он осторожно стряхнул их с одежды себе в ладони.

— Что ты сделал? — сказал Цао Чжи потрясённо. — Зачем? Это из-за отца?

— Куст цветёт ещё с начала весны, — ответил Второй брат устало. — Это против естества. Засуши, если хочешь, на память.

— Но миде же твой, — сказал Цао Чжи робко. Он встал и оглянулся на куст: тот хоть и был теперь наполовину обезглавлен, умирающим не казался.— Не хочешь отдать невестке?

— Она терпеть не может этот запах. Говорит, такое только на кухне в баранину класть. Фу-эр... — он осёкся и обернулся на крик. По ступенькам, отчаянно размахивая руками, бежал слуга — незнакомый, не из вчерашних, и повторял горестно: «Второй молодой господин!»

— Цзыцзянь, проводи гостей, — велел Второй брат сухо. — Поклонись им за меня.

У него было странное выражение лица — будто он не только уже понимал, что грядёт беда, но даже не удивлялся ей.

— Ты куда? — крикнул Цао Чжи ему в спину, хотя знал, что брат не ответит. — Ты скоро вернёшься?

Но ни Второго брата, ни слуги уже не было, он один стоял в маленьком саду у осыпавшегося куста, с полными горстями варварских цветов, ещё свежих и влажных. Он и не знал, как их сушат, — не выставлять же просто так на солнце, которое испепелит их.

***
Ночью Люй Цзи ни на миг не сомкнула глаз, а рассвет встретила на крыше и потому сумела изловить чудовище. Конечно, она не намеревалась на него охотиться: просто полезла на крышу за воздушным змеем Чао-эра и невольно залюбовалась, глядя, как над лесистым холмом позади деревушки небеса расцветали новыми красками, одна нежнее другой.

Накануне дети разбуянились, как всегда случалось после приезда советника Го, а сестра даже и не думала приструнить их; она сидела, завернувшись в шаль, на крыльце и умилённо слушала скрип качелей, так что Люй Цзи пришлось справляться одной. Ну, не совсем одной — советник Го считал, что помогает, но вреда от него было больше, чем пользы. По крайней мере, устраивать на ночь глядя соревнование, кто дальше закинет камень в речку, определённо не стоило. Сяо Фэн расстроился, что проиграл, и от обиды закинул на крышу любимого змея Чао-эра, Чао-эр зарыдал, а потом полез в драку. Советник Го разнял их, схватив за шкирку, как щенят, и приподняв в воздух, но от натуги раскашлялся. Потом Суслик Цзюнь попытался стащить Сюньюэ с качелей, но та ловко отпрыгнула в сторону, и Суслик получил качелями по лбу. Он, правда, считал себя взрослым мужчиной и рыдать не стал, зато при виде крови разревелась Сюньюэ.

Люй Цзи спешно велела Ли Е увести её в дом, пока с девочкою не случился припадок, как в прошлую луну, когда сестра порезалась на кухне. Сама же, отловив Суслика Цзюня, села на крыльцо и стала промывать ему ссадину.

— Вот разбойник! — шипела она сквозь зубы. — Череп себе хочешь проломить?

— Не, у меня крепкий, — беззаботно отвечал Суслик и выворачивался у неё из рук, продолжая истекать кровью.

Люй Цзи хотела позвать на помощь сестру, но та в доме была занята столь же безнадёжным предприятием — заставляла советника Го принять лекарства.

— Стой смирно! Будешь кувыркаться, я тебя прямо здесь на коленях разложу и выпорю.

— А я у сестрицы не помещусь на коленях, — сказал находчивый Суслик.

— Да у тебя только щёк много, — фыркнула Люй Цзи, и, подумав, отвесила ему оплеуху. Суслик ойкнул и слегка притих.

Сянь-Сянь, которая бегала за мотыльками у ограды, вдруг тоненько заверещала и опрометью бросилась назад во двор — глаза были распахнуты в ужасе, тонкие ленты бились у пояса.

— Там чудовище! Чудовище! — Сянь-Сянь налетела на Люй Цзи с Сусликом, обхватила руками обоих и сжала так крепко, что Люй Цзи обрадовалась: теперь зловредный мальчишка уже никуда не денется.

На крики девочки вернулся Ли Е и сказал:

— Да это заяц в кустах, дурочка.

— Оно огромное! — Сянь-Сянь разжала руки и развела их в стороны, даже на цыпочки поднялась от старания. Тут-то её и подхватил советник Го — он, видно всё-таки выпил лекарство и перестал кашлять, а потому двигался незаметно — и вскинул на плечо.

— Фэнсяо! — закричала сестра. — Кому сказала!.. Ты опять за своё?

— Чудовища сюда не придут, — сказал советник Го, лукаво усмехаясь. — Только те звери, что приносят удачу. Это Шанлютянь, земли лучших полей.

Старую песенку про Шанлютянь Люй Цзи слышала много раз, и Чжэнь Фу— вот странное совпадение! — её очень любила; там говорилось про мальчика-сиротку, который мечтает уйти в благие края, где нет ни зимы, ни голода, но она никогда бы не подумала, что советник Го вспомнит про такое.

— Или ты не веришь старшему братцу Фэнсяо? — он ласково постучал указательным пальцем по носу Сянь-Сянь, и та захихикала.

Зато к ночи, когда дети уже были наконец в постели, Сюньюэ вдруг начала твердить, что видела в лесу за домом своего отца, и Люй Цзи с трудом удалось убедить девочку, что её отец хоть и приглядывает за ней с того света, больше уже не вернётся. В конце концов, она отвлекла Сюньюэ, пообещав соорудить ей завтра новую причёску, но сама уснуть уже не смогла и полезла на крышу, к змею и звёздам, а ранним утром, когда темень между лесными стволами стала отступать в глубь чащи, Люй Цзи и заметила чудовище. Самое обычное чудовище, каких повсюду десятки тысяч, в потрёпанном коричневом халате.

Быстро спустившись во двор, Люй Цзи на всякий случай взглянула на единственного слугу, который прибыл с Го Цзя, его возницу, — но тот по-прежнему мирно дрых на козлах, закрыв шапкой лицо, и халат у него к тому же был синий. Она проверила нож в чулке и перемахнула через низенькую ограду.

Люй Цзи не умела передвигаться по лесу правильно, как охотники или разведчики, но и чужой человек это не слишком умел. Одет он был неброско и под цвет листвы, веток не ломал и лишний раз не хрустел валежником, однако отыскать его всё равно оказалось нетрудно. Он сидел, привалившись спиной к стволу, с арбалетом на коленях. Появление Люй Цзи почему-то его не удивило, хотя слегка расстроило.

— Барышня, — сказал он уныло, отложив арбалет и кланяясь, — вы не пугайтесь.

— Ты из людей советника?

— Барышня, вы только не говорите советнику Го, а то он с меня шкуру спустит. Я человек городской, а к лесу не привык.

— Ты следил за мной вчера? На том берегу?

— Да я ж тут первый день, потому что старик Линь болеет. И я не хожу на тот берег. Мне велено только деревню охранять.

Костлявый, сутулый и по-стариковски мрачный, несмотря на то, что ему и трёх десятков лет ещё не было, шпион и впрямь был вылитый отец Сюньюэ, и даже слегка косящие глаза были такие же, как у девочки. Люй Цзи, может, и сама обманулась бы, если бы не видела собственными глазами, как того разрубили пополам в первый же день осады Сяпи. Она продолжила допрос:

— Много вас тут?

— В этом лесу я один. Если что, я сигнальную ракету выпущу.

— А на другом берегу?

— Не знаю, барышня.

— Не смей больше приближаться к усадьбе, болван. Детей пугаешь.

— Да разве я причиню им вред? Моему сынишке скоро шесть.

— Я говорю, что ты должен быть невидим, скотина тупоголовая. Если ты голодный, я могу каши принести после завтрака.

Он в ужасе замахал руками:

— Нет, барышня, не трудитесь! Вы всё верно сказали, считайте, что вы меня не видели вовсе.

— Ложь, — бормотала она сквозь зубы, размашисто шагая обратно к дому, — всё ложь.

Советник Го, верно, не хотел им зла; и зачем он там возился с детьми — искупал ли грех или попросту к ним привязался, — он искренне радовался, когда возвращался в деревню. Но неужели он навсегда сможет скрыть правду? Пройдёт ещё года три, и Ли Е, который так торопится повзрослеть, станет почти что юношей. Он и теперь едва ли безоговорочно верит в сказки про мирные селения. И Суслик не всегда будет расти только в области щёк, и Сюньюэ...

Они все пока ещё спали. У себя в комнате Люй Цзи умылась, заново уложила волосы двумя мягкими петлями по бокам головы — на самом деле и себя, и Сюньюэ она только так и умела причёсывать, если не помогала сестра — но вместо того, чтобы идти готовить кашу, она стала просто ходить по двору. Как оказалось, вовремя.

Го Цзя, мрачный, с плотно сжатыми губами, сбежал по ступеням, даже не заметив Люй Цзи.

— Советник! — позвала Люй Цзи негромко, и он обернулся через плечо.

Прежде она не видела у него такого пронзительного взгляда, но заговорил он с обычной любезной насмешливостью:

— Что угодно барышне?

— Коня, а лучше двух, и новые сапоги на зиму, — буркнула Люй Цзи. — Красное платье и три корзины лотосовых пирожных, но вы, видно, не об этом.

— Жаль, но мне некогда шутить.

— На нас напали?

— «На нас»?

— Мы с сестрою и дети живём на землях гуна Цао. Лучше уж ваш господин, чем мародёры или северные варвары.

Он коротко усмехнулся:

— Барышня Люй мудрее многих людей, что втрое старше её годами. Нет, это не война. Но это дело требует моего немедленного присутствия в столице. Прощайте, барышня Люй. Кланяйтесь от меня сестре Хунчан.

— Вы что же, не простились с сестрицей? — спросила Люй Цзи, но советник Го, в последний раз мельком глянув на усадебку, поспешил к повозке.

А сестра, наверное, теперь лежала в постели с закрытыми глазами, воображая, что всё ещё слышит его дыхание, сочиняла бессмысленную мечту, чтобы не мешать глупой мечте советника.
Бросившись в дом, Люй Цзи сняла с полки свиток Четвёртого молодого господина, накануне бережно припрятанный ею меж других книг, и решительно развернула. Он был пуст — ни единого знака, ни чёрточки.

— И этот лжец, — прошептала Люй Цзи, хотя прекрасно помнила, что Цао Чжи ни слова не сказал ей про свиток и уж конечно, никогда не обещал ей, что там окажется хоть какой-то текст. — Подлец. Как их советники. Как вся их семейка. Отродья евнухов!..

4
— А что ты делаешь? — сестрёнка, подхватив подушку, молниеносно пересела, так что Цао Чжи успел только рукавом загородить разложенные на подставке дощечки.

— Пишу письмо.

— Плодотворно, — фыркнула сестрёнка, успевшая, видно, разглядеть, что на табличках только и начертано было, что дата и «Чжи говорит», хотя он сидел над письмом с самого обеда. — Ты опять пишешь Ян Сю? Но Ян Сю уже вернулся в столицу. Сходи просто так с ним поговорить. К чему сочинять глупые письма!

Поговорить? Он не знал, что нужно говорить другу, который только что попытался убить человека. Не вражеского солдата, не мятежника, не грабителя, что напал на повозку, — юношу из древнего чиновничьего рода, с которым мог бы однажды вместе служить во славу государства. Даже если Сыма И не получил бы помилование, приговор не равен убийству, и всё равно не Ян Дэцзу было вершить его. И неужто мало было места при новом отцовском дворе для разнообразных талантов? «А ведь ещё несколько дней назад мы обсуждали с Дэцзу "Ли Сао", мы говорили о скорби Цюй Юаня...» — он в смятении отбросил кисть, запачкав стол, и прикрикнул на сестру:

— А ты почему не занимаешься? Смотри у меня, не отпущу, пока всё не перепишешь.

— Четвёртый братец, — протянула сестрёнка, делая жалобные глаза, — у меня пальцы так болят!.. А почерк у меня всё равно лучше не станет.

— А вышивать у тебя пальцы не болят?

— Нужно закончить отцу подарок.

Цао Чжи посмотрел на вышивку, расстеленную у неё на коленях, и уточнил с сомнением:

— Ты вышиваешь отцу корову?

— Четвёртый брат!

— Э-э, кабана?

— Это конь! — сестрёнка в гневе так хлопнула ладонью по столу.

— Лучше скажи отцу, что это дракон. Их, по крайней мере, мало кто видел.

Сестрёнка вдруг судорожно всхлипнула и, обвив его шею обеими руками, жалобно уткнулась носом в плечо:

— Я боюсь не успе-еть... Вы отправитесь в поход на север, а я не успею.

— Не успеешь, значит, подаришь потом. Прекрати реветь. Ты так несчастье накличешь.

— Я попрошу отца, чтобы взял меня с собой в северный поход.

— Ещё чего.

— Мечом я владею уж не хуже, чем ты.

— Тебя обучали просто на всякий случай — время смутное. Это не означает, что тебе непременно нужно скитаться с армией. Ты уже почти вошла в брачный возраст...

— Я не выйду замуж, — заверила она поспешно. — Лучше останусь с родителями и буду им прислуживать.

— Что за глупости! Вон Старшая сестрица...

— Ой, ты не знаешь. Пока вы были в армии, она каждый день ходила к матушке, плакала и рассказывала, как братец Мао гуляет по узким улочкам, и в гневе все чашки у нас перебила. А ещё однажды она его застала с целой труппой танцовщиц!

— Кто тебе посмел такое рассказать?

— Я ж тебе говорю, сестрица сама приходила. Пока Второй братец был в столице, он знал, как приструнить брата Мао, но потом Второй братец сбежал к вам в армию, и они опять совсем разругались.

Цао Чжи вздохнул. Хотя брак Старшей сестрицы с Сяхоу Мао устроил Второй брат, женились они если и не по великой любви, то уж, во всяком случае, по обоюдному согласию. Однако брат Мао всегда был любитель подкормить шелковичных червей, и посуду они били уже давно. Судьба Второй невестки была такой странной, что он едва ли смел назвать её образцом счастливой жены, и даже матушка... Он и забыл уже те времена, когда матушка была наложницей, а сестрёнка и помнить не могла, но, если госпожа Дин не бросила бы отца после гибели Старшего брата, матушка никогда не стала бы главной супругой.

Он сунул ладонь в рукав, испугавшись вдруг, что миде просыпался (с того дня он так и прятал цветы и листья-иголочки в рукаве, обернув кусочком ткани).

— Сошьёшь мне мешочек для благовоний? — сказал он. — Такой, чтобы на поясе носить.

Цао Чжи опасался, что сестрёнка станет расспрашивать, но она только обрадовалась:

— Конечно! Я как раз боялась, что у меня нет подарка для Четвёртого братца. Я тебе его ещё разошью узорами.

— Только коней лучше не вышивай.

— Вот вредный! Ладно, цветы вышью — пятицветным шёлком, чтобы беды отвести.

Сестрёнка, повиснув на нём по-мартышечьи, стала раскачиваться взад-вперёд, потом зашептала в ухо так, что он невольно рассмеялся от щекотки:

— Расскажи что-нибудь. Про Гуаньду! Расскажи про его величество...

— Да его величество последний год жил в нашем доме в столице — ты с ним говорила больше, чем я. Я только сопровождал его пару раз... Я не знаю, что говорить.

— Вы только стихи пишете, а рассказывать ничего не хотите. Второй братец тоже никогда ничего не говорит. Тебе страшно было на войне?

— Мне страшно ошибиться, — сказал Цао Чжи честно. Подобрав кисть, он легонько постучал рукояткой по столу. — Я так хорошо понимаю все построения в книгах, но боюсь ошибиться, когда вижу армию в поле. И провизия. Ты знаешь, мы победили Юань Шао только потому, что сожгли склад с его провизией, и я не знаю, не случится ли завтра с нами того же. И мне приходилось ставить отцовскую печать на приказы, когда его не было в лагере, а я всё время боялся, что не понял сути приказа.

Сестрёнка сказала успокоительно:

— Может, теперь Второй братец будет возиться с печатью. Он же любит всякие бумаги. Да он даже к одам пишет предисловия! Если я всё-таки решу выйти замуж, — прибавила она внезапно с угрозой в голосе, — сложишь мне стихи на свадьбу.

— Угу.

— Обещай!

— Обещаю, — он торжественно вскинул руку.

— А то Второй братец понапишет, — пробурчала сестрёнка, — с предисловием. — И тут же грустно прибавила: — А что, он до сих пор так и стоит на коленях? Жалко его... Я схожу попрошу батюшку...

— Не ходи никуда, ты только хуже сделаешь. К тому же отец говорит с советником Го — тебя не пропустят.

***
Даже после ухода отца Цао Пи не сразу осмелился поднять голову и тем более встать с колен. Должный срок времени, которое нужно провести, уткнувшись лбом в пол, зависел, разумеется, от тяжести проступка, однако он не решился бы самовольно определить, насколько отец разгневан его отъездом. Никакого наказания он сегодня не получил — но не получил и позволения подняться. У отца была к тому же привычка, уже покинув комнату или полевой шатёр, потом неожиданно возвращаться.

Наконец Цао Пи подумал, что дольше медлить уже глупо, иначе он превратится из почтительного сына в посмешище для всего дворца, и, пошатываясь, встал. Несколько часов на коленях — пустяк для тренированного мечника, но сегодня он едва держался на ногах. Пальцы дрожали, рот пересох. Он не мог позволить себе выйти, пока не избавится от этой дрожи и не начнёт снова владеть лицом. За дверями слишком много глаз. К счастью, хотя бы отцовский кабинет был пуст. Отец приходил один и, может быть, даже нарочно приказал советникам или слугам не сопровождать его — уже это должно было почитать великой милостью.

Несколько лет Цао Пи учился управлять собой и гордился тем, что может примерить любую подобающую случаю маску не хуже старых царедворцев. Но всё, что случилось за последний год: мятеж старой ханьской клики в столице, катастрофа во время ритуала и полученная им тяжкая рана, яростная свобода странствий и победа отца в Гуаньду, неколебимое милосердие его величества и гордыня Сыма И — перевернуло его судьбу. Но, может, он и совладал бы со всем этим, если бы не узнал правду о гибели Старшего брата, правду, которой он так жаждал когда-то. Он подумал: и слова смертного приговора не легли бы таким страшным грузом на душу. Умирать, в конце концов, ему уже случалось.

Охранники у входа были неподвижны, как изваяния, зато Яо Сун в нетерпении ходил взад-вперёд и с хрустом выкручивал себе пальцы. Едва завидев господина, бросился к нему, и Цао Пи успокаивающе махнул рукой.

— Вторая молодая госпожа тревожится, — сказал Яо Сун проникновенно. — Несколько раз уже присылала людей справляться о вас.

— Фу-эр? — Нет, должно быть, ничего удивительного в том, что жена беспокоится о муже, но он не успел привыкнуть к её заботе. Странно было называть её «госпожа супруга» — он всегда обращался к ней по имени. Впрочем, и она всегда звала его Цзыхуань. — Ладно. Пошли домой.

Идя по галерее, Цао Пи заложил одну руку за спину, спрятав в пышном рукаве, другой стиснул пояс.

Меч сейчас утешил бы, но устраивать тренировку слишком рискованно. Во дворце и так все судачили о его внезапном отъезде. Из любопытства наблюдать станут даже те, кто не следил прежде. Да и вообще по приезду в столицу упражняться с мечом становилось всё труднее, пусть и без наставника. Не угадаешь, кто опаснее: шпионы советника Го или та глупая служанка, которая слишком усердно мыла полы в его покоях (он не наказал её за опрокинутое ведро, и теперь ей хватало наглости мнить, что однажды она станет прислуживать ему на ложе — а впрочем, она могла бы в будущем пригодиться, ему тоже нужна лишняя пара глаз).

Поменять школу меча и учителя — не преступление, но меч Ванов могли узнать. Любой из офицеров или отцовских гвардейцев, даже какой-нибудь чрезмерно догадливый или слишком много скитавшийся с войском чиновник. Счастье ещё, что Третий брат так привык к походным шатрам, что тяготился ночевать под крышей особняка — он приехал лишь ненадолго поздравить Цао Пи со свадьбой и тут же вернулся обратно в свой любимый военный лагерь. Третий брат неминуемо начал бы задавать вопросы, если бы вдруг увидел его не в красном одеянии жениха, а с мечом в руках. А Четвёртый брат, при всей наблюдательности, не увлекался так боевыми искусствами; если лук он ещё любил, то к мечу был вовсе безразличен — мог, конечно, выстоять какое-то время на поле боя, да и только. Однако и Четвёртому брату не стоило так опрометчиво попадаться на глаза. Да что там, даже Яо Суну, который рос вместе с ним и без колебаний отдал бы за него жизнь, Цао Пи опасался теперь доверять.

В армейском лагере, конечно, уединения тоже было не много, но всё же рядом леса и ущелья. Часовые редко задавали вопросы сыну главнокомандующего, даже если тот в одиночку выезжал за ворота; если бы вдруг задали, он солгал бы про разведку. А Ван Юэ привык к скитаниям и умел прятаться, как дикий зверь.

В последний раз они виделись, когда Цао Пи возвращался из округа Вэнь. До столицы оставались сутки пути, и встречаться здесь, пусть даже ночью, было уже слишком опрометчиво, он ждал слежки: отцу сразу же доложили, как он бросился в округ Вэнь спасти семью Сыма, не дожидаясь позволения, — но Цао Пи не сумел приказать Ван Юэ уйти. Он страшился присутствия мечника и страшился себя, потому что каким-то чутьём заранее угадал его приход. Ван Юэ словно соткался из дорожной пыли или вылез из канавы — полусгнивший, но алчущий крови мертвец. Его кривые зубы скалились, как у черепов, что тысячами усеивали Срединную равнину, грязная, неумело штопанная кофта бугрилась, точно шрамами, кривыми стежками. И это — лучший боец Поднебесной; что ж, теперешняя Поднебесная только таких и заслуживала. В эпоху князей, что делят мир между собой, для вольных мечников не осталось места, говорил Ван Юэ, но Ван Юэ просто не знал тех князей. Кто из них был лучше его? Бешеный пёс, который перегрыз горло двум хозяевам и сдох в петле, как и подобает бешеным псам, или сладкоречивый змей, дядюшка императора, живший чужими милостями и причитаниями добивавшийся власти? Всех их равно породило одно смутное время.

Бились долго, почти до рассвета. В первых двух поединках Цао Пи уступил из-за глупых промахов — мысли его всё ещё были о другом, а отчаяние, что бы ни говорил Ван Юэ, не всегда делало клинок сильнее, или попросту есть разные виды отчаяния.

Но потом что-то переменилось: дыхание выровнялось, страх отступил, а ярость сделалась прозрачна, как лёд, и когда Ван Юэ всё же приставил меч к его горлу, Цао Пи только рассмеялся и сказал:

— Спасибо за урок, наставник.

Ван Юэ отпустил его и осклабился тоже. Глядя на его рябое лицо, всё в мелких оспинках и каплях пота, с рыжим пятном у глаза, Цао Пи подумал: «Теперь я мог бы убить его, если нужно. Это всё ещё трудно, но теперь возможно. Только пока не время».

— Мне пора, — сказал он вслух. — Почти утро.

— Как будет угодно молодому господину, — ответил Ван Юэ глумливо, но его глаза были полны тоски. Мечник плохо умел язвить, ещё хуже — притворяться.

— Не ходи в столицу. Один раз тебе повезло, но второй может не повезти. Просто жди. Я подам знак.

— Не тревожься. Псы Цао Цао не учуют меня.

Цао Пи осторожно утёр лицо, надеясь, что успеет сменить платье и переодеться так, чтобы не попасться никому на глаза. Не учуют? Этот запах Ван Юэ, неприкаянного гуя, порождённого войной, — смрад пепелища, едкого пота и запёкшейся крови — был слишком привязчив. Проникая через железо и ткань, он пропитывал плоть и кости. Отец догадался бы без труда. Отец сам слишком хорошо помнил этот запах со дня гибели Люй Бошэ.

— Долго ли ждать? — глухо спросил Ван Юэ за спиной.

— Нет. Я не могу назвать точный срок, но отец скоро выступит в новый поход. Братья Юань ещё живы.

Ван Юэ стиснул ему плечо костлявыми жёсткими пальцами, как тогда, во время весеннего ритуала, но Цао Пи даже не вздрогнул и не стал оборачиваться. Они всегда расставались не прощаясь.

Что значило это странное пожатие? Ван Юэ нуждался в ученике не меньше, чем Цао Пи — в наставнике, и, пожалуй, отнюдь не только из мести и не из сладостного желания управлять сыном заклятого врага. Он говорил, что не хочет унести в могилу свою технику боя, но не означало ли это, что он просто страшится умереть в одиночестве? Иногда, отразив особенно сложный удар и встретившись глазами с одобрительным, почти ласковым взглядом Ван Юэ, Цао Пи думал, не мерещится ли мечнику на его месте совсем другой человек — любимый младший брат, сложивший голову во время мятежа, или сын, каким он мог бы стать в юности, если бы солдат из армии Цао не зарубил его ещё младенцем.

Глупая слабость, думал Цао Пи, пока шёл по темнеющему двору. Лучше предавать, чем быть преданным — отец научил его этому, не наставник Ван; и в столице он был второй сын гуна Цао, а не наследник меча Ванов. Меч — только средство, нельзя позволять ему овладеть всем твоим существом и превратить в одержимого безумного калеку, как, говорят, делает людей одержимыми порошок Пяти минералов.

Просто иногда отчаяние переполняет душу до краёв, как вода — чашу в часах. Когда места больше нет, чаша опрокидывается, расплёскивая воду. Меч помогал выплеснуть отчаяние, но есть и другие способы. К тому же Цао Пи умел терпеть.

Он с наслаждением сбросил у порога туфли и сказал Яо Суну:

— Проследи, чтобы нас не тревожили.

В покоях никого не было, кроме Фу-эр, — слава небесам, жена ненавидела служанок.

Из-под задёрнутого наполовину полога он только смутно мог различить гибкий силуэт и полураспущенные волосы. Фу-эр сидела на постели с цинем на коленях и пела негромко:

Об утренней условились мы встрече,
Но вот и запад меркнет, скоро вечер.

Вкус тонких яств мне делается пресен,
Вино горчит, и струнам не до песен.

Завидев птичий клин над головою,
Шлю весточку: «Приди и будь со мною!» [6]

Так странно было слышать собственные строки из чужих уст; он к тому же почти позабыл эту песенку, что сочинил для забавы на старинную цихускую мелодию.

— Ты ещё помнишь эту безделку?

— Ты писал, что ждёшь возлюбленную, но на самом деле это женщины всегда ждут.

— Яо Сун сказал, ты волновалась, — сказал Цао Пи примирительно.

— Разве? Это твой слуга сходил с ума, а мне волноваться не о чем. Просто твой обед превратился в ужин. В худшем случае я бы принесла ужин тебе в темницу.

Скинув тяжёлый верхний халат, он упал на постель. Он упирался теперь макушкой в резную древесину циня, а щекой прижимался к нагому колену Фу-эр, смотрел на её скрещенные ноги. Тонкие до полупрозрачности щиколотки, узкие ступни и очень длинные пальцы. Белая кожа ещё хранила жар и благоухание после омовения. Фу-эр любила горячие ванны, даже в летнюю жару, засыпала среди клубов душистого пара и стремительно вспыхивала от ярости, если прислуга, растерявшись, пыталась её будить.

Полог был тонок, как крыло мотылька, но надёжно отгораживал их от мира.

Фу-эр беспокойно зашевелилась на постели, сказала:

— Все блюда остыли, велю сейчас же разогреть.

Это тон заботливой добродетельной супруги был ей чужд: она казалась похожей на маленькую девочку, которая старательно вызубрила цитаты из «Уложений для женщин». Может, она и впрямь беспокоилась, но горькая шутка про темницу в её устах прозвучала намного искреннее.

— Не нужно.

— Ты полдня не ел. Вино...

— Ничего не нужно, ни вина, ни чая, — Цао Пи положил руку ей на бедро, не давая подняться.

— Отец наказал тебя? — спросила Фу-эр тихо. — Он сильно гневается?

— Нет. Не слишком.

Теперь он знал: отец не гневался — отец насмехался над ним, и это было стократ хуже. «Я бы отдал тебе Сыма И, — сказал отец, — но сейчас ты не сможешь управлять им».

— Он мог бы просто выпороть тебя, — сказала Фу-эр, — или вовсе прогнать, если не хотел видеть. Зачем тратить столько времени? Вы с ним оба знаете, зачем ты сорвался в округ Вэнь. Даже я знаю. Вы с ним оба тратите время на пустяки.

— Пустяки? Всю семью Сыма казнили бы, кроме старика и малолетнего ребёнка, — и это ты называешь пустяками?

— Не из милосердия же ты поехал их спасать. Но раз ты успел — что ж, я рада... Младших мальчишек и впрямь жаль. Мне сказали, Сыма И тяжело ранен.

— Этому ты тоже рада?

— В Ечэне он посмел пытать тебя, — сказала Фу-эр злым звонким голосом.

— Только пригрозил. Лекарь говорит, рана не смертельна, но у него отказали ноги.

Фу-эр беспечно рассмеялась:

— Правда?

— Лекарь осматривал его в присутствии советника Го и Ян Сю. С иглами, разумеется. Он не чувствует ног.

— Я видела Сыма И в Ечэне — я знаю, что он такое. У него длинный язык и волчьи глаза. Он только хохотал, когда сестра Люй чуть не сломала ему руку. И потом — подумаешь, иголки!.. Если я сейчас уколю тебя шпилькой, разве не хватит тебе хватит упрямства смолчать? — Она надавила ему на плечо, заставляя повернуться на спину, и стала вытаскивать из своих пышных волос, ещё тяжёлых и влажных от воды, единственную золотую шпильку.

— Ну попробуй, — смеясь, Цао Пи закатал рукав почти до плеча.

Она была права: молчать просто. Есть ли ещё боль, которой он не изведал? Он целую ночь стоял на коленях у изуродованного тела Старшего брата и молил небеса, чтобы дозволили им поменяться местами, и видел наутро чужой, прозрачный взгляд отца, который велел ему возвращаться домой — нет, даже не ему, а только генералу, назначенному в сопровождение, ему самому отец не сказал ни слова, и он смолчал тоже, сказав только: «Сын повинуется» в ответ на безмолвный приказ, когда земля уходила у него из-под ног.

Он был на пиру, когда Четвёртый брат сложил стихи, закончив их раньше, чем другие успели взяться за кисти, потому что остальные, даже самые талантливые, сочиняли, а брат просто дышал. Цао Пи сам писал стихи с пяти лет, с десяти стал собирать чужие работы — он знал цену строкам брата, знал, что не овладеет и малой долей этой свободы, что ничего лучше в этой жизни не услышит, и задыхался от отчаяния, пока слушал.

Он пережил рассвет в Гуаньду. Что против этого телесная боль, сталь, вонзающаяся в плоть, когда в Гуаньду его сердце медленно вырезали из груди без ножа.

Дальше вспоминать было уже невозможно, иначе чаша переполнилась бы слишком быстро, и он сказал, покорно подставляя руку Фу-эр:

— Что же ты?

Золотое острие только ласково пощекотало запястье.

— Что опять так гнетёт тебя? — спросила Фу-эр еле слышно. — Ты старший сын.

— Старший, — возразил он горько, — из живых.

— Мертвецы не возвращаются. Кто так тревожит тебя? Грубый солдат, который не видит дальше наконечника своего копья, или глупенький балованный мальчик?

— Цзыцзянь талантливее всех людей, кого я знаю. — И к тому же растёт слишком быстро.

— Твой отец любит его, и что с того? Просто его очень легко любить. Меня он тоже забавляет. Но я не знаю великих песен, сложенных счастливыми людьми.

Шпилька легла в раскрытую ладонь.

— Лучше ты попробуй уколоть меня, — прошептала Фу-эр.

— Зачем? — спросил Цао Пи, растерявшись.

Но шпильку взял; это был его подарок жене, как и цинь, только цинь мастер изготовил на заказ, а шпилька с ворохом других украшений была военным трофеем (как парные светильники в виде оленя в углу комнаты, как, должно быть, и сама Фу-эр в глазах людей, не знавших правды). Матушка распределяла украшения среди отцовского гарема, а эту отдала ему и сказала: «Подаришь сам». Он не посмел возразить и просто надеялся, что Фу-эр её потеряет: она постоянно теряла вещи.

— Вот увидишь, я и глазом не моргну, — сказала Фу-эр. — В детстве я так иногда царапала руки до крови. Это не больно. Это даже утешает.

Цао Пи рывком сел и, отшвырнув шпильку куда-то в темноту, схватил Фу-эр за плечи.

— А что гнетёт тебя? Разве ты несчастна здесь?

Она потрясла головой, улыбаясь.

— Огорчилась из-за писем сановника Куна? — предположил он осторожно.

Он с удовольствием поглядел бы, как голова клеветника скатится с плеч, а ядовитый язык навсегда умолкнет, но не мог позволить себе ссориться с министром ритуалов, раз уж даже отец пока стерпел обиду молча.

— Кун Жун подразумевал лишь, что я сама избрала возлюбленного. Думаю, я могу считать это похвалой. Тем более его величество даровал нам брак — никто не посмеет нас осуждать.

В Сюйчане о них теперь чего только не болтали. Правды, конечно, никто не знал — да кто мог представить, что пленница, чужая жена, брошенная на произвол судьбы трусливым супругом, перед всеми советниками и генералами заявит, что помолвлена с Цао Пи? Он едва успел раскрыть рот, чтобы отчитать её, но она всё равно не умолкла, а его величество и отца, видно, просто позабавили её дерзость и его смятение.

В столице это не видели и, конечно, рассказывали другое: как, прежде своего отца ворвавшись с обнажённым мечом в руках во дворец Юаней, старший сын гуна Цао нашёл горько плачущую красавицу, как белые занавеси женских покоев, трепеща, липли к окровавленным доспехам, как он, потрясённый её благородной даже в горе осанкой, бросил меч и платком утирал её перепачканное лицо. Это всё была полная чушь, кроме, впрочем, платка.

Ночью после победного пира он нашёл её в прежних покоях. Отец под страхом казни запретил грабить дворец, и в комнате Чжэнь Фу всё по-прежнему было чистенькое, узорно-резное, розовое с золотым, только цветы в вазах осыпались и маленькой яростной барышни Люй во дворце больше не было. Фу-эр тихо и как-то устало плакала, вся сжавшись, у письменного стола. Он молча протянул ей платок, который она когда-то в насмешку сунула ему за пазуху на улице, и она сказала вдруг спокойно, будто он по-прежнему был юный бродячий музыкант: «А я думала, ты его уже выбросил».

Ещё в одном молва не солгала: он всегда влюблялся в печальных. (Он никогда не видел женщины прекраснее, чем её высочество императрица в час скорби, с застывшим, безупречным в своей нефритовой белизне лицом; её высочество могла ненавидеть его, но до Фу-эр только с ней он сумел поделиться своею тоской.)

— Дай мне, — сказал Цао Пи, потянувшись за инструментом. Голос пока не слушался, но пальцы хорошо помнили незамысловатый народный напев.

— То наклоняюсь орхидей нарвать ей,
То вверх тянусь за тонкой веткой лавра,

Но для кого сплетать убор цветочный,
Коль не придёт красавица и к ночи?

Ты позвала бы — шёл бы неустанно
С тобой до самой кромки океана,

Богов молил бы в дар послать любимой
Все жемчуга, что есть в морских глубинах.

Привстав, в тоске смотрю я за ограду,
Смятённый, взад-вперёд хожу по саду.

Как нестерпимо это ожиданье!
И каждый новый миг больнее ранит.

— Видишь, ты не забыл, — прошептала Фу-эр влюблённо.

— Это ты мне напомнила.

Он отодвинул инструмент в изножье постели, и Фу-эр прильнула к нему. Её пальцы коснулись его щеки, очертили подбородок и замерли наконец на горле, поверх бугристой полосы шрама, и жест был не нежный, скорее требовательный — так же и он сам часто в нетерпении прикасался к шраму, не то желая, чтобы след исчез, не то гордясь им.

— Цзыхуань, — сказала Фу-эр, — пусть ты никогда и не поймёшь этого, нет на свете участи горше, чем родиться женщиною. Мне не суждено ни вести солдат в атаку, ни писать законы, но одно в этой жизни я могу выбрать — кого мне любить, и я выбрала тебя, Цзыхуань. С нашей первой встречи я знаю, что наши души схожи. Я узнала свою тоску.

И потом, когда они лежали, переплетя руки, в изнеможении, она сказала вдруг:

— Здесь становится душно. Поедем за город.

— Когда?

— Завтра же. Я не знаю, когда война снова разлучит нас.

— Отец убьёт меня, — сказал Цао Пи скорее по привычке — он знал уже, что согласится, потому что тот беспримесный восторг, который он испытал, представив, как снова останется вдали от чужих глаз, оказался даже острее, чем наслаждение, которое приносил меч. Фу-эр это тоже знала — в этом их души, быть может, и впрямь были созвучны.

Фу-эр зашептала:

— Гун Цао не узнает. Он сегодня вечером должен был уехать в лагерь проводить смотр войска. Его, должно быть, уже нет в столице.

— Откуда ты знаешь?

— Твоя матушка сказала. Ты бы ходил к ней почаще.

Он не позволил старой боли заглушить радость и только покорно кивнул.

— Можем взять твою сестрёнку и Четвёртого брата. В любом случае, сестрёнка Цзе только и твердит, как хорошо бы прокатиться верхом за город, — как жаль, что я-то не умею сидеть в седле! И если мы будем не одни, на нас будут меньше браниться.

— Вот тогда-то меня точно убьют. Мне и так до сих пор припоминают, как я чуть не уронил сестру в пруд десять лет назад. Не говоря о том, что я недавно терял его величество.

— Его величество нашёлся, — сказала Фу-эр, смеясь, и Цао Пи засмеялся тоже. — Завтра на рассвете?

5
— Давать тебе лук — только стрелы впустую переводить. Лучше верни Второму брату.

— Да ладно, — пожала плечами сестрёнка. — На обед нам и одного зайца хватило, верно, Второй братец? А другой пусть бегает.

— Тебе-то хватило, — засмеялся Цао Чжи. — Ты одними пирожными наелась. Как ты вообще увезла с собой такую гору?

— Может, это был не заяц, — проговорил Второй брат задумчиво. Подвязав рукава и разувшись, он сталкивал на воду лёгкую лодочку, одолженную за гроши у местного рыбака. — В древности, говорят, близ Чанъани один князь подстрелил в поле зайца, но когда подъехал, нашёл лишь свою стрелу, а заяц сидел уже у соседнего куста. Потом он во второй раз выстрелил, и в третий, совсем в упор, а заяц всё растворялся в воздухе, потому что на самом деле то был не зверь, а только призрак зайца.

— А потом что? — спросила сестрёнка, явно в душе тайно сочувствовавшая неуловимому зайцу.

— А ничего, — Второй брат пожал плечами, — вернулся домой ни с чем. А ночью слуги услышали жуткие вопли в покоях, вбежали, глядят — а князь лежит уже мёртвый, и куска черепной кости нет.

— Цзыхуань, ты опять! — Чжэнь Фу, смеясь, ударила его букетом по плечу. Она стояла у самой кромки воды, не замечая, что полы лёгкого светлого платья начали уже намокать. — У тебя есть истории, где никого не загрызли?

— Ты его не слушай, Вторая невестка, — сказал Цао Чжи весело. — Он всё на ходу сочиняет. В книге написано, что князь просто нашёл в траве заячий скелетик.

— Я не говорил, что князя убил заяц-призрак. Его убил демон с чёрными иглами и пастью, как у тигра.

— Мне уже давно не шесть лет, и демоном с иглами ты меня теперь тоже не напугаешь.

— Знал бы я, что ты будешь прятаться от демонов под моим одеялом, — и тогда бы пугать не стал. Ты мне полгода потом спать не давал. Фу-эр! — Второй брат подхватил жену на руки и перенёс в лодку.

Странно, подумал Цао Чжи, забрасывая землёй прогоревший костер, Второй брат ни словом не обмолвился, что уже пора возвращаться. Не возразил против затеи Второй невестки кататься на лодке — даже как будто обрадовался, позволил сестрёнке играть с луком, хотя знал наверняка, что никакого зайца она не добудет. И даже согласился на просьбу Цао Чжи приехать именно сюда, на тихий берег, хотя Цао Чжи и сам своё бессвязное утреннее враньё про красивые виды вспоминал со стыдом. По-настоящему прекрасные виды были где-то подальше, где горы выходили к реке.

Он только надеялся, что не перепутал место. Дождь в прошлый раз сильно размыл очертания берега, и к тому же, увы, Цао Чжи всю жизнь плохо запоминал дорогу. Он прекрасно помнил лица людей, даже тех, кого видел в раннем детстве, и без запинки мог повторить длинный текст, стоило лишь раз прочитать его, но с трудом отличал одну гору от другой, если это были настоящие, а не нарисованные на карте горы.

— Разве не демон-тигр загрыз Сунь Цэ? — спросила сестрёнка задумчиво. — Или даосский заклинатель наслал на него порчу?

Как ни странно, она не начала ныть, что её не берут кататься (в лодке хватало места лишь на двоих), а смирно сидела на берегу, и Цао Чжи смутно чувствовал в этом спокойствии какую-то недосказанность или даже обман, вроде своего собственного.

— Сунь Цэ прикончили убийцы, — сказал Второй брат неожиданно резко, — оттого, что он был дурной правитель, только и всего.

Чжэнь Фу проговорила задумчиво:

— Когда мой покойный батюшка служил в Шанцае при покойном императоре, там видели вдоль дорог призраков с факелами, что бродили, стеная, а порой даже заходили в дома. Людей, бросаемых в трясину и на раскалённые угли, в ту пору умерло великое множество. И моровое поветрие вспыхнуло снова в тот год...

— Фу-эр, — сказал Второй брат мягко, — кто теперь сочиняет страшные истории? Тебе ещё четырёх не было, когда скончался твой батюшка. Что он мог тебе рассказать?

— Я читал, вправду был мор во втором году Чжунпин, — сказал Цао Чжи. [7]

Чжэнь Фу зачем-то прямо посмотрела на него, ласково улыбнулась, будто благодаря за поддержку, хотя он знал, что это была даже не благодарность, а просто отсвет её любви ко Второму брату, из-за которой сегодня она любила весь мир. Всё же он, смутившись, быстро опустил глаза, но успел заметить, как Второй брат, взяв её руку в свою, медленно гладил большим пальцем по ладони. Цао Чжи представил, как Кун Жун кричал бы, потрясая рукавами, как развращена стала молодёжь, как вместе с кровлями Лояна рухнули древние устои, как Сюнь Юй, ничего не говоря, качал бы головой и грустно улыбался. Они были правы, конечно, но Цао Чжи не смел осуждать Второго брата с Чжэнь Фу. Особенно теперь.

— Мы ненадолго, — сказал Второй брат, наконец берясь за весло. — Езжайте домой без нас и постарайтесь дорогой не провалиться в логово демонов.

— Хотите, подождём вас у города? — спросил Цао Чжи. — Вернёмся вместе. Мы можем пока чаю попить у городских ворот.

— Какой чай в такую жару, — буркнула сестрёнка.

— Прилавков с разной едой там тоже много.

Как ни странно, еда тоже не заинтересовала сестрёнку, она только рассеянно кивнула, разглядывая содержимое какой-то маленькой коробочки. Цао Чжи подсел к сестрёнке и спросил, глядя на что-то густое и светло-красное внутри коробочки:

— Это что? Румяна какие-нибудь?

— Помада.

— Откуда?

— Сестра Фу дала, — сестрёнка кивнула в сторону реки.

— Матушке не понравится.

— А я при ней не буду краситься.

Странно, у самой Чжэнь Фу на лице сегодня не было и следа краски, и она казалась совсем юной. Сестрёнка тоже не красилась, хоть и грозилась, и вообще сегодня надела неброский и удобный мужской наряд, как всегда во время путешествий, и походила на молоденького слугу.

— Его величество не допустит этого, — сказала сестрёнка печально. — Чтобы скитались такие несчастные души... Так ведь он тебе обещал?

Его величество сказал тогда, что виноват в страданиях народа, но Цао Чжи было неловко это повторять буквально.

— Кто я такой, чтобы его величество что-то мне обещал. Он говорил, что это великое горе. Да ведь я тебе уже рассказывал...

— Я хочу послушать ещё.

Сестрёнка тоже повзрослела за то время, что они воевали с Юань Шао, — теперь у него не всегда получалось понять её. Он даже скучал немного по прежней шумной и приставучей Цзе, которая упрашивала его переписать за неё упражнение и однажды пририсовала ему усы, когда он спал в саду. Правда, она и раньше была жалостливая.

— Помнишь, как ты хоронила цикад?

— Не расстраивай меня! Я их и не держу теперь, чтобы не огорчаться. Ой, слушай, — сестрёнка вдруг ни с того ни с сего заулыбалась, обретя ямочки на щеках и снова став похожей на себя маленькую, и полезла в дорожный мешок, в котором привезла свои пирожные, помаду и наверняка ещё кучу разной ерунды, — я же доделала. Это тебе.

Шёлк был цвета ясного неба, и в этих небесах летела бок о бок пара серебристых журавлей.

— Так быстро? А почему не... То есть я рад, конечно, спасибо.

— Ой, я помню, что хотела цветы, но так же лучше? Это не я, я побоялась, что испорчу, я велела А-Лань вышить, а у неё птицы лучше всего выходят, а под такой оттенок лучше всего журавлей, только шёлк из Сычуани, это ничего?

— Ещё бы — это самый лучший.

— Вражеский, — сказала сестрёнка зловещим шёпотом.

— Не бывает вражеских тканей, дурочка. И вообще отец скоро захватит Шу.

Держа мешочек в ладонях, он быстро поднёс его к лицу — даже через ткань миде пах всё так же остро — и бережно спрятал за пазуху. Но зачем журавли? Или вправду А-Лань вышивала только то, что умела?

— У тебя такие интересные благовония, никогда таких не нюхала. А ты не станешь подвешивать к поясу?

— Боюсь обронить в дороге. Поехали?

— Жалко, что лотосы не цветут. — Сестрёнка вскочила на ноги, отряхивая одежду от травы и напевая под нос: — «Я ветку тяну, срываю её красу, чтоб эти цветы любимому поднести. Их запах уже наполнил мои рукава...» [8]

— Лотосам ещё не время.

— Близ Сюйчана они расцветают раньше.

— Нет. — Цао Чжи отвязал коня и вскочил в седло, но не трогался с места, в растерянности сжимая поводья.

Глянул на реку: лодка медленно поднималась по течению, Чжэнь Фу перебирала пальцами в воде, и рукава стелились туманной дымкой; брат глядел, сощурившись, на полускрытое облаками солнце.

На быстрой лёгкой лодке
Плыву путём окружным:
Не повредить бы лотос —
Взмах вёсел всё игривей;
Сидят попарно лебеди
На тополе южном,
Воркуют сладко голуби
На северной иве. [9]

Стыдными и сладкими бывают мысли в канун лета, но ему не хватило бы духу пропеть это вслух. По крайней мере, не при сестрёнке.

Она сказала весело:

— Ты не в ту сторону. Ты опять путаешь дорогу?

— Нет, — сказал он смущенно, — просто я думал проехаться ещё немного вперёд. К тому времени, может, они уже вернутся...

— Они так быстро не вернутся. Раз Второй брат так себя ведёт — значит, он перестал быть осторожным, а когда он перестаёт осторожничать, он делается очень храбрый и тогда что угодно может выкинуть. Он даже своего зануду Яо Суна с собой не взял. Уж не знаю, что он там ему наговорил, — сестрёнка тоже спокойно развернула коня, больше не спрашивая, куда они едут, и Цао Чжи сделалось неловко от её доверия.

Лучше было бы прямо здесь рассказать ей всё честно, тем более что ему могла понадобиться её помощь, а сестрёнка, даром что болтушка, настоящие тайны хранить умела. Но он боялся, что она потом не даст ему покоя расспросами, она и так в последнее время без конца рассуждала о любви, наверняка поймёт его неправильно...

— А ты что сказала служанкам?

— Правду — что я со старшими братьями и бояться нечего, а эти курицы и в седле сидеть не умеют, не таскать же их с собой. Они, правда, не поверили. — Она хихикнула. — Они, наверное, думают, что у меня свидание. Догоняй!

Рассмеявшись, она подхлестнула коня.

— Да погоди ты! — Объясняться стало совсем некогда, и он боялся, что теперь, летя вскачь вдоль реки, он уж точно не узнает место. Говорят, что люди до самой смерти помнят час радостной встречи, и он помнил — тишину, и голос, и ласковые струи дождя на лице, но не помнил, что было вокруг. Ивы везде были одинаковые, и кусты те же, и придорожные камни. На войне он по ночам в шатре рисовал дороги и холмы, которые видел днём, и пытался соотнести с картой, но ничего не выходило: ни карты, ни выставленные в штабе планы расположения войск, искусно сделанные из песка и камней, беспристрастные и чёткие, ничем не напоминали живые холмы. И пытаться представить окрестность с высоты птичьего полёта, как однажды посоветовал отец, тоже не помогало: в мыслях он без труда мог вообразить себя орлом, парящим над хребтами Куньлуня, но вернуться потом с этих высот к заснеженным, разбитым колесами обозов, мучительным дорогам войны не получалось.

Но что если он забудет и голос?

Сестрёнка вдруг резко осадила коня, и Цао Чжи, захваченный мыслями сильнее, чем скачкой, едва не пролетел мимо. Он тоже натянул поводья, оглянулся — сестрёнка с любопытством разглядывала куст кизила. Ветки едва заметно шевелились.

— Что там? — спросил Цао Чжи, с трудом удержавшись, чтобы не пошутить про призрака зайца.

— Выходи! — сказала сестрёнка кусту. Ветки затряслись сильнее, разошлись, и на дорогу высунулась растрёпанная девочка лет шести. Без страха, но внимательно оглядев большими ясными глазами сначала Цао Чжи, потом сестрёнку, она выбралась на дорогу и забавно поклонилась.

— Ты кто? — спросила сестрёнка.

— Сянь-Сянь. А зачем барышня одевается как мальчик?

— Чтобы удобнее было сидеть в седле.

Сама девчушка была одета слишком чистенько для крестьянской дочери — может, семья какого-нибудь бедного учёного, бежавшего от войны, поселилась здесь в глуши.

— Ты откуда?

— Мне не велят говорить.

— А ты дойдёшь сама до дома? А зачем сидишь в кустах? — сестрёнка спрыгнула с коня.

Девочка отступила на шаг, не испуганно, а скорее предусмотрительно.

— Тут были солдаты. Мне велели прятаться, если увижу солдат.

Цао Чжи вздохнул. Сколько ещё должно будет вырасти поколений, чтобы дети перестали прятаться хотя бы возле собственной деревни, чтобы старик мог спокойно добраться до дома сына, не боясь, что его зарежут на полдороге.

— Солдаты? — удивилась сестрёнка. — Четвёртый братец, отец разве посылал сюда кого-нибудь?

— Не знаю. Лучше бы нам забрать её домой, — сказал он тревожно и тоже спрыгнул на землю.

— Поедешь с нами? Ты же нас не боишься?

— Нет. Барышня же не солдат.

— А он? — сестрёнка, с трудом сдерживая смех, кивнула на Цао Чжи.

Сянь-Сянь подумала, улыбнулась и помотала головой.

— Ну и правильно, — захохотала сестрёнка, — он у нас поэт, — и Цао Чжи даже не понял, обиделся он или обрадовался. — Так куда тебя отвезти?

Девочка снова помотала головой, на этот раз как-то растерянно, и отступила ещё на шажок к кустам, но тут же просияла и запрыгала, размахивая руками:

— Сестрица Цзи! Сестрица Цзи!

— Сянь-Сянь! Куда ты делась?

Нет, голос он, конечно, не забыл.

Барышня Люй бросилась к девочке и затрясла, вцепившись ей в плечи:

— Как ты смела убежать? Ты не знаешь, негодница, что я чуть с ума не сошла от страха? Я думала, ты утонула.

Рот Сянь-Сянь предательски скривился, и она начала жалобно:

— Они рыба-ачили…

— Я велела тебе никуда не уходить!

— Они рыбачили, а на меня не обращали внимания, даже братец Е, хотя он взаправду мой старший брат...

— Они все твои старшие братья, — отрезала барышня Люй.

— Да, но он-то всегда был мой старший брат, даже когда мама ещё не умерла.

Цао Чжи невольно вспомнил про Хэ Яня — тот был сын отцовской наложницы от первого мужа. Отец усыновил его, когда они все были ещё детьми; Второй брат так и не согласился признать Хэ Яня, хоть его и наказывали за это, и в бешенстве кричал на Цао Чжи: «Зачем ты называешь его братом? Он нам никто! Фальшивый брат!» Цао Чжи тогда не понял, обижаться ему на то, что Второй брат больно щиплет его за руку, или радоваться, что его-то самого считают младшим братом взаправду.

— Они сказали, что я им мешаю и пугаю рыбу, а раз я мешаю, то я лучше совсем уйду! — Тут вся её решимость жестоко отомстить братьям, названым и всамделишному, потонула в приступе запоздалого ужаса, и она громко заревела, крепко вцепившись в барышню Люй.

— Вот бедный котёнок, — сказала сестрёнка сердобольно. — Ничего, в десять лет все мои старшие братья тоже были кошмарные люди. А теперь выросли, и совсем другое дело!

— Спасибо, что разыскали её, Четвёртый молодой господин. Барышня Цао. Я уж и не знала, куда бежать.

— Мы просто случайно проезжали мимо, — сказал Цао Чжи. — Это моя младшая сестра, Цао Цзе. Это… Барышня Люй, родственница советника Го.

— Вы знакомы? — обрадовалась сестрёнка.

— Немного, — барышня Люй глубоко вздохнула, переводя дыхание. — Советник Го нас представил друг другу.

Цао Чжи позавидовал её спокойствию.

— Сянь-Сянь, — позвала сестрёнка, погладив девочку по голове. — Хочешь, покатаю тебя на лошади?

— Да! — Сянь-Сянь по-прежнему громко шмыгала носом, но согласилась отпустила юбку барышни Люй. Сестрёнка подхватила её и водрузила в седло, сказала громко: «Мы скоро!» — и посмотрела на Цао Чжи с лукавой улыбкой.

— Вы куда? — спросил он растерянно.

— Мы рядом! — Сестрёнка потянула коня за поводья, и тот неторопливо зашагал в летнем мареве. Сянь-Сянь, вцепившись в луку седла, радостно вертела головой. — Мы тут рядом катаемся!

Теперь он растерялся окончательно. Он так надеялся, что сестрёнка ему поможет: всё же в её присутствии их разговор не был бы таким вопиющим нарушением приличий, он даже согласен был просто слушать, как говорят девушки, и не раскрывать рта. Сестрёнка, кажется, и впрямь настроилась ему помогать, но только по собственному разумению и куда решительнее, чем он смел надеяться.

Он сжимал поводья своего коня и молчал. Барышня Люй тоже неловко молчала, крепко сцепив руки у пояса. На ней было очень красивое платье, даже лучше, чем у Второй невестки, будто она на праздник собиралась, — что-то бледно-голубое с шитьём, он боялся рассматривать долго.

— Если бы я знала, что небесам будет угодно снова свести нас вместе, взяла бы ваш свиток, — сказала барышня Люй наконец.

— Да он же пустой. Я уж и забыл про него.

Цао Чжи хотел, чтобы сестрёнка немедленно вернулась и выручила его и одновременно — чтобы она катала девочку до вечера, а потом и ещё пару жизней, хотя он был уверен, что и в будущей жизни так и не придумает, что сказать. Он не терялся так, даже когда отец внезапно, за ужином или в пути, забрасывал его вопросами о стратегии или об управлении уделом.
От постоянных гроз дорога не просыхала. Барышня Люй то и дело неуверенно подбирала нарядный подол, но он уже кое-где был в пятнах, и туфли тоже все в грязи.

— Мне надо домой, — сказала она. — Я ещё не разобралась с этими маленькими негодяями. Рыбалка у них, подумайте!..

— А эти дети…

— Воспитанники советника Го и моей сестры.

— Много их?

— Восемь. И пятеро мальчишки. — Она вздохнула. — Но кто бы знал, что от Сянь-Сянь хлопот будет больше, чем от всей пятёрки вместе? Я примеряла новое платье, побежала в чём было…
Сестрёнка остановилась, снова поглядела на них через плечо и покачала головой.

— Я хотела найти траву линчжи, — сказала Сянь-Сянь громко, будто уже и забыла об изначальной причине побега. — Она растёт вдоль рек.

— Она растёт в Пэнлае, в краю бессмертных, — сказал Цао Чжи.

Привычный безжалостный свист разорвал тишину, и поводья в руке у Цао Чжи натянулись. Он сжал их крепче, испугавшись, что конь бросится прочь от страха, хоть и бывал уже в бою и привык к стрелам, но уже не звериная, иная сила вырывала поводья — смерть. Конь рухнул с пробитой шеей, копыта беспорядочно били по грязи.

Барышня Люй стремительно пригнулась и снова, казалось, поддёрнула подол тем же бессмысленным девичьим движением, но, когда она распрямилась, в руке у неё вдруг оказался крохотный нож.

Сестрёнка вскочила в седло и тянулась к мечу.

— Беги! — крикнул Цао Чжи.

У неё затряслись губы.

Другая стрела прошла у неё прямо над головой, но сестрёнка успела нырнуть вниз, прижавшись к лошадиной шее и закрыв собою Сянь-Сянь.

— Скачи к брату! Живо!

Сестрёнка в последний раз судорожно мотнула головой и ударила лошадь пятками в бока.

Больше нападавшие не стреляли. Это было странно, но Цао Чжи некогда было размышлять об этой странности, отбиваясь от двоих с мечами. Ему повезло сразу же ранить одного в руку, но неглубоко, этого было недостаточно, чтобы вывести его из строя.

Они не были похожи на разбойников — скорее и впрямь солдаты. Надо было слушать Сянь-Сянь. Они даже носили какое-то подобие формы, и кони — они приехали верхом, все шестеро или семеро — были слишком большой роскошью для обычной банды.

Он не успел увидеть, сколько человек погналось за сестрёнкой.

Разбойники, отбившиеся от войска солдаты, какая разница. Его деда убил на дороге генерал, который когда-то командовал отрядом Жёлтых Повязок. Многие из бывших восставших крестьян теперь служили в отцовской армии, как и варварская конница Лян.

Те двое, что наседали на него, вдруг отступили, и старый толстяк крикнул:

— Брось меч!

Единственный солдат, ещё сидевший в седле, стонал, выронив лук и зажимая рану над ключицей. Нож барышни Люй засел глубоко, по рукоять.

Сама она медленно-медленно опускала раскрытые руки, долговязый солдат, удерживая её одной рукой за плечо, другой подносил острие меча к самому её горлу.

— Живо! — заорал толстяк.

Цао Чжи отшвырнул меч, и он вонзился глубоко в землю.

Толстяк тут же забормотал:

— Эй, ты там осторожнее, если у Второй молодой госпожи хоть волос с головы упадёт, нам всем конец.

У барышни Люй гневно дрогнули губы. Цао Чжи знал, что она сердится на него.

Но теперь он, по крайней мере, мог на неё смотреть. Он видел её очень ясно, и она тоже неотступно смотрела на него, пока ей вязали руки. Потом высокий солдат шагнул к Цао Чжи, и он перестал видеть вовсе.

6
Руки, стащившие Люй Цзи с коня, грубые, заскорузлые руки солдата, прикасались к ней на удивление бережно, но она отметила это только краешком разума, потому что думала о воздухе — его под мешком оставалась самая капелька. Потом её потащили куда-то, настойчиво, но не грубо, поддерживали под локти и ободряюще бормотали что-то, когда она порывалась упасть.

Наконец они остановились. Мешок сдёрнули у Люй Цзи с головы. Пахло гнильём, и воздух был протухший, скверный, но его теперь хотя бы стало много, целый океан, и Люй Цзи жадно распахнула рот.

Перед глазами плавали цветные пятна, зато вокруг оказалось темно, но не так, как внутри мешка, и не так, как должно быть глубокой ночью. Просто уже наступал вечер, а в дом, где давно некому было растопить очаг, сумерки вползли раньше.

Вслед за способностью дышать пришла тошнота. Приходилось всё время упорно сглатывать слюну — иначе, боялась Люй Цзи, её вывернуло бы наизнанку. Она даже зажала рот рукой, и солдат, который тащил её, сказал: «Не бойтесь» — видно, принял её движение за жест отчаяния.

Солдат был немолод, лет сорока с лишним, с брюшком. Неповоротливый, но большой, подумала она тревожно, чуть не втрое тяжелее, чем она сама, и при мече. Он, конечно, не желал ей смерти, иначе прикончил бы уже давно. Судя по его поведению, его командиру она нужна была не только живой, но и относительно невредимой, однако она пока не хотела испытывать, как далеко может зайти терпимость похитителя. Слишком уж настороженно солдат глянул на Люй Цзи, когда она, оступившись, случайно сделала шаг назад.

По крестьянским меркам этот дом когда-то мог считаться зажиточным — пока в нём жили; но с тех пор его разорили, может, уже и не один раз, и ножи, серпы и лопаты, конечно, забрали первым делом. Здесь осталась только паутина, кучи гнилой соломы на полу, какая-то щербатая глиняная миска и корзина, не доплетённая до конца и ни к чему не годная, — с правого боку торчали ивовые прутья.

— Сейчас, молодая госпожа, — сказал её похититель, — я позову... — Ещё двое солдат втащили в дом Цао Чжи и швырнули на пол. В отличие от неё, с ним почему-то не собирались особо церемониться, но, по крайней мере, он был жив и на первый взгляд цел, только очень тщательно связан: не только руки заломлены за спину, но ещё и всё тело несколько раз обмотано верёвкой, и на шее петля. Люй Цзи хотела встретиться с ним глазами, но он глядел куда-то вниз.

— Да где Второй молодой господин? — заорал солдат, который вёз Люй Цзи, — мысленно она называла его десятником, потому что, судя по годам и манере держаться, звание у него было повыше. — Вы известили? Живо!

Если это шутка, думала Люй Цзи, то это очень скверная шутка — да просто глупая... Если же всерьёз — нет, это ещё глупее, к чему Цао Пи так поступать. («Он однажды убьёт тебя, — кричал когда-то Сыма И его величеству, — и ты даже никогда не узнаешь, от чего умер».) Она вспомнила настороженные, горькие, тёмные глаза — мальчишеская радостная улыбка Цао Пи легко скользила по губам, не задевая глубины. Неужто никто больше не видел этого?

Но Второй молодой господин Цао, несомненно, мог бы придумать план получше, не говоря уже о том, что он никогда не осмелится причинить вред младшему брату, пока их отец так могуч. Не говоря уже о том, что он, может быть, даже любит брата — любил же его Цао Чжи...

Сам треклятый Цао Чжи так и не посмотрел на неё, а она боялась его окликнуть. Хотя едва ли его можно винить — она даже не была уверена, очнулся ли он окончательно после удара ребром ладони по шее.

— Фу-эр! — позвал надтреснутый голос у входа, и Люй Цзи чуть не расхохоталась: какой же она была дурой, полагая, что на свете есть единственный Второй молодой господин, будто Цао уже уничтожили прочие знатные дома. Она словно помешалась на Цао Пи, но ведь при ней никто из солдат даже не назвал родового имени...

Только Юань Си был ещё больший дурак.

Перемахнув через порог, он бросился к ней и отшатнулся в омерзении. Замер. Тоже хватал ртом воздух, тоже пытался совладать с тошнотой. Люй Цзи испугала его, как призрак, вернувшийся с того света. Но и он сам явился, подобно призраку. Ведь говорили, он уже далеко на севере, в гиблых варварских землях.

Юань Си по-прежнему носил богатый халат, слишком роскошный для тайной вылазки во вражеский стан, — видно, у него просто не водилось других, разве что плащ был непривычно простой. Но в остальном Второй молодой господин Юань был только тенью себя прошлого. Он исхудал, как после долгого недуга, и совершенно утратил горделивую осанку. Всё это: синеву вокруг глаз, вздрагивающий в отчаянии рот, быстрые, но беспорядочные движения — Люй Цзи уже не раз видела. Видела очень близко.

Ещё трое солдат вбежали вслед за ним.

— Жена, — сказал Юань Си, запинаясь. — Ты сказал, что вернул мою жену.

Он вскинул руку, и его дрожащий палец упёрся десятнику в грудь, тот в смятении отступил на шаг, бормоча:

— Молодой господин, но как же...

— Моя жена прекрасна. Первая красавица в округе Уцзи, да что там, на всём свете... — Юань Си перевёл палец на Люй Цзи, осклабился, наклонив набок голову. — Ты слеп? Ты видел её? Перепутал это жалкое отродье Люй Бу с моей...

Цао Чжи стремительно вскинул голову.

Десятник сказал, пытаясь оправдаться:

— Ничтожный слуга и не видал никогда молодую госпожу. Ваш человек извещал, они будут у реки...

Юань Си выхватил меч и ткнул его в низ живота над самыми чреслами, даже и не целясь толком, потом судорожно дёрнул рукоять вверх, распоров брюхо десятника почти до груди. Мгновение оба стояли, оцепенев, но Юань Си скоро замутило от смрада, и он, выдернув меч, отступил на шаг назад, десятник пошатнулся и тоже отступил назад, а потом протяжно заскулил. Кишки выскальзывали из его слабеющих рук, но он упорно пытался удержать их и вернуть на место, и всё время выл, и продолжал выть, даже когда рухнул на пол. Удар был паршивый, подумала Люй Цзи, умирать он будет долго.

Юань Си, весь скривившись, отшвырнул зловонный меч.

— Где моя жена? — он смотрел почему-то только на Люй Цзи, как будто искренне недоумевая, почему она больше не состоит при Чжэнь Фу. Люй Цзи стиснула кулаки и проговорила медленно:
— Мне откуда знать? Я не служанка, чтобы вылизывать зад твоей молодой госпоже. А Чжэнь Фу, верно, при муже.

Удар оглушил её, и она даже не сразу поняла, что оказалась на полу и почему болит голова — он бил по лицу, не по затылку же. Хвала небесам, что после убийства он начал брезговать мечом.

— Не трогайте её! — крикнул Цао Чжи откуда-то из темноты.

Из леса за домом уже подкрадывалась прохлада, но ночь ещё не наступила окончательно. Нет, это не тьма, просто разметавшиеся волосы. Люй Цзи пошарила наугад рукой в пучках соломы, наконец нащупала гребень, разломившийся на две части, и гребня отчего-то ей стало жалко до слёз, жальче жизней, своей и мальчишки Цао.

— Что ты пытаешься доказать? — сказала она громко. — Что можешь сбить с ног девицу, которая ростом тебе по плечо? Раз ты такой герой, дал бы мне клинок, и посмотрим...

Она поднялась, сжимая в руке половинки гребня и отплёвываясь от вездесущих волос.

— Где моя жена? — спросил Юань Си. Он по-прежнему как одержимый твердил о Чжэнь Фу, будто Чжэнь Фу была всем, что у него оставалось на этом свете, — а впрочем, караулить в засаде жену-изменницу и впрямь куда проще, чем вернуть себе Ечэн или отвоевать провинцию. Но его голос перестал дрожать, и он сумел хотя бы внешне овладеть собою.

— Во дворце в столице, — сказала Люй Цзи. — Где ещё? Тебе лгут даже шпионы.

— В самом деле, — Юань Си, усмехнувшись, покачал головой. — Даже в волчьем логове Фу-эр сумела бы блюсти себя, не то что... Слышал, Четвёртый молодой господин Цао на диво образован и слагает стихи. Не думал застать тебя во время тайного свидания, но, видно, ты так же охоч до женщин, как твой старик.

— Это не я пришёл сюда за женщиной, — возразил Цао Чжи. Его голос дрогнул от гнева, но ему хотя бы хватало сил говорить спокойно.

— Что ты нашёл в этом уродце? Конечно, она податлива, но это до поры до времени. Её отец был лучшей шлюхой в Поднебесной, вот только редко хранил верность тем, кому продал своё копьё.

Высокий солдат вывернул Люй Цзи руку с гребнем прежде, чем она успела не то что замахнуться, а даже пошевелиться. Несмотря на боль, она не закричала, но пальцы пришлось разжать, обломки опять упали в солому. Снова нагнуться за ними она не смогла, даже не могла попытаться выцарапать Юань Си глаза: высокий воин с лёгкостью удерживал в кулаках оба её запястья.

— Или я просто чего-то не знаю о ней? — Юань Си взял прядку её волос, бессмысленно растёр между пальцами, потом положил руку на грудь.

Люй Цзи могла бы лягнуть его, но боялась, что солдат переломает ей все кости, если она хоть немного шелохнётся. Он угадывал её движения раньше, чем она успевала пошевелиться. Этот был по-настоящему опасен, хороший боец, не то что умирающий толстяк.

Пока Юань Си грубо мял её грудь, она твердила себе, что не закричит и не закроет глаза. Будет несколько синяков. Ничего нового.

Жалко, что платье на ней было слишком лёгкое. И теперь оно, наверное, будет загублено совсем, а она собиралась надевать его только по праздникам.

Юань Си хрипло дышал, но это не похоже было на мужское возбуждение, только что на невылеченный вовремя кашель.

(«Я не позволю им надругаться над тобой, — шептала матушка в Сяпи, со слезами целуя волосы Люй Цзи. — Лучше уж смерть». Матушка всегда боялась плена: отец уже бросал её в Чанъани, и она не спаслась бы, если бы Пан Шу чудом не сумел бы укрыть её.)

Пятеро, подумала она. Даже без Юань Си их пятеро.

— Оставьте её в покое, — прохрипел Цао Чжи. Он дёрнулся было, но солдаты мгновенно пригвоздили его к полу. Однако и этого хватило, чтобы ненадолго спасти её, или Юань Си просто питал слишком сильное отвращение к ней, чтобы развлекаться даже пыткой. Достав из-за пояса короткий кнут, он шагнул к Цао Чжи.

— Где моя жена? Я знаю, что она сегодня покинула дворец.

Цао Чжи молчал: мальчишеский рот был упрямо сжат, взгляд рассеянно скользил по стенам; потом он тихо повторил то же, что Люй Цзи говорила только что:

— Даже твои шпионы тебе неверны.

— Где твой брат?

— В столице.

Юань Си ударил его по лицу кулаком и, когда тот повалился ничком, несколько раз с оттяжкой хлестнул кнутом. Цао Чжи глухо застонал, но не закричал.

— Может, это и к лучшему, — сказал Юань Си, внезапно успокоившись, и схватил Цао Чжи за воротник, заставив поднять голову. — Может, и к лучшему. Ты ещё пригодишься мне. Все знают, что ты любимчик Цао Цао.

— Отец никогда не станет слушать тебя, — ответил Цао Чжи глухо. Его рассечённая губа шевелилась с трудом.

— Даже если я разрежу тебя на тысячу кусочков?

— Никогда.

— Вот поэтому... — Юань Си отпустил его и поднялся, убирая хлыст обратно за пояс, и взгляд у него тоже сделался блуждающим, точно он заразился от Цао Чжи. — Небеса покарают злодея Цао Цао. Когда тяжко заболел мой маленький брат, отец так оплакивал его, что проиграл битву. Советники хором кричали, что он глуп. Но у моего отца хотя бы было сердце.

— Молодой господин! — ещё один солдат, влетев в дом, упал на одно колено перед Юань Си и привычным уставным жестом выставил вперёд руки, но Юань Си предупреждающе похлопал его по запястью:

— Тихо. Не здесь.

И прибавил высокому:

— Свяжи девчонку Люй. Вань Ли пусть постережёт их пока.

Её руки оказались свободны — только на миг, но она хотя бы успела растереть запястья, пока высокий ждал, когда товарищ принесёт ему верёвку, а остальные вытаскивали наружу труп.

Солдат глазами указал ей на пол, и она покорно села, позволив себе на миг зажмуриться. «Нет, нужно смотреть, иначе я зарыдаю», — сказала она себе. В темноте слишком легко плакать.
Верёвка была короткая, и он просто связал ей руки за спиной, не особенно усердствуя, но забрал гребень, когда уходил.

— Зачем вы мне солгали? — прошептал Цао Чжи отчаянно.

Люй Цзи снова упрямо заставила себя открыть глаза и взглянуть — кое-как он повернулся на бок и силился приподняться, хотя бы встать на колени. Они остались одни в пустом доме. Дверь не заперли — засов давно был сбит.

— Осторожно. Не дёргайтесь, — сказала она. — Вы так петлю на шее затянете.

— Зачем?

— Когда я вам лгала?

— Вы правда дочь Вэньского хоу?

— Я никогда не скрывала родовое имя, а об остальном вы не спрашивали. — Будто ему думать больше было не о чем перед лицом смерти.

Она не выдержала бы и заорала на него, если бы он вымолвил ещё хоть слово, но он, потрясённый, надолго умолк, а кричать всё равно хотелось. Плакать и звать отца, как плачет по вечерам Сюньюэ. Где этот унылый шпион советника Го, когда он нужен? Лучше бы он и вправду следил за ними. Нет, пусть лучше сторожит детей. Солдаты Юань Си не отыщут деревню, а если отыщут, у унылого есть сигнальная ракета...

Но наши отцы не придут за нами, думала она, задыхаясь. Мы все сироты из Шанлютянь, и Юань Си тоже, который так хотел, чтобы его, бездомного, жалели вместо умершего брата.

Люй Цзи не стала кончать с собой в Сяпи и не попалась в руки армии Цао, ей удалось убежать, пусть свобода и была недолгой. Смерти отца она не видела. Ей говорили: он ползал в ногах у Цао Цао, умоляя взять его на службу. Или просто умолял, потому что предавшие его солдаты, в страхе перед его могучей силой, так спутали его верёвками, что он и шевельнуться не мог.
Они все лгали. Просто завидовали ему.

«Удавить», — сказал Цао Цао.

Она никого не станет умолять о пощаде, что бы они ни делали. Она должна была оставаться храброй ради отца, каким бы он сам ни был под конец. Встретил ли он смерть, не дрогнув, как подобает первому герою Поднебесной, или навсегда опозорил своё имя, она не станет умолять. Если ей не суждено ни отомстить за отца, как деве из Гуаньду, ни отыскать его тело, как Цао Э, что ценой своей жизни обрела труп отца в водах Янцзы, она не унизит себя слабостью — это тоже дочерняя почтительность.

Люй Цзи хотела пошевелиться, передвинуться в сторону, но тело затекло, и она, не удержав равновесия, неловко завалилась набок. Что-то склизкое и зловонное коснулось щеки. Снова, как в Сяпи. Она вскрикнула, пытаясь отшатнуться.

Цао Чжи зашептал снова:

— Ничего, не пугайтесь. Это труп. Ну, что осталось от трупа...

— Б-без вас знаю, — прошипела Люй Цзи, пытаясь унять озноб. — У вас есть что-нибудь при себе? Нож?

— Нет. Но меня всё равно обыскали.

— Зачем вы вообще бросили меч?

— Вас же могли убить.

— Верёвка не очень прочная. Я могла бы...

— Верёвка?

— Да тише вы.

Он замолчал, облизывая губы, несколько раз сплюнул. Кровь всё равно шла, и подбородок весь был в тёмных потёках.

— У вас кровь горлом? — спросила Люй Цзи, испугавшись вдруг, что её должно быть меньше, даже если ему выбили зуб.

— Губа, — пробормотал он невнятно.

— Ладно.

Кое-как она встала, оскальзываясь на запачканной кишками и кровью соломе. Хоть что-нибудь острое и ребристое, думала она лихорадочно, какой-нибудь камень, щербатая доска, мне бы хватило малого. Цао Чжи сплюнул в последний раз и прошептал:

— Можете закричать?

— Что?

— Позовите их. Скажите, что хотите пить.

— Я поклялась, что не стану умолять.

— Это для обмана, — выдохнул он.

— Я поклялась отцу. Он проклянёт меня с того света, если я стану просить их.

Она не знала, что сделала бы с Цао Чжи, если он бы тоже сказал, что её отец сам первый не гнушался ни убегать, ни просить, она не желала больше слушать эту проклятую ложь, отец был первый среди людей — но Цао Чжи ничего такого не сказал, только глубоко вдохнул и вдруг заорал так громко, что она невольно вздрогнула:

— Сюда! Кто-нибудь! Воды!

В дом ввалился солдат, видно, тот самый Вань Ли, и — боги были милостивы к ним — это оказался не тот высокий воин, которого Люй Цзи так боялась, а обыкновенный парень, совсем не высокий, мешковатый и хмурый от недосыпу.

— Дай мне напиться, — голос у Цао Чжи был такой надтреснутый, что, пожалуй, жажда его мучила взаправду.

— Второй молодой господин ничего такого не велел, — сказал солдат с сомнением.

— Разве он запретил поить нас? Мы ему нужны живыми. Вон миска — зачерпни мне и барышне хоть немного... Если мы умрём от жажды нынче ночью, под землёй пожалуюсь на тебя у Жёлтого источника. Мой дух не даст тебе покоя до конца твоих дней.

— Зачем? — зашептала Люй Цзи, когда солдат в последний раз мрачно глянул на Цао Чжи и, подобрав посудину, молча вышел за дверь. — Мы всё равно не сможем убежать, даже если он пойдёт к колодцу.

— Миска, — пробормотал Цао Чжи невнятно. — С трещиной.

Солдат вернулся почти мгновенно. Он помог Цао Чжи приподняться, придерживая за плечи, и поднёс миску к его губам; тот болезненно скривился, будто ему было больно прикасаться ртом к щербатому краю, потом сделал глоток и зашёлся кашлем.

— Пьёшь ты или нет? — крикнул Вань Ли. Цао Чжи кашлял всё ожесточённее и вдруг судорожно дёрнулся, плечом выбив миску у охранника из рук. Каким-то чудом она приземлилась на голый пол, а не на солому, и развалилась на несколько кусков, и Цао Чжи упал тоже.

Солдат с ожесточением пнул его ногою и буркнул:

— Ещё что-нибудь выкинешь, я тебя так скручу, что вздохнуть не сможешь.

Наклонившись, он стал подбирать осколки — их вышло мало, непоправимо мало, три или четыре, не считая основного куска, который он, конечно, поднял сразу же, и разной хрупкой крошки, ни на что не годившейся.

Люй Цзи отодвинулась к стене и, как только Вань Ли ушёл, от отчаяния стала тереться об неё связанными руками, в кровь обдирая запястья.

— Барышня Люй.

Она не ответила, только сильнее стиснула зубы.

— Барышня Люй! Сможете забрать?

— Что?

— У меня осколок, — сказал Цао Чжи. — Я на него упал, когда он отлетел. Только я рук не чувствую.

— Четвёртый молодой господин Цао, — выдохнула она потрясённо, — не зря прослыл талантливым...

— В метании стрел в кувшин я тоже всегда выигрываю.

Он то ли закашлялся, то ли рассмеялся, и снова стал сплёвывать кровь.

Люй Цзи подползла к нему на коленях, он тоже встал на колени, подставляя, насколько мог, руки. Она повернулась к нему спиной и долго, мучительно шарила растопыренными пальцами во тьме, пытаясь наугад ухватиться, и натолкнулась наконец на его тёплые пальцы — пустые.

— Где он?

— У меня.

— Нет ничего.

— Я правда не чувствую рук, — повторил он, оправдываясь. — Может, выпал. Но он где-то здесь.

— Я вас придушу, если пропал. — Она стиснула его онемевшую ладонь, попыталась кое-как растереть, нащупала узел. И впрямь слишком туго — видно, солдаты опасались юношу сильнее, чем девицу. Или ненавидели сына Цао Цао сильнее.

— Зря я это сделал... Лучше бы мы просто напились вдоволь.

— Не надо о воде. За ночь мы от жажды не умрём. А утром...

Люй Цзи облизала сухие губы. Противно ныл затылок — после падения она всё-таки сильнее ударилась головой, чем думала сначала, и всё тело, неловко скорчившееся на полу, тоже начало ныть. Она по-прежнему так цеплялась за пальцы Цао Чжи, что ему, наверное, стало бы больно, если бы он мог что-то чувствовать. Связанным, так держаться за руки им было неудобно, но она боялась отпускать.

Он зашептал лихорадочно:

— Я тоже не хотел просить. Я никогда не стану обузой для отца и не предам его. Лучше уж язык откусить.

— Думаете, это так просто? — сказала Люй Цзи горько. — Думаете, я не пробовала никогда?

— Но наши сёстры ведь живы, правда?

— Да.

Цао Чжи вдруг тоже крепко стиснул её пальцы, и она вздрогнула от удивления.

— Вам лучше?

— Да. Немного. Только правая очень болит.

— Я сейчас отпущу вашу руку, ладно? — сказала она ласково, сама не зная, его она пытается успокоить или себя. — Надо ещё поискать.

Она разжала пальцы, — Цао Чжи только прерывисто вздохнул, — отодвинулась чуть в сторону и чуть не закричала от боли и восторга, когда что-то острое впилось ей в бедро.

— Он здесь, — сказала Люй Цзи и добавила: — Тихо, — хотя Цао Чжи молчал и даже дышал теперь беззвучно. — Я сейчас. — Она сдвинулась ещё чуть-чуть, ухватила осколок негнущимися пальцами, уронила, подхватила снова. — Постарайтесь его удержать теперь.

Пока Цао Чжи сжимал черепок, а Люй Цзи пыталась перетереть верёвку в том месте, где она показалась податливее, они, конечно, роняли черепок ещё трижды, и пилить приходилось всё равно что заново, потому что второй раз в то же место попасть не удавалось. Когда путы наконец сползли с её рук, Люй Цзи в возбуждении так быстро выхватила у Цао Чжи осколок, что уронила снова, а Цао Чжи так неудачно дёрнулся, что слишком сильно затянул узел на горле, и она почти уверилась, что он задохнётся прежде, чем она успеет перетереть его верёвку. Освободившись наконец, Цао Чжи начал судорожно сбрасывать с себя верёвки, будто это были змеи. Люй Цзи всё-таки вырвало, но он, кажется, и внимания не обратил, зато потом ей почему-то стало легче, даже голова перестала кружиться.

— Там лес, — сказал Цао Чжи.

Люй Цзи поняла, что всегда знала об этом, хотя из-за мешка и не видела, куда их привели: неотступный гулкий шум был в точности такой же, как дома. Шелест ветра в кронах, птичьи голоса. Может, среди солдат Юань Си нет бывших охотников.

— Я убью его, — сказала Люй Цзи, уткнувшись губами в самое ухо Цао Чжи, и попробовала пальцем край черепка, где поострее. — Вы берите меч, и бежим.

— Я сам.

— Меня учили убивать часовых. — Люй Цзи так никогда и не узнала, как отец выбрал того солдата, провинился ли тот в чём-то или просто случайно в ту ночь стоял в дозоре. Она могла только догадываться, чему Цао Цао обучал сыновей, — в конце концов, в ударах исподтишка Цао Цао всегда хорошо разбирался, — но она не была вполне уверена в Цао Чжи, несмотря на его ловкость. Вот на его Второго брата она бы ещё поставила. К счастью, Цао Чжи предусмотрительно заткнулся и не спорил больше.

Люй Цзи недолго постояла у двери, прислушиваясь. Разглядеть что-либо было уже невозможно даже через широкие трещины в древесине, но звуки долетали достаточно отчётливо, и она подумала с облегчением, что Вань Ли, видно, совсем безнадёжен: другой давно бы заинтересовался их вознёй. Но людей получше Юань Си, видимо, оставил при себе.

Заслышав льющийся звук, Люй Цзи медленно потянула дверь на себя свободной рукой — к счастью, петли почти не скрипели. Она обернулась через плечо. Цао Чжи быстро кивнул.

Часовой успел уже облегчиться, натянул штаны и стоял теперь, уперев руки в бока и с трудом сдерживая зевоту. На нём был неплохой кожаный доспех, а шея голая, и ударить оказалось даже легче, чем в прошлый раз. У отцовского солдата под горлом была ещё дурацкая форменная косынка, хотя в отцовском войске почти все были беглецы и давно по уставу не одевались.

Когда Вань Ли повалился в траву, Цао Чжи, выхватив у него из ножен меч, быстро ударил его в грудь — ловчее, чем опасалась Люй Цзи. Лес нависал над ними — ласковый сумрак между стволов, укрытие.

— Бежим, — выдохнул Цао Чжи, хватая её за руку, и она не успела удивиться, что теперь так хорошо знает его пальцы.

Они останавливались только дважды: сначала у ручья, где вода была мутная и глинистая и пахла жабами, но Люй Цзи показалось, что она в жизни ничего вкуснее не пила, и потом ещё нечаянно, когда взбирались по склону оврага: у Люй Цзи сорвалась нога, она начала сползать вниз, но Цао Чжи вытянул её обратно. Потом лес начал редеть, зато настала уже настоящая ночь, и идти стало трудно даже при свете звёзд. Люй Цзи каждый миг ждала, что угодит ногою в нору или снова полетит с откоса, и ещё дышать тоже было трудно.

Цао Чжи не выдержал первый: просто внезапно остановился, пробормотал: «Не могу больше» — уронил меч в траву и упал навзничь, где стоял, нелепо раскинув руки. У Люй Цзи так кололо в боку, что даже не осталось сил позлорадствовать, что она выносливее, хоть и женщина. Всё же она сказала упрямо:

— Надо идти дальше.

Он молчал, и она на миг испугалась, что он лишился чувств. Но глаза у него оказались открыты.

Люй Цзи села рядом, вытирая ладонями пот с висков, подождала, пока сердце немного угомонится, и сказала:

— Надо хотя бы укрыться где-нибудь.

— Да, — согласился Цао Чжи, но даже не подумал пошевелиться.

Тогда она просто легла рядом и крепко обхватила его левой рукой поперёк груди. Дышал он всё ещё прерывисто, но ей почему-то становилось спокойнее, когда она всем телом чувствовала, как быстро поднимается и опадает его грудь.

— Можно я вас обниму? — прошептала она.

— Но вы ведь уже и так... — сказал Цао Чжи кротко.

Приподняв голову, она заглянула ему в лицо. Он растерянно улыбнулся, и кровавая корка на нижней губе лопнула. Люй Цзи, придирчиво осмотрев рукав своего халата, нашла где почище и бережно утёрла кровь.

Румянец у него был странный — покраснели не щёки, как тогда от вина, а только лоб и кончики ушей, и Люй Цзи почему-то показалось, что это смешно. Но ей сейчас всё вокруг казалось смешным, а разные мелочи — очень важными.

Она сказала:

— У вас лоб красный.

— Просто я никогда раньше не обнимал женщину, — сказал он еле слышно.

— Вы и сейчас не обнимаете, — Люй Цзи тоже вспыхнула. Эта причина ей и в голову не пришла, она почему-то была уверена, что он зарделся только лишь от бега. — Это я вас обнимаю. А почему так хорошо видно? Разве уже светает?

Она даже различала коричневую полоску у него на плече в том месте, куда пришёлся удар хлыста, и капельки пота под губой.

— Полнолуние.

— Это плохо. Слишком светло.

— Да, — сказал он снова и, согнув локоть, тоже бережно обнял Люй Цзи — не положил руку на плечо, а просто невесомо прикоснулся, удерживая руку на весу. — «Светил и созвездий струятся лучи, по глади скользя запредельных морей». [10]

— Это ваши стихи?

— Второго брата. Он любит такое, про свет.

— Он же будет нас искать?

— Конечно, — Цао Чжи вздохнул — глубоко, сонно. — Звезда Огня ещё так высоко...

Это были уже как будто не стихи, и она хотела спросить, что он разумеет под этим: что до осени ещё далеко или что лес слишком редкий. Хотела сказать: «Мы, наверное, дураки», напомнить об укрытии, но вместо этого только крепко стиснула его кожаный пояс.

— Четвёртый... — начала она неуверенно, сама не зная, что должна говорить.

— Цзыцзянь.

— Что?

— Моё прозвание Цзыцзянь, — сказал он и тут же измученно закрыл глаза, как будто это откровение отняло у него последние силы. Люй Цзи уткнулась лицом ему в бок. От его халата пахло чем-то странным, вроде сосновых иголок, только острее и тоньше, перебивая даже навязчивый запах запёкшейся крови, и Люй Цзи, утешенная, уснула тоже.

7
Она очнулась в безвременье, в напоенной влагой пустоте, где луна погасла, а солнце так и не взошло, и остался только тёплый туман. Люй Цзи хотела подняться, но туман обволакивал её и тянул вниз. Она упрямо взмахнула рукой, отгоняя морок, и только потом поняла, что просто запуталась в намокшем от росы халате.

Люй Цзи села, а Цао Чжи быстро вскочил на ноги, схватившись за меч.

— Нет никого, — сказала Люй Цзи. — Это ты меня разбудил?

— Нет. Я тоже только что проснулся.

— Значит, мы просто проснулись одновременно.

Она подумала смущенно, что он, наверное, и до того уже просыпался ночью, раз успел закутать её в свой верхний халат, да ещё так аккуратно, что она теперь никак не могла выпутаться.
— Мы опять вышли к реке. — Ещё не до конца рассвело, но в прибрежных кустах уже копошились птицы.

— Вечно судьба нас выводит к реке, — сказал он, несмело улыбаясь.

Люй Цзи ощупала затылок: шишка противно ныла, если к ней прикоснуться, но голова внутри не болела, и она сочла это добрым знаком. Из вчерашних шпилек на месте осталась только одна. Она стала медленно распутывать пряди, пропуская через пальцы.

— Я сейчас закручу волосы, и пойдём. И поищи мне пока палку.

— Ты знаешь дорогу?

— Тут всего одна река.

— Пойдём в город?

Люй Цзи замешкалась, потом кивнула.

— Я знаю, что ты не хочешь рассказывать про свой дом. Я не буду спрашивать.

— Дело не в тебе. Не хочу привести туда их. Лучше уж в город.

Они снова перешли на шёпот — Люй Цзи никогда в жизни столько не шептала, она и в особняке Юаней не очень задумывалась о том, чтобы постоянно приглушать голос, и теперь у неё даже горло заболело от непривычки.

— Эта ветка подойдёт?

— Да. Дай мне меч, я её заточу. Я слышала, что братья Юань убежали на север.

— Так доложили отцу.

— Может, Юань Си вернулся один? Надоел варварам своим нытьём, и они его прогнали. Или опять поцапался с Юань Шэном. И вообще он, по-моему, совсем спятил.

— Его люди перепутали тебя с Чжэнь Фу. Они даже не знают, как выглядит жена их господина. При нём не осталось ни близких слуг, ни личной охраны.

— Зато, — буркнула Люй Цзи, воюя с веткой, — остались шпионы при дворе твоего отца. Правда, они тоже что-то напутали в отчётах, и теперь из-за проклятой Чжэнь мы чуть голову не сложили, а она сидит себе во дворце.

— Она не во дворце, — ответил Цао Чжи еле слышно. — Они с братом катались на лодке. Не знаю... что с ними сталось.

— Вы были вчетвером?

— Да. И никто не знал, что мы поедем к реке. Мы никому не говорили, а то отец рассердился бы. Знал мой слуга, но он всю жизнь при мне, я не верю...

— А прислуга Чжэнь Фу? При ней не осталось женщин из Ечэна?

— Откуда же мне знать служанок Второй невестки.

Люй Цзи придирчиво осмотрела заточенную палку и вернула Цао Чжи меч.

— Ладно, попробуем добраться. Ты возьми свой халат, тепло.

— Мне тоже, — возразил Цао Чжи быстро.

— Он всё равно слишком длинный для меня, я только запутаюсь.

Чтобы было легче идти и не думать про синяки и загубленное платье, Люй Цзи в подробностях воображала, как Юань Си на своём далёком севере досаждает вражеским вождям нытьём о том, что яства в их стане недостаточно изысканны, а грубые дудки оскорбляют своим напевом его тонкий слух, и варвары, потеряв терпение, разрывают его на части конями, и как рука, которая посмела прикоснуться к ней, волочится по степной пыли. Но, хотя она могла в подробностях представить хруст, с которым разрываются суставы, и скрюченные в бессилии мёртвые пальцы, эта мечта была отдельно, а живой Юань Си отдельно. Её снова начало трясти от воспоминания о своей беспомощности.

— Тебе всё-таки холодно, — сказал Цао Чжи покаянно.

— Нет. Только немного есть хочется, но это подождёт. Лучше сначала убраться отсюда.

— Если мы вдруг заблудимся надолго, можно копать корни рогоза на суп.

Она глянула на него с изумлением.

— Ты умеешь варить суп из рогоза?

— Я умею варить суп из всего. Матушка раньше очень боялась, что нам снова придётся скитаться.

— Моя тоже. Но она ничего не умела.

Люй Цзи вспомнила, что когда-то замачивала червей в чём-то большом, железном и круглом, что она даже и поднять не смогла бы, но это был не котелок, а, кажется, шлем. Она не знала, откуда взялся ничейный шлем (сняли с убитого?) и кто объяснил ей, как поступать с червями. Может, это было после Чанъани.

Рассказывать об этом юноше казалось неловко, хотя они уже давно оскорбили все мыслимые правила приличия и видели друг друга в таком непотребном виде, что черви едва ли его поразили бы.

— Если найдём линчжи, — пробормотала Люй Цзи, — сваришь суп.

— Ты веришь в это? Ну, в то, о чём говорят даосы. Про нефритовую настойку и жизнь, долгую, как у камня.

— К отцу как-то приходил даос и хвастался, что бессмертен.

— А потом?

— Отец разрубил его пополам, и он потом не сросся обратно и вообще не очень-то воскрес.

Один раз им почудился отдалённый стук копыт, и они, не сговариваясь, нырнули в кусты. Прижимая к груди палку, Люй Цзи думала, как хорошо было бы любить схватку, как любил отец, трепетавший от восторга в предчувствии близкого поединка. Она на миг почувствовала это упоение, когда метнула нож в лучника, но потом начала просчитывать движения, а значит — бояться. Может, женская натура и впрямь по сути своей слишком холодна и слаба, как сокрушенно говорил когда-то её учитель, старый солдат из Цзююани.

Цао Чжи мягко потянул её за руку, и они пошли снова, ещё тише; туман всё не рассеивался, а как будто даже стал гуще, и это было хорошо для беглецов, но выматывало вечной неопределённостью, будто они застряли меж двух миров. После вчерашнего солнечного полдня и ослепительной луны ночью трудно было довериться этому зыбкому мареву. Приходилось держаться совсем близко к реке, иначе они вечно ходили бы кругами вокруг одного и того же дерева.

Цао Чжи завидел свет первый и снова дёрнул за руку, заставляя пригнуться, но Люй Цзи уже и сама, наклонившись, замерла. Костёр был где-то совсем рядом, иначе они вовсе не разглядели бы его сквозь туман.

— Обойдём? — прошелестел он почти беззвучно.

— А если ваши? — Или кто-то из шпионов советника, подумала она, но вслух говорить не стала: слишком много лишнего шума.

Цао Чжи кусал губы, потом шепнул:

— Я посмотрю.

— Мы вместе, — возразила Люй Цзи упрямо.

Человек сидел на песке рядом с перевёрнутой лодкой и шевелил палкой угли в костерке. На нём был старый синий халат с подвёрнутыми рукавами и широкополая шляпа без тульи, с одним только отверстием, в которое просунут был наспех завязанный узел волос, как носили все местные рыбаки, рядом лежала плетеная накидка от дождя. Он не готовил завтрак — огонь горел просто так, может, для того лишь, чтобы рассеять проклятый туман.

— Это наша лодка, — сказал Цао Чжи. Его лицо стремительно белело. — Вчерашняя.

— А рыбак?

Он покачал головой:

— Тот был старый. Я...

Она вцепилась ему в плечо, удерживая на месте.

Глядя на пламя, рыбак запел странно равнодушным, точно полусонным голосом:

— Быть равными всем людям не дано,
О Шанлютянь.
Богач ест белый рис и пьёт вино,
О Шанлютянь.
А бедняку — бурда из отрубей,
О Шанлютянь.
За что терпеть приходится тебе?
О Шанлютянь. [11]

Песня была та же, а слова немного другие, но их в каждой провинции пели по-своему.

— Брат! — закричал Цао Чжи ликующе и бросился на берег. Чуть поколебавшись, Люй Цзи последовала за ним.

— Тихо, — сказал Цао Пи тем же отсутствующим голосом, каким пел. — Ты цел?

— Да, всё хорошо. Ты один?

Не ответив, Цао Пи чуть повернул голову и сказал:

— Барышня Люй, лучше укройтесь в лесу. Не хочу вас задеть. Цзыцзянь, ты тоже.

— Я не ранен, просто...

— Закрой рот. — Цао Пи отшвырнул палку, но не поднялся с места, даже когда услышал стук копыт за спиною.

Сегодня их было четверо: кроме Юань Си, ещё высокий и двое других, которых она не помнила.

— Слева, — сказала Люй Цзи. Цао Пи внимательно глянул на неё из-под размокших соломенных полей. — Берегитесь того, который слева.

Он молча опустил и снова поднял ресницы, соглашаясь, и вдруг, молниеносным движением сорвав шляпу, отшвырнул её к самой воде. Три стрелы, пущенные невидимыми в укрытии лучниками, ударили одновременно. Двое из солдат рухнули на землю, один, с пробитым глазом, больше не шевельнулся, другой, раненный в грудь, ещё стонал, но подняться не мог. Высокий ушёл от выстрела и спрыгнул сам. Конь Юань Си встал на дыбы, но Юань Си удалось удержаться в седле. По нему не целились.

— Слева, — повторила Люй Цзи. — Сейчас.

Цао Пи смотрел на неё так пристально, будто в её глазах читал отражение происходящего за спиной.

Высокий взвился в прыжке, обеими руками сжимая меч, но за миг до конца прыжка Цао Пи вскочил, выхватив обнажённый клинок из-под накидки, и ударил назад, не глядя. Солдат харкнул кровью, забрызгав ему щёку. Цао Пи резко выдернул меч, и высокий повалился на песок у него за спиной, вздрагивая всем телом. На губах у него вздувались розовые пузыри.

Цао Пи, брезгливо вздёрнув плечо, утёр со щеки кровь, но так и не обернулся.

«Я это уже видела», — подумала Люй Цзи. Много лет назад. Отец тогда ещё говорил об этой школе меча — осуждая?.. Нет, скорее он просто не мог её понять, это было что-то иное, совершенно чуждое его ликующей ярости или ясной стойкости молодого Чжао Цзылуна. Но Цао — нет, она была совершенно уверена, что школа не имела никакого отношения к дому Цао.

Она отвела глаза.

— Юань Сяньи, — сказал Цао Пи, вытирая меч полой халата. — Я приказал людям не стрелять. Разберёмся сами. Честно. Не двое против шестнадцати, как в прошлый раз.
Юань Си, спешившись, брёл к нему по песку. У него снова начал дёргаться угол рта.

— Много ли сын вора знает о честности? Чужие провинции. Чужие жёны.

— Ты так и не услышал, что говорила Фу-эр. — Цао Пи спокойно, почти лениво отразил первый удар, смутно улыбнулся, когда Юань Си атаковал снова.

Юань Си был не настолько неумел, как в ненависти своей воображала Люй Цзи, не иначе как во время скитаний больше времени начал уделять тренировкам, но честным этот поединок быть не мог. Поразить Цао Пи ему было так же невозможно, как разогнать утренний туман. А этот дурачок Цао Чжи, подумать только, ещё переживал за брата, дёргался каждый раз, когда звенели клинки.

Юань Си спотыкался, вяз в песке. Один раз пытался атаковать смелее и остроумнее, и Цао Пи, уходя из-под удара, рассёк ему левое запястье.

Дурацкая песенка — «Быть равными всем людям не дано» — билась у Люй Цзи в голове, мешая думать.

Много-много лет прошло, она была совсем маленькая тогда (а сколько было Цао Пи — девять, десять?), она прибежала, как обычно, на тренировочную площадку, улизнув от служанок матушки, стояла жара, как сегодня, и человек говорил: «Если хоу так угодно, я могу продлить поединок хоть до двух сотен обменов ударами, но ведь и так ясно...»

Она думала: «Скоро я вспомню имя».

Юань Си, измученный, тяжко дышал, кровь медленно выползала из-под рукава, стекала по ладони. Цао Пи зачем-то снова посмотрел на неё, и она подумала: «Слишком жарко. Ему надоело. Следующий удар будет последним».

Он бросился вперёд и оступился, скользнув босой ногой по влажному песку, упал на одно колено.

Юань Си, который в оцепенении глядел на нечаянный промах врага, вдруг вздрогнул всем телом, как человек, очнувшийся от долгого кошмара, и бросился к своему коню.

Люй Цзи ждала, что Цао Пи отдаст приказ стрелять, но он только проводил убегавшего Юань Си взглядом, в котором досады было даже меньше, чем у охотника, промахнувшегося по оленю.

— Пусть попробует дожить до зимы, — сказал он равнодушно и легко вскочил на ноги. — Пойдём, Цзыцзянь. Барышня Люй.

Она послушно оперлась на любезно подставленную руку.

***
Люй Цзи лежала на боку, подложив руку под голову, и глядела, как гусеница ползёт по циновке. Хорошо бы было теперь вот так и лежать, вовсе не шевелясь, или даже уснуть, но сердце колотилось слишком часто, и девочки мешали: Сянь-Сянь и Сяо Кэ, и ещё барышня Цао, которая трещала и волновалась ровно так же, как они, и обмахивала Люй Цзи веером с таким рвением, что оставалось только дивиться, как у неё рука не отвалится
.
— Вы как? — спросила барышня Цао в очередной раз, глядя, как Люй Цзи беспокойно зашевелилась. — Я могла бы привезти лекаря из столицы — даже императорского лекаря! Я мигом!..

— Не нужно. Моя сестра умеет лечить.

Барышня Цао вздохнула. С грустно опущенным носом она сделалась ещё больше похожа на своего Четвёртого брата.

— А старшая девочка? Я не думала, что она упадёт в обморок, это я виновата, что показала ей пленника. Думала, она успокоится, если я ей скажу, что всех злодеев переловили.

Люди Цао Пи схватили двоих, того, что был ранен стрелой и ещё какого-то мальчишку из вчерашних, и притащили, связанных, прямо во двор. Цао Пи наорал на них, но Сюньюэ, конечно, уже успела расстроиться.

— Сюньюэ всегда такая после войны. Ничего.

— Мне не следовало рассказывать Второму брату, да? Но я так растерялась, а этот мерзавец за нами гнался и всё не отставал никак, я боялась, что он станет стрелять. И что вас всех уже убили. А потом, когда мы наконец сбежали, Сянь-Сянь сказала мне про деревню, и я рассказала Второму брату, когда нашла его.

— Ничего, — повторила Люй Цзи.

В конце концов, это никогда не было по-настоящему тайной, не больше, чем детская игра. Она быстро села и спустила ноги на пол. Сяо Кэ, которая лежала у неё за спиной, уткнувшись носом в поясницу, тут же всполошилась:

— Ты куда, ты куда?

— Я сейчас. Только спрошу у сестры.

Люй Цзи быстро поглядела на свои пальцы — она так долго их отмывала, кровь под ногтями и в лунках никак не хотела сходить. Ей не хотелось, чтобы он это видел.

— Барышня Цао, приглядите за детьми, хорошо?

— Конечно. Но мы скоро уедем...

— Я сейчас вернусь.

Люй Цзи бесшумно добралась до передней комнаты и заглянула внутрь: Цао Чжи сидел на подушке, спустив с плеч халат, сестра смазывала ему ссадины на спине и исцарапанную верёвкой шею. Цао Чжи так смешно морщил нос, что Люй Цзи на всякий случай зажала рот рукой, чтобы не фыркнуть ненароком, осторожно отодвинулась и спряталась за полог, дожидаясь, пока сестра закончит.

Наконец сестра, держа в руках поднос с лекарствами, торопливо вышла, велев напоследок: «Подождите, пока подсохнет» — и бросилась на кухню, потом на улицу, крича: «Второй молодой господин! Вы уверены?»

Люй Цзи вернулась к двери, громко покашляла и, дождавшись, когда он приведёт одежду в порядок, вошла.

— Вы сейчас уедете, да? — спросила она и уселась на вторую подушку рядом с Цао Чжи, пока он не успел вскочить.

Он кивнул:

— Второй брат давно велел отвезти невестку, но нам тоже лучше скорее вернуться в город. Пока отец не вернулся.

— Думаешь, он не узнает?

Цао Чжи застенчиво повёл плечом и промолчал.

— Что ты ему наврёшь? Что ты задремал в саду, упал со скамьи в беседке и разбил губу? И шпионов вы тоже поймали у себя в саду?

— Не смеши меня. Мне смеяться больно. Совру, что это я один уехал из города, а Второй брат меня спас. На меня отец не будет так сильно сердиться.

— Я хотела спросить. Что за школа меча у твоего брата?

Цао Чжи только глянул на неё с недоумением, и Люй Цзи, подавив горестный вздох, объяснила:

— Ну, кто учил его сражаться?

— Отец. Второй брат с малолетства при нём в военном лагере.

— Ты прости, но твой отец... — Люй Цзи запнулась. Цао Цао, как ни горько признавать, был талантливый военачальник и даже, возможно, храбрый воин в личном бою, но едва ли великий мечник. На всякий случай она решила не уточнять и сказала просто: — Разве твоему отцу хватило бы времени заниматься с ним каждый день?

— Он говорил, что отец приставил к нему какого-то мечника — Ши Е, кажется? Не помню имя точно.

— И что, он всегда бился так же хорошо, как сегодня?

— Почему это вообще тебя так занимает? — спросил Цао Чжи, надувшись, как обиженный ребёнок.

— Если Цао Пи всегда был так хорош, его имя давно гремело бы по всей Поднебесной, несмотря на юность. Разве ты не видел, как он убил первого солдата? Не видел поединка с Юань Си?

— Но ведь Второй брат не одержал верх.

— Ах, Цао Цзыцзянь, неужто ты настолько слеп? Твой брат довёл поединок до двенадцати обменов ударами потому лишь, что забавлялся с Юань Си, как кот с полудохлой мышью. Ему хватило бы и одного движения.

Цао Чжи повторил упрямо:

— Но ведь Второй брат оступился.

Люй Цзи была почти уверена, что Цао Пи это сделал нарочно, но зачем? Пусть он и не стал гнаться за Юань Си, изначально отпускать его он, конечно, тоже не собирался, и вообще дело тут было наверняка не в Юань Си. Неужто причина была в ней самой, в том, что она могла бы вспомнить?

— Может, он нашёл нового учителя, пока вы не виделись. Он не рассказывал тебе?

— Тебя правда волнует только это? — вспылил Цао Чжи. — Мы только о мечах можем говорить?

— Конечно, меня больше ничего не волнует! Я слишком неотёсанна, чтобы обсуждать с тобой поэзию.

Она резко поднялась и шагнула к двери, но Цао Чжи, вскочив, успел поймать её за локоть.

— Не трогай, — сказала она сквозь зубы.

— Прости, — попросил он тихо. — Я не хотел. Я правда... — Его пальцы мягко разжались.

— Ты тоже прости. Не нужно мне было приходить, это неловко.

— Цзыцзянь! — позвал Цао Пи с улицы.

Люй Цзи осторожно отодвинулась и указала подбородком на дверь:

— Ты иди.

Она знала, что он смотрит на неё, но упрямо отворачивалась, пока Цао Чжи не вышел. Когда его шаги наконец затихли, она начала считать про себя, хотя понятия не имела, сколько нужно подождать и есть ли теперь вообще какая-то разница, а на одиннадцати не выдержала и бросилась на крыльцо. Цао Пи стоял на лестнице, обутый и при мече, но всё ещё в рыбацком наряде, и напевал тихо, барабаня пальцами по бамбуковым перилам:

— Лишь небо может наш удел решить,
О Шанлютянь.
Так на кого роптать, кого молить.
О Шанлютянь...

— Вы не так поёте, — немедленно встрял Сяо Фэн, который болтался вокруг, исподтишка разглядывая меч. — Там другие слова.

— Это мои слова, — отозвался Цао Пи беззаботно и поклонился.— Барышня Люй.

— Благодарю Второго молодого господина за спасение, — сказала она церемонно, глядя во двор. — Сяо Фэн, иди сюда, не приставай.

«Второй брат с малолетства при отце», — вспомнила она внезапно. Но в походе против Юань Шао Цао Пи не участвовал — Цао Цао оставил старшего сына защищать столицу, или дело было в другом? А если первое, как тот посмел сбежать на войну?

Во дворе сестра что-то быстро говорила барышне Цао. Цао Чжи что-то чертил палкой на земле для внимательно наблюдавшего Суслика; оба радостно улыбались, и Люй Цзи поджала губы.

— Прощайте, барышня Люй, — сказал Цао Пи, тоже стремительно улыбнувшись, и зашагал через двор за ворота, где его ждали солдаты и двое пленников. Цао Чжи выронил палку и поклонился. Люй Цзи медленно кивнула, отводя глаза.

Когда они уехали, Люй Цзи села на крыльцо, хотя здесь палило так, словно в небесах снова светили все десять изначальных солнц, и уткнулась подбородком в колени. Сестра опустилась рядом, осторожно обняла её за плечи.

— Я так корю себя, что вчера не вернулась раньше.

— Откуда тебе было знать.

— Надеюсь, Фэнсяо приедет до ночи. Мне не очень хочется надолго превращать сарай в темницу.

— Разве Цао Пи не забрал обоих? — спросила Люй Цзи.

— Мо Чжэнь отловил ещё одного в лесу вчера днём. Увы, тот не знал, куда вас увезли.

— И ты не отдала пленника?

— Я не служу Второму молодому господину. Пусть Фэнсяо сам допросит.

Люй Цзи спрятала лицо у сестры на коленях, и сестра сказала, ласково гладя её по волосам:

— Бедная моя девочка. Прости меня.

Люй Цзи давно знала: если советник Го уедет с господином на север, сестра последует за ним.

— Давай просто так посидим, — прошептала Люй Цзи. — Подольше. До вечера.

***
Она не ждала — по крайней мере, убеждала себя, что не ждёт, и заполняла дни делами, которые казались ей очень нужными: учила детей писать, дважды перетряхнула все комнаты, будто уборка могла избавить от воспоминаний о чужих людях в её убежище, будто она вообще хотела о них забыть. Сестра шила тёплые халаты на зиму и не говорила о сроках, а Люй Цзи не спрашивала. Мо Чжэнь стал осторожнее и на глаза больше не попадался, а может, в лесу сидел теперь старик Линь или ещё кто-нибудь третий.

И когда на восьмой день она услышала в отдалении конское ржание, она упрямо осталась сидеть на крыльце, перебирая ягоды.

— Братец Фэнсяо приехал, — сказала Сянь-Сянь радостно.

— Лошадь другая, — возразил Сяо Фэн. — Эта без повозки. — В последние дни он был странно задумчив и слишком часто вспоминал о конях и воинах — не с ужасом, как Сюньюэ, а с любованием, и Люй Цзи не знала, что хуже.

— Сестра Цзи, — позвал Ли Е от ворот. — Тебя просят.

— Охраняй миску, — строго велела она Сянь-Сянь, пока та не начала расспрашивать, — а то дрозды растащат.

Люй Цзи осторожно вытерла руки и вышла за ворота. Ли Е молча проводил её взглядом.

Цао Чжи был один. Он снял шлем и бережно прижимал его к груди. Халат под доспехами был тёмно-багровый — такой же, как знамёна Цао. Она хорошо помнила этот цвет.

— Не смей входить сюда с оружием, — сказала она резко.

— Я не вхожу. — Он неловко переложил шлем в другую руку. — Я сейчас уже уеду. Мне надо нагнать войско.

— Вы... уже так скоро?

— Да.

— Когда вы вернётесь? — спросила Люй Цзи, зная, что о таком спрашивать нельзя.

Он ответил тихо:

— Может, к будущему году. Я не хотел просто так уехать после того, как мы поссорились.

— Мы не ссорились.

Цао Чжи несмело улыбнулся.

— Ты не рассердишься, если я приеду потом? Я привезу для детей книги из столицы. — Она молчала, и он прибавил поспешно: — Но если хочешь, я могу забыть дорогу.

— Нет. Приезжай.

8
Мань Чун лучше всех в мире годился на то, чтобы привозить дурные вести. Одного взгляда на его бледное, не по годам измождённое лицо, на кровавые прожилки в белках бессонных глаз, было достаточно, чтобы убедиться: смерть окончательна, и утешения не будет. По крайней мере, это было честно. Он никогда не торжествовал, отправляя людей на муки: Мань Чун знал, что все смертные, что родились на свет, обречены страдать. Сыскная служба приучила его молчать, но лгать он не любил.

«Госпожа Жэнь погибла, защищая его величество от убийцы», — сказал он просто, и это было всё. Никаких речей о благе государства и долге подданного — хотя Мань Чуну, вне всякого сомнения, было хорошо ведомо, что значит долг. Никаких попыток утешить, и только это и помогло Люй Цзи удержаться на ногах.

Кажется, она даже что-то делала тогда. Предложила чай. Он отказался.

Когда Люй Цзи спросила, как умерла сестра, он ответил сухо: «Удар меча в грудь». Люй Цзи подумала: будь на её месте мужчина, он бы описал ещё глубину раны.

Какая-то часть её существа хотела завопить, наброситься на него. Сползти на пол и тоненько заскулить.

«Я не об этом, — сказала она. — Где был советник, когда она умирала?»

«Советник Го был с госпожою Жэнь до конца».

Только теперь она заметила траурную повязку на шапке Мань Чуна.

«Советник пережил госпожу Жэнь на несколько дней», — добавил он устало.

Мань Чун въезжал на двор с оружием и не снимал меч с пояса, но своих людей всегда оставлял за воротами. Это тоже была честная сделка, и Люй Цзи согласилась.

Он кланялся поминальным табличкам, по-солдатски резко вскидывая руки с тремя курящимися дымком палочками, и болезненно моргал, будто держал в руках нестерпимо пылающий факел. На второй раз он согласился на чай, положил меч рядом с собой, когда садился, и стянул с головы свою нелепую шапку, но примятые шапкой волосы так и не распрямились и торчали острыми вихрами. Тогда Люй Цзи могла мыслить уже достаточно ясно и догадалась, что Мань Чун её боится.

Не так, как боятся опасности, разумеется; Цао Цао и советник Го не зря его приблизили, он был человек отчаянный и с нерушимыми принципами, но разговоры и чай наедине с Люй Цзи входили с этими принципами в такое яростное столкновение, что Мань Чун терялся. Женщины были его единственное слабое место, и совсем не в том смысле, что у обоих его хозяев, влюблявшихся слишком страстно и слишком во многих, — Мань Чун просто не представлял, что делать с женщинами, когда они переставали вписываться в рамки, установленные этикетом. Отношения сестры с советником Го, их привычка делить повозку днём и ложе ночью, не заботясь о пересудах, видимо, были для него источником бесконечных терзаний.

Люй Цзи не творила непристойностей по собственной воле, но всё её теперешнее бытие было следствие искажённого, непристойного мира, а Мань Чун не терпел искажений. Вначале он, должно быть, боялся, что она тоже была наложницей Го Цзя (о советнике ходило много слухов, и о совращении молодых девиц в том числе, и трудно было отличить правду от клеветы). Увидев Люй Цзи и детей воочию, он немного утешился, но не смирился.

На третий раз он сказал:

— Всё же это неслыханно — юной девушке жить одной в глуши. Пусть даже советник оставил вам средства. — Он был в ярости — не на Люй Цзи, а на весь свет, позабывший об учениях древних. — Подумайте, незамужняя девица, да ещё в трауре, предлагает чай мужчине. Мы наедине.

— Здесь мой брат. — Ли Е сидел рядом, как всегда во время прихода Мань Чуна, судорожно стиснув руки на коленях. При словах Люй Цзи он преданно заглянул ей в лицо, глаза были ясные, как всегда, но горькие. Он хотел улыбнуться, но не смог.

— Ему едва ли больше десяти.

— Старшего брата у меня больше нет, — сказала Люй Цзи, — с тех пор, как умер советник.

Только раз, перед самым походом к Великой стене, она назвала советника Го старшим братом — оговорилась, наверное, дети всё время твердили «братец Фэнсяо», и у неё тоже вырвалось нечаянно. В тот вечер он учил её играть в вэйци. Люй Цзи всё время проигрывала: она понимала правила, но лень было думать, ей просто нравилось смотреть, как изящно выстраивается узор на доске, а советник отчаянно рисковал и неизменно одерживал верх, от этого ему было слегка неловко, или он тоже просто стеснялся её присутствия. Обычно он избегал оставаться с нею наедине, хотя Люй Цзи была уверена, что он ни на миг не испытывал к ней неподобающих чувств. Верно, он опасался тех же слухов, которые ненавидел Мань Чун, или не мог до конца забыть Сяпи, как забывал в кругу детей.

Но в тот вечер он уходил на войну, с которой уже не надеялся вернуться живым, и ласково шутил с Люй Цзи, точно она и впрямь была его маленькой сестрою.

Мань Чун сокрушенно покачал головой и залпом выпил чай.

Всё же он обрадовался её словам о старшем брате — только теперь Люй Цзи начала по-настоящему понимать, как сильно смерть советника Го ранила Мань Чуна. Несложно было догадаться, почему преданный Мань Чун приглянулся советнику и Цао Цао, но за что он сам любил их, никогда не игравших по правилам? Или понимал, что только их дерзость сможет восстановить порядок в мире?

— Я могла бы больше не поить вас чаем, — сказала Люй Цзи, — но у вас вид умирающего в пустыне.

Мань Чун поставил чашку на поднос.

— Конечно, я признателен, барышня. Но к делу. Советник всё подробно отписал… насчёт лошадей. Верховая и для повозки.

— Я как-то раз попросила у него двух коней. В шутку, но он запомнил.

— Советник никогда ничего не забывал. Надеюсь, лошади вас устроят. Я нашёл честного торговца.

— Благодарю, господин Мань.

— Разве что уход за ними...

— Мой отец знал о конях всё, — Ли Е старался говорить как взрослый, но голос дрогнул. — Мы справимся.

Мань Чун снова потряс головой.

— Е-эр, проверь, как там дети. — Она ободряюще кивнула, и Ли Е с готовностью бросился на крыльцо.

Мань Чун тоже чуть не вскочил с места.

— Барышня, — начал он предостерегающе, но Люй Цзи перебила:

— Господин Мань, вы скажете правду, если я спрошу?

— Что смогу. Я сыскарь, барышня.

— Человек, который убил мою сестру. Ван Юэ.

— Да, — подтвердил Мань Чун. Его взгляд уже становился привычно настороженным. Наверное, если бы Люй Цзи сейчас заплакала, он бы счёл это более подобающим поведением для юной девицы, чем допрос человека, который сам привык допрашивать других. При нём она не плакала ни разу.

— Когда вы приехали в первый раз, вы говорили, Ван Юэ догнали и убили на месте. Императорская охрана?

— Второй молодой господин Цао.

— А что делала охрана? Почему моей сестре пришлось своим телом закрыть его величество?

— Гун Цао не поручал мне вести это дело. И советник Го не оставил записки.

— А вы сами не считаете это странным?

— Советник подробно написал перед смертью обо всём, что намеревался поручить мне, включая вас и эту деревню. Об убийце он не упомянул. Ван Юэ мстил за смерть брата. Теперь он тоже мёртв, и его дело закрыто.

Ван Юэ. Люй Цзи тысячу раз повторяла про себя это имя, но вспомнить не смогла. Прихотливая детская память выхватывала из прошлого совсем другое: цикаду на ветке, ссадину на колене, пряжку в виде львиной головы на поясе у отца.

Отец, кажется, потом подхватил её на руки. Он говорил что-то про страх, но Ван Юэ, ей показалось, совершенно ничего не боялся — если тот мечник вообще был Ван Юэ. Впрочем, тогда ей все воины казались равно бесстрашными.

— Но зачем мстить его величеству? — спросила Люй Цзи упрямо.

— Трудно понять мысли одержимого. — Мань Чун забрал меч и поднялся. — Прошу меня простить, барышня Люй. Мне нужно срочно вернуться в столицу. Если вам что-то понадобится, вы знаете, как сообщить.

Она кивнула, и раздосадованный Мань Чун только коротко поклонился, уходя.

Она гадала, знал ли он про Цао Чжи, а если да, то почему до сих пор молчал.

***
Они никогда особенно не скрывались — хотя несколько раз Цао Чжи приезжал один, без сестры.

Им нечего было скрывать.

Он привёз книги, как обещал, а потом учителя, старого господина Ци. Некогда один из просвещеннейших людей эпохи, где-то в промежутке между свержением покойного императора и гибелью Дун Чжо он потерял всех детей и внуков и совершенно сломался. Дун Чжо не казнил его просто потому, что, как подозревала Люй Цзи, отец успел раньше убить Дун Чжо, и с тех пор господин Ци переходил из рук в руки прочих военачальников, пообразованнее, которые по старой памяти не причиняли вреда учёному, но и на службу толком не брали. Он выживал не силой несгибаемой ненависти, как верные ханьские чиновники, и не изворотливостью, как другие, не столь верные, а просто ютился где придётся, положившись на судьбу, как птица под застрехой.
Последние несколько лет его опекал Цуй Янь, но и тот оказался рад от него избавиться, когда Цао Чжи предложил.

«Что ты ему сказал?» — спросила Люй Цзи, и Цао Чжи ответил: «Правду. Что братьям моего друга нужен наставник. Он больше ничего не спрашивал...»

Наверняка и Цуй Янь презирал старика, хотя уж он-то, благородный муж, неподкупный сановник, так легко присягнувший Цао Цао, стоило тому взять Ечэн, мог бы прежде заглянуть в собственное сердце. Она не стала это говорить Цао Чжи, чтобы не огорчать его: он восхищался Цуй Янем, вечно просил у него советов.

При господине Ци была и госпожа, ещё более неприметная, чем муж; теперь старость почти уравняла их, и Люй Цзи не сразу догадалась, что госпожа Ци по меньшей мере на пятнадцать лет моложе. Она редко выходила из дома, много вышивала и читала и отчего-то умела играть на варварской флейте.

Про флейту рассказала Цао Цзе, единственная, кто умел с ней разговаривать. Цао Цзе вообще-то уже тридцатилетние люди часто казались стариками, а супруги Ци просто ужасали её своей ветхостью, но она их жалела. «Он такой дряхленький, — сказала она Люй Цзи, — что его того гляди ветром унесёт, зато он не сможет больно пороть детей».

Господин Ци и впрямь оказался хорошим учителем, не то что нетерпеливый Цао Чжи, который полагал почему-то, что любой человек в мире способен выучить Шицзин с первого прочтения, а столкнувшись с горькой правдой, начинал запальчиво возмущаться. После первой печальной попытки Люй Цзи больше не пускала его в классную комнату, хотя дети его всё равно любили, просто не за Шицзин.

Он привёз им огромного игрушечного тигра, который потешно выпучивал глаза и щёлкал пастью, если его подёргать за хвост. Привёз фонарь, расписанный диковинными цветами и птицами, — когда внутри зажигали огонь, птицы оживали и, казалось, хлопали крыльями.

Однажды они верхом уехали совсем далеко, где горы были ещё выше и зеленее. Люй Цзи отвыкла сидеть в седле, хотя когда-то и вообразить не могла, что однажды разучится, но конь дарил невиданную свободу. Цао Чжи взял с собою лук, но по дороге они ни разу не повстречали опасности: людей не было, а кабаны, на которых иногда пытался охотиться старик Линь, жили глубоко в горных лесах. Только цапли степенно расхаживали у берега, да временами в тихих заводях всплывали корявые, как сучки, тёмные головы черепах.

Начиналась новая весна.

Цао Чжи привёз в колчане цветущую ветку персика и, когда они спешились, протянул Люй Цзи.

— Уже наполовину осыпалась, — сказала Люй Цзи.

— Она издалека.

— Зачем ты притащил её сюда, чтобы непременно подарить мне здесь? — сказала она. — Дома я могла бы сразу поставить её в вазу.

— Не хочу терять время.

— Не хотел заходить, — она сама удивилась, что голос звучит так обиженно. Просто она не собиралась ничего скрывать и от кого-то прятаться. Любые хитрости осквернили бы их дружбу, превратив её в очередные сплетни.

— Нет, — заверил Цао Чжи запальчиво. — Мы спасали друг друга. Мы с тобою друзья в жизни и смерти. Я кому угодно это повторю.

Она хотела спросить: «И своему отцу тоже?» — но промолчала и просто села на траву с веткой в руках. Он остался стоять, сплетая и расплетая бахрому на поясе.

— Мы можем понять канон и соблюсти приличия, — сказала она. — Только жизнь не знает канона. Вы были в Ечэне?

— В Ечэне, а потом в лагере у столицы. Там старые персиковые деревья, и все цветут.

Значит, скоро новая война. Она догадывалась, что Цао Цао теперь не остановится; впрочем, после того, как он в прошлом году усмирил Срединную равнину, останавливаться было бы глупо.

— Когда? — спросила Люй Цзи, разглаживая примятые листы на ветке.

— Не знаю. — Он поспешно прибавил: — Ты только не подумай, что я не доверяю тебе. Я правда не знаю точно. В этом году.

— Южный поход, да?

— У отца будет флот.

— Чэнсян станет сражаться с У на воде? Иногда я почти им восхищаюсь.

Называть Цао Цао по новой должности было удобно: Цао Чжи обижался, если она произносила только имя, а постоянно повторять «твой отец» не хотелось. Она и так слишком часто об этом вспоминала. «Чэнсян» звучало достаточно пристойно — может, даже почтительно, на слух Цао Чжи, почти как признание великих заслуг и неповторимости — и достаточно отстранённо. Цао Цао ещё не стал первым министром, когда убивал её отца, и в своих проклятиях она его так не поминала.

Чэнсян Цао чуть не сгинул с войском в дикой пустыне, но дошёл до самого океана, а теперь собирался, ничего не зная о флоте, давать бой на Янцзы морякам из У.

Впрочем, небеса любили его. Небеса никогда не бывают беспристрастны, но редко посылают счастливый случай во второй раз, если человеку не хватит дерзости воспользоваться им в первый. И всё-таки она сказала тем тоном, который сестра, поддразнивая, называла старушечьим:

— Риски очень велики.

— Но ты представь, если война закончится ещё до конца года! — сказал Цао Чжи вдохновенно. Он быстро сел с нею рядом на колени, выпустив наконец злосчастный пояс. — Если Поднебесная снова станет едина...

— Я не так храбра. Я не смею представлять.

— В Лулуне я думал, что умру.

Люй Цзи удивлённо посмотрела на него: он не любил рассказывать об осаде, она бы наверняка и не узнала бы ничего, если бы Цао Цзе однажды не выложила ей всё, включая историю о его глупой мальчишеской попытке умереть героем.

— Но его величество спас мне жизнь. Он всех нас спас. И я подумал тогда, что, может быть, боги вняли стенаниям народа, что у нас будет наконец добродетельный государь. Теперь мы снова смеем надеяться.

— Твой отец теперь чэнсян, — сказала она сухо, и он только радостно кивнул, не понимая.

Люй Цзи не хотелось продолжать. Вдруг её осторожность как дурной глаз, и она сама навлекает несчастья на тех, кто ей дорог. Даже если чэнсяну и его величеству однажды угодно будет сцепиться, что ей за дело. Лучше просто ждать, смотреть, как наставник Ци учит детей грамоте. Самой учить их боевым искусствам — этого сестра раньше не делала, но тут Люй Цзи предпочитала оставаться осторожной. Ходить ночью плакать на крышу, если станет совсем невыносимо. Переписать эти дурацкие образцы каллиграфии (Цао Чжи, увидев, как она исправляет упражнения детям, сказал, что у неё ужасный почерк). Постараться не швырнуть образцы ему в лицо, если он, вернувшись, спросит.

Она глухо фыркнула.

— Ты что? — удивился Цао Чжи, но она не стала признаваться, понадеявшись, что он не вспомнит про почерк.

— Он и меня тоже спас, — сказала Люй Цзи.

— Его величество?

— Да. В Ечэне. Помог сбежать из дома Юань Шао. Нас бросили в темницу, только это всё было подстроено нарочно. Он называл себя тогда Лю Пин, но сестра потом рассказала мне.
Сестра тоже верила в его величество — и умерла за него, а Люй Цзи так до сих пор и не знала правду до конца.

Должно быть, мало кому посчастливилось увидеть императора так близко. Он стоял рядом с ними в тюремной камере. Люй Цзи хорошо рассмотрела его: юное лицо, по-женски нежный рот, а руки были мужские, сильные. Она бы не удивилась, узнав, что он умеет держать меч.

— Он не дал умереть твоему Второму брату, — сказала она, надеясь, что Цао Чжи никогда не узнает, как она в тот день в ярости выпалила, что Цао Пи лучше убить немедленно. Его величество не разгневался, но кроткие глаза были до странности непреклонны: «Мы не бросим товарища».

Когда-то ей рассказывали о нём совсем другое. Спесивый и подлый щенок, говорил когда-то отец. Предыдущий малолетний император, отравленный Дун Чжо, был жалкое ничтожество. Умолял пощадить его. Обмочился, когда ему поднесли яд. Его младший брат был посмелее — это в нём когда-то приглянулось Дун Чжо, и тот пощадил его и даже возвёл на престол: было забавно смотреть, как щенок отчаянно цепляется зубами в спинку трона, как кувыркается, пытаясь выжить, как до последнего изображает государя. «Ещё ухитряется смотреть на нас, как на дерьмо», — сказал отец.

Конечно, отец тоже был пристрастен.

Но император, виденный ею в Ечэне, не был похож на человека, которого с детства предавали все вокруг, на человека, которого много лет вырывали друг у друга из рук опьянённые властью евнухи и воеводы. У императора никогда не было друзей.

— Я всё думаю, как его величество остался таким, — сказала Люй Цзи, хотя вовсе не хотела делиться с Цао Чжи своими сомнениями. По крайней мере, не теперь.

Только она никак не могла перестать сомневаться. Если бы советник Го был жив, подумала она мрачно, стоило бы умолять его взять её к себе на службу. Хотя ещё не поздно попросить Мань Чуна.

— Милосердным? Потому я и верю...

— Он похож на человека, который был счастлив хотя бы в детстве. — Она подняла персиковую ветку. — Как мы с тобой. Я умею таких отличать.

— Ты была счастлива? — спросил Цао Чжи обрадованно.

— Да, — пробормотала она. В детстве она не понимала, что отец может их бросить.

— На Двойную Девятку пойдём в горы собирать кизил, — сказал Цао Чжи. Он снова по-детски уткнулся подбородком в колени. Прядь волос, выбившаяся из-под шпильки, щекотала щёку.
Люй Цзи захотелось глупого — дотронуться веткой до этой пряди, и вместо того она подняла руку ещё выше и стала водить ею по небу, очерчивая контуры пузатых ленивых облаков.

— Вы же не вернётесь к осени.

— Зачем ты всегда говоришь правду? — сказал он, смеясь.

— Не всегда.

— Ты не грусти.

— Я не грущу. Просто когда я улыбаюсь, у меня тоже щёки как у суслика — это очень раздражает. Ты не потерял «Красную цаплю»?

Цао Чжи с улыбкой покачал головой и прижал руку к груди:

— Всё здесь.

— Не забудь показать, когда переложишь песню. А то зря я, что ли, старалась и записывала.

— Судя по почерку, не очень заметно, чтобы старалась.

Она хлестнула его веткой по плечу, он попытался увернуться, но только для виду, и никак не мог перестать смеяться.

— Жалко, что ты не хочешь её спеть.

— У меня нет голоса. Мне неловко. И будто ты не знаешь напева! Смотри, не забудь показать. Ты никогда не читаешь свои стихи.

— Мне тоже стыдно, — сказал он, посерьёзнев. — Там просто переделки песен, фу и цы, это всё безделушки, как крестьяне поют, стуча в такт по оглобле.

— Я люблю такое. А что ты хочешь писать — славословия царям?

— Не знаю.

«Когда-нибудь мы пойдём в горы, — подумала она, — и я воткну ему в волосы осенний кизил».

***
Конечно, они не вернулись к Двойной Девятке, а зима наступила слишком рано.

Люй Цзи у открытого окна переставляла камни на доске вэйци, и снег засыпал её, по-своему определяя ходы. У Люй Цзи был учебник, но так ни разу и не получилось повторить партию, достойную советника Го. Но она и не слишком надеялась на это — игра была нужна лишь для того, чтобы почтить память.

— Сестрица Цзи, ты замёрзнешь! — закричала Сяо Кэ, влетая в комнату. — Нужно же закрыть окна. Гляди, на полу уже намело.

Она потянулась убрать деревянные подпорки, чтобы опустить ставни.

— Я сейчас сама, — сказала Люй Цзи, поднимаясь. — Надо же, я и не заметила...

Даже на поминальных табличках кое-где лежал снег, и Сяо Кэ, изумлённо качая головой, стала быстро смахивать его. Она никогда ничего не забывала, особенно всякие мелочи: сколько нужно приправы класть в суп, сколько должен стоить на рынке цзинь свинины.

— Ты не ходи на улицу, сестрица, — сказала Сяо Кэ. — Госпожа Ци говорит, к ночи будет мести ещё сильнее.

Люй Цзи упрямо поджала губы.

— Откуда ей знать.

— Госпожа Ци говорит, после того, как её похитили варвары, сами её кости научились чувствовать приход метели.

— Мне она никогда ничего не рассказывает.

— Это потому, что она тебя немножко боится.

— Когда это было?

— Ой, давным-давно, — Сяо Кэ краем фартука быстро вытерла стол и доску, не обращая внимания, что сдвинула один из камней. — Ещё при государе Хуан-ди, наверное. До того, как она вышла за наставника.

Не слушая озабоченные восклицания девочки, Люй Цзи завернулась в шаль сестры и вышла на крыльцо. Она почти не ощущала холода, но ветер и вправду стал сильнее, бил с разных сторон, будто прощупывал, выискивал слабое место. Она глядела прямо перед собой, пытаясь не опустить голову и не зажмуриться.

Шаль была чёрная, с мелким тёмно-синим узором из переплетённых цветов. У Люй Цзи не получалось надевать её так, чтобы ткань изящно ниспадала с плеч, или шаль была ей попросту велика. Ещё недавно она пахла сестрой, но запах волос всё истончался, а тепло рук угасало.

— Ты знаешь, Цзыцзянь, про что теперь все наши песни, — сказала она тихо, прислонившись к столбу.

Трое солдат ушли в Дуньхуан,
Двое других — походом к Лунси.
Пятеро их далёко ушли,
Дома пять жён носят в лоне детей. [12]

Может, на юге теплее. Хотя в столице на рынке говорили, зима тяжкая по всей земле: на севере метель, на юге ледяные дожди. Ли Е слышал в городе: после того, как сгорели корабли, армия Цао отступала на север от озера Дунтин — там сплошные болота.

Она представляла, как Цао Чжи смятённо моргает, стряхивая снег с ресниц, как дышит на руки, склонившись к самой гриве коня. Под снегом не разглядишь бездны.

Может, они уже давно выбрались. Может, он давно уже сгинул в огне, ещё до того, как войско поглотили болота. Вот все наши песни, Цзыцзянь, — «от многих печалей узнала длину ночей...».
Но она не имела права даже на грусть. Кто она была ему — не жена, не возлюбленная. «Друг в жизни и смерти», — сказал он. В глубине дома стонала дикая флейта госпожи Ци, неуверенно подбирая мелодию, — или почудилось? Мелодия была знакомая, но флейта не привыкла к ханьским песням. Столб за спиной вздрагивал от ветра, будто был ещё живым бамбуком.

Она закрыла глаза.

9
Цао Чжи стоял посреди двора, склонив голову и сложив руки в почтительном жесте, и слушал, как отец уходит, — не смотрел, а только слушал, потому что глядел на песок под ногами. Походка отца действительно стала тяжелее. Раньше он не замечал этого.

Во время разговора отец постоянно, упершись кулаком в бедро, чуть откидывался назад — из-за застарелой боли в суставах, так ему проще было стоять. Он умел делать это непринуждённо, превращая жест из признака слабости в доказательство уверенности в собственных силах, тем более убедительное, что жест казался естественным, но это тоже было до определённой степени притворство.

«Вы в расцвете сил», — сказал Цао Чжи поспешно; отец недоверчиво усмехнулся, и Цао Чжи с отчаянием заметил, как теперь много седины в его густых бровях. Думать о возрасте отца казалось непочтительным, даже вовсе противоестественным — как только человек перестаёт верить, что родители бессмертны, он верит, по меньшей мере, в то, что родители лишены возраста.

Отцу скоро будет шестьдесят. И хотя у него больше двадцати сыновей, Старший брат погиб слишком давно, а они, все прочие, слишком молоды, многие — дети.

Юй-эр нечаянно врезался в него у ворот, когда кормилица уводила его с пира; отец только потрепал его по голове. Цао Чжи наклонился к мальчику, хотел сказать ему что-нибудь, он давно не видел своего брата от госпожи Хуань, но Юй-эр только сонно моргал: свадьба его совсем измучила. Сколько ему теперь, лет пять?..

Отцу скоро шестьдесят, твердила память безжалостно, и он проиграл битву за юг, а Сунь Цюаню едва минуло тридцать.

Страну стало теперь невозможно объединить за год, даже за десятилетие: границы между тремя царствами были расчерчены слишком надёжно.

«Чэнсян назначит тебя наследником, — шептал Дэцзу на пиру, — но ты не должен быть слишком близок с его величеством».

Им некогда было разговаривать, но одержимость Дэцзу пылала так ярко, что искры разлетались во все стороны, как от костра. Когда он лил воду на руки Цао Чжи во время обряда омовения, казалось, чаша вот-вот закипит.

У остальных лучше получалось владеть лицом. Отец благосклонно улыбался, Цуй Янь (тесть — это слово звучало так странно, что он не мог заставить себя его произнести) привычным жестом оглаживал ровную бородку.

«Цуй Янь тайно поддерживает императора», — сказал отец, когда они остались одни.

«Неужели его величество хотел, чтобы я породнился с семьёю Цуй через брак?»

«Ты юн и неопытен, и тебе нужна поддержка, потому я согласился. За Цуй Янем стоит вся знать Хэбэя».

Его величество был приветлив и ласков, как всегда, и радостно засмеялся, когда Цао Чжи сказал, как отважна была на войне её высочество императрица.

Когда уезжала императорская повозка, они со Вторым братом встали на колени, но отец не кланялся. Но ведь он был теперь чэнсян, ему дозволялось даже в тронную залу входить спокойным шагом, а не семенить торопливо, чтобы тут же рухнуть ниц.

«Семья Цао никогда не сможет ужиться под одними небесами с императорской семьёй, — сказал отец, и взгляд его был недвижен и прозрачен. — Я знаю, что вы с императором вместе стояли перед лицом смерти и теперь ты привязан к нему. Но помни, кто ты».

От яркого света в пиршественной зале песок казался ослепительно белым, хотя уже стояла ночь. Весь двор был затянут алым полотном. Фонари, увенчанные красными бантами, выглядели нелепо: сияющая, праздничная, непрочная ткань не могла скрыть тяжкой грубости камня.

«Из всех моих двадцати пяти сыновей ты больше всех похож на меня», — сказал отец, но это была неправда. Он помнил, конечно, кто он, но не знал, каким должен быть.

Слишком много новых званий. Пинъюань-хоу. Супруг.

Он ни разу не был в своём уделе, и барышня Цуй, конечно, ещё не успела назвать его мужем. Они не разговаривали. Цао Чжи один раз видел её прежде, а сегодня даже не смотрел в лицо, видел только руки — её и свои. После того, как они испили свадебное вино из двух разъятых половинок тыквы-горлянки, он сложил их вместе и стал заматывать алым шнуром. Он не поднимал глаз, был слишком занят тем, чтобы всё делать правильно, и только мельком увидел её руки, сложенные на коленях, — девически мягкие, очень белые.

Она двигалась так беззвучно и плавно, когда садилась напротив него, кланялась, поворачивалась, кланялась снова, так изящно справлялась с одеждами, хотя верхнее платье на ней было слишком тяжёлое, а нижнее слишком длинное, оно сползало с подушки вниз и стелилось по полу. Он был убежден, что у него не получается всё делать так же правильно, и родители не гневаются на него только из доброты. Он всё время улыбался, не видя, улыбается ли она. Должно быть, немножко, уголками губ, потому что так полагается по этикету.

Пинъюань-хоу. Супруг.

У Второго брата до сих пор не было титула. А Чжэнь Фу не пришла на свадьбу, вспомнил он тревожно, Второй брат сидел рядом с одной из их младших единокровных сестёр — опять повздорили?

Наследник.

Никто, кроме Дэцзу, сегодня не произнёс этого слова.

— Четвёртый молодой господин, — взволнованно зашептал Гу Кай за спиной — хотя бы он называл Цао Чжи, как привык с детства. — Ваша жена...

— Да, — сказал Цао Чжи. — Я знаю.

В брачных покоях тоже было всё красное.

Он вынул веер из её покорных, мягких пальцев и вспомнил другие руки, маленькие и твёрдые, упрямо цеплявшиеся за его пояс; сказал себе, что не будет больше вспоминать: это означало бы предать обеих.

— Барышня Цуй, — сказал он неуверенно.

Она тихо наклонила голову. Над ровным пробором её волосы возвышались тремя холмами, один выше другого, все изукрашенные золотом и нефритом. Наверное, так положено было ритуалом: Цуй Янь, лучше всех знавший канон и не отклонявшийся от строгих принципов, не одобрил бы бессмысленную роскошь, но Цао Чжи никогда не видел столько гребней и боялся прикоснуться к ним.

Алые ленты его собственного убора прилипали к разгорячённым щекам, и он сорвал шапку и швырнул на стол среди подарков. Вышитый её высочеством пояс с четой уточек-мандаринок нестерпимо сиял.

Цуй Ли моргнула. Веки у неё были розовые, а рот — тёмно-вишнёвый, подведённый слишком ярко, как у зрелой женщины, и оттого чужой на юном лице, до странности жёсткий.

У него кружилась голова. Он хорошо знал, как должно писать об этом: ветер устремился в сокровенную обитель, разгорелись светильники у изголовья, и вспыхнули созвездия в южном небе; плохо знал, что должен делать. [13]

Второй брат всегда звал жену по имени, но так говорить было нельзя, матушка и тесть осудили бы такую непристойность на брачном ложе. Он сел с нею рядом на постель, положил ладонь на рукав. Его душили слова и свет (розовое свечение между её пальцев, свет в ресницах, сияющие глаза уточек, южные звёзды). Он сказал только:

— Госпожа супруга.

Цуй Ли моргнула снова и стала медленно снимать серьги.

***
Цао Пи не заметил её. Не заметил, хотя всегда был так осторожен, а Люй Цзи даже не пыталась укрыться: ей нужно было не следить за ним, а поговорить. Теперь, когда ей не удалось ничего толком добиться от Мань Чуна, Цао Пи был её последней надеждой. И всё же, когда он в одиночку выехал за ворота, она не нагнала его немедленно и не постаралась остановить, а вместо этого пустила коня следом. Она сама не смогла бы объяснить, зачем так поступает, — просто неразумное звериное чутьё пробудилось в груди, а чутьё никогда не ошибалось.
Люй Цзи не знала, почему Цао Пи ошибся. Разве что надеялся заманить в ловушку, но это её не пугало.

Скачка была быстрой, но недолгой. Цао Пи спрыгнул с коня у леса и, сняв с седла длинный свёрток, шагнул вперёд. Чуть помедлив, Люй Цзи пошла за ним. Это было похоже на ночной кошмар, который незаметно затягивает и подчиняет себе душу. Дороги назад не осталось.

Бамбуковый лес, и так-то негустой, пронизывало зеленоватое сияние луны, и догадаться о погоне здесь было ещё проще, чем у городских ворот или на дороге, но Цао Пи не останавливался. На нём был золотистый парчовый халат, подбитый мехом, — наряд не для ночных прогулок, но он, видимо, взлетел на коня в чём был, не тратя времени на переодевания. Люй Цзи подумала, что нынче в первый раз видит его не в одежде странствующего музыканта или нищего рыбака, а в платье, которое подобало его положению, видит настоящим.

Он остановился на небольшой поляне, стремительно повёл головой, и Люй Цзи отшатнулась и замерла, укрывшись между двух стволов. Цао Пи мучительно закашлялся, потом, отдышавшись, стал срывать ткань с предмета, который нёс в руках, — это была лопата.

Пронзительно звенели цикады, но Люй Цзи не думала, что их пение могло бы заглушить бешеный стук её сердца — разве что сердце самого Цао Пи билось ещё сильнее. Он копал, остервенело вгрызаясь в неожиданно неподатливую землю. Яма вышла неглубокая и узкая, не для тела. Он попытался воткнуть лопату в почву, но не получилось, и она упала рядом. Цао Пи снял с пояса меч, и только тогда Люй Цзи наконец догадалась.

— Я больше не обнажу клинок, наставник, — сказал он тихо, бережно протирая ножны расшитым рукавом. — Я навсегда останусь твоим последним учеником. Да... Так ты говорил: это страх питает твой меч. Я столько лет жил в страхе. Это так мучительно. Но я победил.

Он наполовину обнажил клинок, наклонился чуть ниже, и Люй Цзи почудилось, что он сейчас припадёт губами к ледяному железу, но он только равнодушно вбросил меч обратно в ножны и швырнул его в яму. Снова взялся за лопату. После нескольких лихорадочных взмахов черенок обломился у него в руках. Упав на колени, он хватал комья земли голыми руками, швырял в яму, погребая меч Ванов. Она глядела сквозь стволы на его судорожно извивающееся тело. Он что-то лихорадочно шептал, но Люй Цзи с трудом различала слова, хотя теперь почти перестала дышать.

Цао Пи утрамбовал землю и замер, упираясь в неё ладонями. Безоружен, промелькнуло у Люй Цзи в голове, если не считать обломка черенка. Он даже останки лопаты закопал вместе с мечом.

Люй Цзи сделала маленький шаг вперёд, потом ещё. Цикады надрывно кричали, предчувствуя скорую осень, и что-то большое и тёмное шевелилось в реке. Цао Пи, тяжело дыша, поднял голову.

Глаза у него были как у одержимого: ослепительно яркие белки, закатившаяся почти под самые веки тёмная радужка. Рот обметался и посерел.

— Ты ученик Ван Юэ.

— Школа меча Ван Юэ мертва. — Цао Пи поднялся с трудом, пошатываясь. Она подумала, что нож не понадобится.

— Ты убил мою сестру?

Усмехнувшись, он вскинул руку. По раскрытой ладони ползла струйка крови: он ободрал костяшки пальцев, пока копал, и ссадил один из ногтей.

— Клянусь небесами, я не убивал сестру Дяочань. Или как там она теперь себя называла — госпожу Жэнь. Веришь мне?

— Нет.

— Верно, клясться слишком легко. Я часто это делаю. Но сейчас я не лгу.

— Ты велел Ван Юэ это сделать.

Люй Цзи ударила его ребром ладони в грудь. Он догадался, но не успел до конца блокировать удар, только немного ослабить. Это был не тот воин, что когда-то сражался с Юань Си, убедилась она с изумлением: ловкость ещё отчасти сохранилась, тело помнило движения, но сил не осталось вовсе, будто перед ней был не молодой мужчина, а дряхлый старец вроде наставника Ци.

— Подумай. Зачем мне вообще твоя сестра?

— А советник?

— Да, советник Го слишком много знал. Слишком часто вмешивался. Однажды я и впрямь был очень близок... Но ты прекрасно знаешь, что он умер от грудной болезни.

Он дышал трудно, с присвистом, будто и сам заразился от советника, но у него это больше походило на рану, чем на болезнь. Люй Цзи слышала такое же дыхание у отцовского солдата, что когда-то был ранен в лёгкое.

Она бросилась в атаку снова, и ей удалось сбить его с ног, но, падая, он увлёк её за собой. Они вместе упали на похоронный курган над мечом Ванов.

Как тогда, она прижималась всем телом к мужской груди, слушала сбивчивое дыхание. Как тогда, сияла луна. Цао Чжи говорил тогда: «Мой брат любит писать про свет». Луна плескалась в неподвижных глазах его Второго брата. Люй Цзи замерла, придавленная тоской.

— Нет времени, — сказал он, хмурясь. — Я уже сказал тебе — я не убивал твою сестру. Просто ей не следовало быть там. Женщине вообще не нужно было там быть, и уж тем более — защищать императора.

Окровавленная рука Цао Пи крепко стиснула её правое запястье, удерживая занесённую руку.

— Думаешь, ты сможешь удержать меня?

— Думаешь, я теперь вовсе безоружен? — передразнил он с усталым вздохом.

Люй Цзи ударила его левой, но промахнулась, однако он наконец выпустил её, и они повалились в разные стороны. Она вскочила на ноги тут же, он поднялся неспешно, отряхивая халат от налипшей земли и травы.

— Ты хорошо угадываешь мои движения. Ты когда-то вела меня в бою.

— Ты похож на кладбищенского гуя, Цао Пи, — сказала она сквозь зубы. — Будто выполз из могилы пить кровь.

— Пить кровь нетрудно. Многие это делали. Мой отец пил кровь и ел человечину на пиру, когда Дун Чжо вздумалось казнить непокорных чиновников и испытать верность остальных.

— Я знаю.

Цао Пи глянул на неё вопросительно.

— Твой отец выпил добрый кубок и даже сумел не выблевать его на месте. Мне об этом рассказывал мой отец. В тот день он сторожил вход в залу, чтобы пирующие не разбежались. Двое не смогли.

— Выпить? Сбежать?

— Не смогли ни то, ни другое.

Он расхохотался и тут же, как всегда, насильно оборвал свой смех.

— Мы бы с тобой, пожалуй, тоже сумели. Мы слишком хорошо научились выживать. В юности я иногда думал, как хорошо было бы умереть, — чтобы плакали обо мне, — но не теперь. У меня слишком мало времени, чтобы думать об этом.

— Ты хочешь убить императора, — сказала Люй Цзи медленно. — Потому что ты хочешь сам...

Она была почти уверена, что именно это он шептал в исступлении, склонившись над ямой, — новый государь, незапятнанное имя.

Цао Пи указал на свежую землю — его палец мелко дрожал.

— Больше я не буду убивать.

«Только чужими руками, — подумала она, — как все они».

— У меня теперь есть новый меч. Конечно, он отказывается повиноваться, не то что прежний. Но я справлюсь.

— Я искала тебя, чтобы спросить. Больше мне не у кого спросить. Что с Цзыцзянем?

— Ты даже зовёшь Четвёртого брата по имени? Отец велел заключить его под домашний арест.

— Почему?

— Он слишком близок с императором. Отцу это не по душе. — Теперь он совершенно успокоился, и его тон был просто чуть раздражённый, нравоучительный тон разумного старшего брата.

— Полагаю, с Цзыцзянем ничего не случится, если он не будет делать глупости.

Она знала об этом уже давно; она и эту беду предрекла, как боялась когда-то. Может, нужно было сказать ещё тогда, но трудно отречься от человека, с которым бился плечом к плечу. Его величество милосерден, но он погубит всех людей, которых она любила.

— Лучше забудь о моём брате, — сказал Цао Пи. — Я-то знаю, как больно желать недоступного.

10
Душный и липкий сон не отпускал.

Цао Чжи виделось, что он скачет верхом по царскому проезду, как наяву, только искал он не его величество, а отца, потому что должен был сказать отцу... Стены над головой выгибались, сходились под какими-то немыслимыми углами, а дворца не было, и конца у коридора не было тоже. Где-то за спиной неотступно и тяжко вздыхала Янцзы, затапливая мир, и белые хлопья ложились на тёмную воду — снег или пепел, но, должно быть, всё же снег, он так долго мечтал о нём.

Он ещё помнил, что должен вернуться и сказать правду, хотя позабыл все слова на свете, он был человеком-во-сне, но помнил и себя настоящего. Нужно было встать, хотя бы пошевелиться. Пронзительная боль уничтожила призраков, но не смогла до конца вернуть к яви, лишь в полузабытьё, без сновидений, кроме пылающих вспышек глубоко под веками и смутного гула далёких голосов. Липкая духота по-прежнему окутывала голову, лишая зрения, слуха и разума.

Нужно было вернуться — к боли, к словам.

Наяву даже дышать было больно. Он лежал ничком, уткнувшись лбом в изголовье, и оно стало уже всё горячее, и древесина, и ткань, которой она была обита. Он оттолкнул изголовье, но простыни под ним тоже были жаркие и влажные, и руки горели. Он до сих пор судорожно стискивал пальцы в кулаки, как во время порки, — может, так и не разжал с тех пор, а теперь забыл, как это делается. Поднять голову он не смог и чуть не разрыдался от бессилия, снова зарывшись лицом в раскалённую постель. Хотел прижать руку ко рту, чтобы случайно не всхлипнуть, но дышать так стало уже невозможно.

Матушка говорила очень тихо и отрывисто, будто тоже не могла дышать. Цао Чжи не знал, что ответить ей, если она с ним заговорит. Ему нечем было оправдаться, если она станет гневаться, а если она заплачет, лучше и вовсе умереть на месте. Но ему нельзя было умереть, пока он не скажет всё.

— Невестка, не убивайся так, — сказал дядюшка Жэнь. — Он молод и здоров, не умрёт же он от пятидесяти палок.

Матушка ответила что-то приглушённо, будто прижимала к губам платок, Цао Чжи не сумел разобрать.

У дядюшки Жэня от волнения голос, наоборот, звучал неестественно высоко и казался чуть ли не радостным, как бывает у людей, слишком рьяно пытающихся утешить.

— Я тоже совершил великую глупость, и он простил меня. Что же он, сына не простит!

— Это другое, — сказала матушка устало.

— Да полно тебе.

— Ты пытался помочь Мэндэ.

— А Цзыцзянь? Он просто легковерный и упрямый мальчишка. А всё же я говорил не зря. Мне давно это не нравилось: девица из дома Цуй, все эти имперские прихвостни. Клан превыше всего. Неужто в роду Сяхоу не нашлось бы для него невесты.

Кто-то зашелестел снаружи у двери: лёгкие шаги, невесомый голос, потом матушка велела: «Ладно, ступай. Я сама ему дам лекарство».

Если он будет молчать достаточно долго, они уйдут, не могут же они вечно оставаться у постели спящего — даже матушка.

— Слишком упрям, — повторил дядюшка Жэнь уже тише. — Так и не закричал ни разу. Зато всё твердит какую-то чушь. Лучше бы нашёл своему упрямству другое применение.

Цао Чжи видел достаточно наказаний в армии. Помнил одного офицера, который не лишился чувств даже после восьмидесяти ударов, хотя тот, конечно, потом не смог встать.

Сам он, кажется, встал — вернее, свалился со скамьи на пол, но сумел стоять на коленях, пока отец не отшвырнул его.

Если все уйдут, он позовёт Гу Кая, тот не сможет ему отказать. Он ещё раз попробовал пошевелиться, и от боли потемнело в глазах. Он прижал стиснутый кулак к губам, но, наверное, всё-таки застонал.

— Цзыцзянь, — матушка торопливо села на постель. — Наконец-то.

Она быстро провела пальцами по его волосам, отдёрнула руку и в исступлении ударила раскрытой ладонью по постели.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Хочешь, чтобы я умерла от гнева?

— Лучше ударьте меня, матушка, — сказал он тихо, но она так и била постель, уже кулаком, отвернувшись. — Мне нужно...

— Что? — она вздрогнула и наклонилась над ним снова, но он не смог посмотреть ей в глаза. — Что, Цзыцзянь?

— ... мне нужно к отцу.

Дядюшка Жэнь выругался сквозь зубы.

— Тебе нужно отлежаться, — сказала матушка резко. — Перестань.

Может, хорошо, что он скажет им сразу: он больше не хотел никому лгать.

— Пожалуйста. Помогите мне. Мне нужно сказать, что стражник у ворот Сыма невиновен. Только я... — Он пытался, но никак вспомнить лицо — оно потонуло в бешеной ярости скачки. Он не узнал бы стражника, если увидел бы его сейчас перед собой.

Он приподнялся на локте, потому что боялся, что говорит слишком тихо и они не разберут.

— Я скажу отцу. Он не станет казнить невиновного. Только я виноват, пусть он лучше изобьёт меня до смерти или...

Матушка, судорожно вздохнув, поднялась.

— Замолчи, — сказала она глухо, — я не могу больше. Замолчи сейчас же.

— Прекрати! — крикнул дядюшка Жэнь. — Невестка, успокойся.

Он сел на её место. Каким-то чудом ему удалось расцепить сжатые пальцы Цао Чжи, и, взяв его руку в свою, он с обычной грубоватой лаской стиснул её широкой ладонью.

— Перестань пугать мать, Цзыцзянь. Что ты заладил? Никто тебя не казнит. Просто ты был пьян...

— Нет.

— ... и проехал верхом через императорские ворота. Может, это и тяжкое преступление, но от выходок пьяного мальчишки никому особого вреда нет.

— Нет, это неправда, я не был пьян, — сказал Цао Чжи с отчаянием. Дядюшка Жэнь хотел ему добра, но говорил опять не то, опять выгораживал его и потому лгал. — Я выпил вчера вечером, но я не был пьян, когда ехал через ворота.

— Ты даже не помнишь, что случилось!

— Я знаю, что сделал.

— Невестка, — сказал дядюшка Жэнь, — дай-ка отвар или что там притащил твой лекарь, — и матушка, поколебавшись, протянула ему чашку.

— Я знаю, что сделал. Я не известил отца о мятежниках. Я поехал во дворец, чтобы предупредить его величество. Я... я предал отца и потому должен умереть. — Ему стало немного легче, когда он сказал это вслух, но времени осталось слишком мало.

— Пей лекарство.

Цао Чжи тряхнул головой.

— Это чтобы утишить боль. Не дури.

— Мне нельзя засыпать. Потому что я пойду к отцу.

Обхватив его одной рукой за плечи, дядюшка Жэнь поднёс чашку почти к самым его губам, и Цао Чжи вспомнил щербатую миску и парня, которому Люй Цзи когда-то перерезала горло. Как тогда, он мотнул головой, но сил сопротивляться у него почти не было, только стиснуть зубы.

Струйка отвара протекла на подбородок — наверное, она была тёплая, но не горячее его кожи.

— Брат Жэнь, — позвала матушка, — хватит уже, не мучай его...

— Ну же!

Он оттолкнул руку дядюшки, зашептал:

— Почему вы не слушаете меня? Мы не успеем так, и он умрёт. Пока ночь не кончилась, пожалуйста...

От пощёчины он упал на постель снова. Лекарство всё-таки расплескалось, плечи стали мокрые.

— Он давно мёртв! — крикнул дядюшка Жэнь. — Простился с головой, как и твой проклятый тесть. Старший брат давно расправился с мятежниками, даже с этой мразью, дочкой Фу...

— Брат, перестань!

— Знаешь, что устроил Цуй Янь, этот достойный муж? Хотел обрушить здание на головы своих же учеников! Весёленькая смерть, верно? Сдохнуть под обломками или в пламени. И это лишь для того, чтобы оклеветать твоего отца!

— Брат Жэнь, — сказала матушка тихо, — прошу тебя, оставь нас. Не надо больше.

— Этот щенок так и не понял ещё...

— Я поговорю с ним сама. Послушай. Я благодарна тебе за всё, что ты сделал. Я никогда не забуду, что это ты принёс моего сына сюда на руках. Больше никому дела не было. Но теперь, прошу, оставь нас.

— Ладно, невестка, — ответил дядюшка устало. — Поступай, как знаешь.

Он вышел, как всегда, ступая полновесно и шумно, что-то яростно крикнул в коридоре, отчитывая случайно попавшего под горячую руку слугу. Матушки почти не было слышно — ни вздоха, ни шелеста одежд, пока она снова не села в изножье постели. Она долго молчала, расправляя рукава, потом крикнула: «Люди!» — и велела служанке:

— Согрей для Четвёртого молодого господина ещё лекарства.

Рукава, подумал Цао Чжи с отчаянием, рукава у неё были чёрные, не зелёные, но ведь проклятая ночь ещё не кончилась. Просто он опоздал, как всегда.

Одна из свечей потухла, испустив лёгкое облачко дыма, и он долго, бессмысленно глядел, как оно истончается в воздухе. Все его чувства угасали вместе с этим дымом. Он безнадёжно попытался подняться, не для того, чтобы встать по-настоящему, а чтобы снова очнуться, чтобы телесная мука хотя бы на миг заглушила душевную. От движения лопнула присохшая корка на рубце, он послушно вздрогнул от боли, но и это теперь было безразлично, будто происходило не с ним. Тело будто существовало отдельно, и стекавшая по ноге струйка крови была не его.
Кровь тоже текла очень медленно, и ночь всё не кончалась — её хватило для нескольких десятков казней.

— Все уже умерли, — прошептал он. — Уже сегодня.

— Тихо, — матушка осторожно положила руку ему между лопаток. — Лежи тихо. Сегодня? Прошло уже три дня, Цзыцзянь, — ты почти три дня пролежал в жару.

— Отец никогда не казнит невиновных. Так не может быть. Никогда он..

— Ты веришь, что они были невиновны?

— Я сам проехал через ворота.

— А, ты всё о своём стражнике, — проговорила она равнодушно. — Он виновен в том, что пренебрёг долгом. Он должен был остановить всадника, даже если это глупый мальчишка с титулом. Но он, конечно, не был предателем, и никто не станет преследовать его семью. Им вернули тело. И я уже отправила им денег, не тревожься. Отправишь потом ещё, если хочешь. Все прочие — мятежники.

— Но почему?

— Почему? — усмехнулась матушка. — Твой отец уже двадцать лет задаёт им этот вопрос, но до сих пор так и не получил ответа. Что подданные его величества станут делать со своей верностью, если мир пожрёт пламя? Я понимаю, за что ты любишь его величество, но он родился слишком поздно. Он никогда не сможет потушить пламя, пока он окружен этими старыми безумцами. А я перестала верить в добродетель. На руинах Лояна не было добродетельных людей. Среди тех, кто дрался с собаками за объедки, уже и просто людей не так много осталось.
Вернулась служанка с подносом, и матушка, забрав лекарство, тут же отпустила её.

— Сейчас, только остынет немного, — сказала она тихо и снова начала гладить его по спине и плечам. — Цзыцзянь. Не смей говорить о смерти. Цзыхуань чуть не умер у меня на руках, теперь ты хочешь, только от проклятого своего упрямства.

— Я не умру, матушка. Пока я не искупил свою вину перед вами и перед отцом, я не посмею умереть.

— Я не позволю, чтобы кто-то из вас ушёл прежде меня. Слышишь? — Осторожно обняв его за плечи, она прижалась мокрой щекой к его шее. — Если это кара небес за моё преступление, я не смирюсь с ней. За свои грехи я отвечу сама — вы невиновны.

Матушка выпрямилась и замолчала — может быть, вытирала слёзы, потом, придерживая его голову, сказала властно: «Пей» — и Цао Чжи покорно открыл рот и выпил отвар, который почему-то показался ему не жидким, а сухим, как песок.

— Жар немного спал, — сказала она спокойно. — Надеюсь, хоть сегодня уснёшь без лихорадки. Завтра сменю повязки, не хочу больше мучить тебя.

***
На галерее она один раз оступилась — просто так, на ровном месте, — и Цзыхуань заботливо подхватил её под локоть:

— Осторожнее, матушка.

Бянь Сы сказала, что дойдёт сама, он заверил тут же, что совершенно здоров, и она позволила себе опереться на его руку. Слишком давно он не сопровождал её вот так.

У дверей её покоев он поклонился и сказал: «Доброй ночи, матушка. Ложитесь пораньше» — но сам медлил, с мучительным ожиданием вглядываясь в её лицо.

— Что-то случилось, Цзыхуань?

— Вы не поздравите меня, матушка? — спросил он тихо.

Весь двор уже поздравил его с должностью начальника стражи, но этого было, разумеется, недостаточно; Бянь Сы хорошо знала эту его одержимость признанием.

— Или вы не рады?

Ей хотелось спросить: как мне сейчас радоваться? Чему? Тому, что твой отец, убив императрицу, выдаёт твою сестру за императора, хотя тело Фу Шоу ещё не успело остыть в склепе? Тому, что твой брат в опале и обратился в собственную тень, а его жена с тех пор, как узнала о казни приёмного отца, целыми днями не поднимается с колен?

Но сейчас было не время винить его в чудовищном себялюбии.

— Не я должен был стать заместителем отца?

— Я уже говорила тебе и повторю снова: я никогда не делала различий между вами тремя. Я рада, что смогла подарить мужу достойного сына.

Бянь Сы протянула руку и коснулась его щеки.

Он так мало изменился. Двадцать лет назад он так же лихорадочно шептал, прыгая в нетерпении в повозке: «Но отцу ведь понравится, как я выучил урок?»

— Пи-эр, — сказала она тихо, называя его, как того мальчика, — ты заслонил своего отца от удара убийцы, — и, как тогда, увидела, как его лицо расцвело в нерешительной улыбке.

Двадцать лет назад они всё время были вместе. Она бежала с ним из Лояна, бежала из родового дома Мэндэ, когда старый Цао Сун кричал: «Эта шлюха никогда не переступит мой порог! И щенка своего пусть забирает!» Она баюкала его в нищей хижине, шепча, что его отец вернётся, когда все уже давно похоронили Мэндэ.

Пи-эр был с ней, когда разбойники зарезали старика Цао. Бянь Сы спряталась с ним в яме с нечистотами. Он был тогда хороший мальчик. Терпеливый. Но она так боялась, что он закричит, потом — что он задохнётся. Она слишком зажимала ему рот и нос. В те годы она часто слышала истории, как женщины нечаянно душили собственных детей, желая укрыть их от убийц. Ту ночь Пи-эр, конечно, помнил, хотя никогда не говорил о ней. Чжи-эр не помнил — не мог помнить, хотя был с ними, она тогда носила его в чреве.

Они выжили в ту ночь, и она приняла решение, когда смотрела, как старший сын Мэндэ, плача, кланяется гробу деда. Цао Ан был хороший юноша — почтительный, умный, статный.

Восторженный Пи-эр повсюду ходил за ним. Она никогда не питала ненависти к Цао Ану, но он был старший сын от законной жены, а Пи-эр, который был ничем не хуже его, и двое маленьких до конца дней остались бы отродьем низкой певички. Но она не стала торопиться: она всегда всё планировала тщательно. Она ждала ещё пять лет. Выбирала людей. Выбирала способ.

Цао Ан погиб в бою героем. Когда Мэндэ перенесёт столицу, они смогут наконец воздвигнуть ему подобающую гробницу.

— Зачем ты медлишь? — сказала Бянь Сы. — Ступай к отцу.

Сын спешно поклонился снова, но не убежал, как она ждала, — достал из рукава шёлковый свиток и протянул ей.

— Цзыцзянь просил передать. Это вам и сестрёнке.

— Что это?

— Я не открывал. Верно, стихи. Он сказал, что обещал утешить сестру.

— Ты навещал его?

— Сегодня днём. Потом я был в городе по делам службы, простите, — не успел передать.

Когда Цзыцзянь лежал на полу после порки, Цзыхуань не подошёл к нему — стоял молча, заложив руки за спину, и глядел с болезненным любопытством, почти с торжеством. Он не пошевелился, даже когда она закричала на него. Этого она ему не могла простить, но потом подумала: может, так лучше, пусть хотя бы один из них ведёт себя благоразумно. Мэндэ не так давно приблизил старшего сына — лучше Цзыхуаню и впрямь не проявлять сочувствия, пока отец в ярости.

— Иди же, — повторила Бянь Сы твёрдо.

Оба сына, подумала она устало, в бреду звали только отца, не её. Но с этим она смирилась тоже.

Её младшая дочка не звала никого: она наконец затихла после долгих слёз и тихо лежала у матери на постели, обняв себя руками за плечи. Бянь Сы бережно укрыла её одеялом. Цзе-эр вздрогнула и прижалась к ней, не просыпаясь.

Цзе-эр ждала далеко не горшая из судеб: она выйдет за человека, которого любила с детства. Его величество, хоть и скорбел о погибшей жене, был всегда ласков с Цзе-эр, ей он не станет мстить. С годами, быть может, они сделаются ещё ближе.

Бянь Сы изведала это счастье. У Мэндэ всегда было много женщин, но она единственная неизменно следовала за ним, вела его хозяйство и командовала его многочисленными кузенами, единственная всегда верила в него. Хотя восемнадцатилетняя певичка из захудалого трактира, в неуёмной гордыне заявлявшая, что лучше всех в Ланъя исполняет «Туты у дороги», никогда не угадала бы, что станет с ней и легкомысленным сельским барчуком, который разыгрывал болезнь, чтобы сбежать от отца на охоту, и плевался вишнёвыми косточками в её прочих ухажёров.
В последние годы у него слишком часто стала болеть голова — нужно поискать лекарей получше.

Бянь Сы осторожно развернула шёлк, разложила на коленях. Почерк у Цзыцзяня и теперь был безупречен. Он писал о долге жены, но стихи назывались почему-то «Фу о скорби».

Она рассмеялась, утёрла глаза.

— Бедный мой мальчик, ты умеешь утешать, — сказала она тихо.

Но хотя бы он снова писал — это было для неё лучшее утешение.

11
Цао Чжи не помнил, как начался этот вечер, но закончился он в Западном парке, как всегда.

С братьями Дин они ещё, случалось, выпивали втроём у него в усадьбе, за закрытыми дверьми, но все пиршества покрупнее неизменно заканчивались прогулкой, а Второй брат и вовсе устраивал приёмы только в Западном парке, особенно в осеннюю пору, то ли рассудив, что лучше сразу начинать пить на воздухе, чем потом понукать подвыпивших гостей покинуть залу, то ли просто от своей страстной любви к садам. Западный парк, как и три новые великие террасы, был детище отца, конечно, его утешение на старость, как любил он повторять, но и детище Второго брата тоже — тот был заместителем отца во время перестройки Ечэна, а в парке помнил каждый куст, каждый канал, прорытый, чтобы напитать водой редкостные растения, и теперь убегал сюда, как в ранней юности улетал на коне в поля.

Они бросили коляски у пруда Тёмного воина, как обычно, и шли дальше пешком. Здесь уже мало что напоминало о поражении на юге. На пруду больше не тренировали флот, а сама катастрофа отступила и поблекла в воспоминаниях: годы летели быстро, и стремителен был расцвет Вэй. Будущей весною отец снова собирался в поход на юго-запад. Только алый свет, заливавший воду, был слишком ярок, и ветер так высоко вздымал пену, что превращал выкопанный людьми пруд в бурный, неприрученный поток. Даже по маленькому пруду Цветов фужуна, где на помосте накрыты были пиршественные столы для гостей, бежала тревожная рябь.

— Такого заката мне никогда не случалось видеть, — сказал Дин И.

— Просто ты редко выбираешься из кабинета — и на службе в кабинете, и дома. Ты даже у меня дома готов в кабинете сидеть.

Дин И засмеялся. Он держался сегодня как будто смелее, раскованнее обычного, и, хотя голос его был по-прежнему немногим громче, чем шорох его учёной кисти, он звучал увереннее. Многоцветное закатное пламя отражалось в его белёсом невидящем глазу розоватым блеском.

Служанки поднесли вино. Чаши тоже были в форме цветов фужуна — Второй брат всегда думал о таких мелочах.

— Верно, в такой час государь У-ди и сложил «Песнь об осеннем ветре», — сказал Цао Чжи. — Те же были волны, и флейты те же. «Весельем и счастьем полон я весь-весь... но горестных много чувств». [14]

— Не печалься, Цзыцзянь, — сказал Дин И. — Тебе и двадцати пяти нет — впереди ещё долгий срок от отмеренного столетья! Твоё положение теперь упрочилось.

— Не хочу загадывать наперёд. Хочу, чтобы этот вечер не заканчивался, только и всего.

— Или ты тоже скорбишь об ушедшем «милом человеке»? Всё же это дело прошлое...

— Попробуй вино. Старое шаосиньское.

— Да, да. Твоё здоровье, Цзыцзянь.

Когда-то Цао Чжи любил шаосиньское, особенно выдержанное. Его густой аромат становился с годами только насыщеннее, а опьянение подкрадывалось постепенно, окутывая мир сияющей дымкой и не мешая говорить или перебирать струны, но теперь оно казалось слишком слабым и сладким до приторности. Однако пить это вино сегодня вечером было безопасно: от него он утратит способность мыслить трезво куда позже, чем Дин И заснёт. Говорить с другом во хмелю, пока тот одержим странными демонами, было опасно, воздерживаться от вина — странно. Это заметил бы не только Второй брат — весь Ечэн назавтра изумился бы.

— Я всегда говорил, что ты не вечно будешь в опале, — говорил Дин И, улыбаясь и поглядывая единственным живым глазом на танцовщиц. — Великий ван в прошлом году доверил тебе охрану всего города, когда уходил на войну. Разве это не знак, что он по-прежнему возлагает на тебя надежды?

— Нетрудное дело — оберегать город, на который никто не посягает.

— Все трепещут при имени великого вана, но Поднебесная до сих пор разорвана на куски, как износившееся платье. — Дин И склонился к его плечу, продолжая улыбаться так шутливо, точно обсуждал, у кого из девушек гибче стан и изящнее руки. — Что угодно могло бы случиться.

— Завтра, — Цао Чжи вскинул кубок, расплёскивая остатки вина. — Завтра поговорим.

— Ещё недавно Сунь Цюань присылал нам апельсины, — говорил Второй брат Ван Цаню, смеясь, — как подобает вассалу, но теперь решил вновь взбунтоваться...

— Даже если дело и оказалось лёгким, — шептал Дин И, — всё же охранять столицу удела — задача, достойная только...

— Завтра, Чжэнли. У меня.

Он отлично знал продолжение этих историй: сорок даней лучших апельсинов. Дело, достойное только наследника.

По Ечэну ходила байка, что апельсины, присланные из У, превратились в прах, потому что Сунь Цюань присягал в верности только для виду, а фрукты заколдовал даосский кудесник; сорвёшь кожуру, а под ней — только пыль. Второму брату очень нравилась эта история — Цао Чжи даже не удивился бы, узнав, что он её и сочинил. Только теперь в легендах простого люда даос был непобедим и неуловим, а у Второго брата он обычно кончал плохо.

Титул наследника был не надёжнее тех злосчастных апельсинов и белой пены на воде пруда. Да, в прошлом году Цао Чжи даровали новый титул Линьцзы-хоу, в прошлом году он стоял на городской стене, провожая отцовское войско, и тяжкая громада нового, отвоёванного, воплощённого из мечты Ечэна вздымалась у него за спиной. Вэй была ещё обширнее, ещё тяжелее.

— Не ожидал, что увижу такого редкого гостя, — сказал Второй брат, оборачиваясь наконец к ним. — Учёный Дин так занят на службе, что не посещает наши пирушки. Позвольте поднять тост за вас.

Дин И прошелестел в ответ:

— Начальник стражи слишком любезен.

Второй брат улыбался безупречной застывшей улыбкой. Удивительно, как у него получалось пить с каждым из гостей, оставаясь трезвым, — разбавлял вино? Впрочем, какая разница, к каким уловкам он прибегает, Цао Чжи всё равно не стал бы подражать ему. В его планы отнюдь не входило сохранять трезвость до ночи.

Куда удивительнее, как у брата получалось в здравом уме улыбаться всем. Их беседы с Дин И были исполнены не большей теплоты, чем разговоры двух змей, но на словах они научились искусно обтекать ненависть, не вспоминая о том, как десять лет назад Второй брат кричал, что их старшая сестра никогда не выйдет за калеку, и вместо Дин И сосватал ей своего друга и родича Сяхоу. Да что там, в последние годы на пиру брат мог вытерпеть даже Хэ Яня, если тот был просто пьян, а не одурманен своими порошками.

У Цао Чжи никогда так не выходило, но оставаться взаперти тоже не было сил: с каждым годом он всё острее чувствовал одиночество, если подолгу не видел друзей. Здесь, в парке, они хотя бы были вместе, пусть даже не всегда ладили между собой; здесь они писали стихи чаще, а опасные речи вели реже. Только на Дин И временно нашло какое-то помрачение, но это пройдёт, он всегда был осторожен.

У одной из танцовщиц были строгие прямые брови Люй Цзи.

Закат лопнул перезрелым плодом, и тонкие золотые ленты поползли по небосводу ввысь, расчерчивая густую киноварь, а ещё выше была уже только синева и сияние звёзд, пока ещё приглушённое яростью солнца. Ветер прогнал тучи, и закат обещал грядущий ясный день.

— Пью за здоровье Линьцзы-хоу, — сказал Лю Чжэнь.

— Полно тебе, Гунгань. Сколько лет мы уже дружны.

Второй брат что-то увлечённо рассказывал Ван Цаню.

— Надеюсь, сегодня они не повздорят снова из-за учений совершенных мужей, — Лю Чжэнь с коротким смешком отложил палочки и взялся за веер.

— Что бы они ни обсуждали, я не буду вмешиваться, — сказал Цао Чжи быстро. — Но я полагаю, Второй брат нынче не расположен к спорам.

— И ты тоже? В Вэйской столице никто лучше тебя не знает о способах повернуть соки вспять, насытив мозг. И разве не защищал ты работы Ван Цаня в прошлый раз?

— Я просто внимательно прочёл «Сянъэр».

— Быть может, в их речах о бессмертии и впрямь есть доля правды, — заметил Дин И осторожно.

Он был моложе Ван Цаня, но уравновешеннее, безоговорочно верил изречениям учителя Куна и почитал за пустую чушь разговоры о Великом пути и недеянии, но, пока Второй брат насмехался над даосами, Дин И был готов полюбить их. Разумеется, не только из чувства противоречия — он тоже умел читать внимательно и быстро догадался, что они обещали свободу.

Даже свободу наследовать престол, невзирая на старшинство.

Но если бы Второй брат всё же начал диспут о бессмертии, Цао Чжи, пожалуй, был бы готов участвовать.

— И всё же наставник Чжан скончался в прошлом году, как самый обыкновенный человек, — заметил Лю Чжэнь и вдруг яростно закашлялся. Дин И заботливо похлопал его по спине. — Спасибо... не в то горло, видно... Сколько ему там было? Не больше пятидесяти?

— Он выглядел моложе, — сказал Цао Чжи задумчиво. — Я видел его, когда отец дозволил ему приехать в Ечэн.

Отец сохранил жизнь Чжан Лу, но уничтожил государство Небесных Наставников. Цао Чжи не знал, верил ли отец хоть когда-нибудь в их учения. В стихах как будто верил, когда писал о чародейском напитке и свободе от бренного тела, но кто может знать, где человек правдивее, где чаще лжёт — в стихах или в государственных речах. Цао Чжи до конца не знал даже, во что верил сам.

— Говорят, матушка Чжан Лу до самой смерти казалась двадцатилетней, но на то она и демоница. — Лю Чжэнь взялся за веер снова.

Осень стояла тёплая, но ветер к ночи усилился ещё больше. Что против него хрупкий веер? Казалось, его рукоятка вот-вот переломится, но Лю Чжэнь всё равно с каким-то болезненным упрямством поводил запястьем, заставляя веер двигаться взад-вперёд.

— Душно, — сказал он с извиняющейся улыбкой, поймав взгляд Цао Чжи. — Может, лучше перейти на сычуаньское.

— Оба некрепкие, — удивился Дин И. — Даже для меня.

Птицы ещё не ушли на ночлег, но уже виделись на фоне неба лишь острыми чёрными тенями. Птицы весь вечер были беспокойны, скакали с дерева на дерева, следуя за повозками, стремительно вспархивали из-под колёс, но не отлетали в сторону, а вились вокруг, били крыльями почти у самого лица.

Где-то в глуби парка непременно должны водиться фениксы-фэнхуаны, так говорила сестрёнка — её высочество императрица — когда-то давно, когда и самого парка ещё не было, а она была маленькая девочка. Разве отцу не под силу достать феникса? Приручить цилиня?

— Подайте кисти и тушь, — крикнул Второй брат, хлопнув ладоши.

— Ты ведь участвуешь в винном приказе, Цзыцзянь? — спросил Лю Чжэнь весело.

— Всегда участвую.

— Мне остаётся только внимать, — рассмеялся Дин И.

— Зачем снова эти глупые упражнения в остроумии? — Второй брат поднялся и вышел в центр помоста. — Почему просто не описать чувства? Такой прекрасный вечер...

— Пусть так продолжается ещё тысячу осеней... — Ин Ян говорил ещё что-то, но голос ускользал.

Цао Чжи встряхнул головой.

— Экипаж мой торопит налетевшего ветра порыв, и парящая птица дорогу вперёд указует, — Второй брат вспоминал о тех же птицах. Странно, их мысли до сих пор иногда сходились.

— Киноварная дымка сменяется светом луны,
Между прорванных туч загорелись узоры созвездий,
Всеми красками мира струятся с небес их лучи,
Сохраняя в веках красоту своего многоцветья.

Луны ещё не было, но скоро выйдет. Сегодня Второй брат закончил стихи быстро, у него так редко это получалось. Чем дольше он мучился, тем хуже обычно выходило. Или он читал старые? Цао Чжи не мог их вспомнить.

— Где этот его прихвостень, Сыма Чжунда? — прошептал Дин И. — Я слышал, его недавно провозили во дворец начальника стражи среди тюков ткани, чтобы великий ван не гневался.

— Глупости, — сказал Цао Чжи беззаботно. Будто отец не знал о Втором Сыма.

Он прикоснулся было к кисти, но оставил её на подставке. Нужды записывать не было. Он знал, что скажет. Он так давно не писал отклика на чужие строки, но сегодня они с братом мыслили схоже, пусть это и продлится недолго.

Второй брат, разумеется, всё записал, но не глядел теперь на дощечки, говорил по памяти, с закрытыми глазами, с запрокинутым лицом:

Не обрёл вечной жизни никто из былых мудрецов,
Кто божественным стал иль добился бессмертья?
Пусть весёлые мысли отгоняют от сердца печаль
В ожиданьи, пока своего я достигну столетья! [15]

Дин И чуть заметно поморщился, но едва ли это была ядовитая стрела, нарочно направленная в них: вышучивая даосов, Второй брат писал изощрённее и злее, а это были строки закатной радости, небесной тоски, песни об осеннем ветре государя У-ди.

Сычуаньское пахло сладким перцем и гранатом и почти не пьянило.

Цао Чжи, быстро отодвинув кубок, поднялся. Второй брат открыл глаза и глядел испытующе, бесшумно сворачивая в свиток бесполезные дощечки.

Цао Чжи начал, стремительно возвышая голос:

— Был приветлив наследник
И полон к гостям вниманья...

Он подумал: друзья проклянут его за эту уступку. Он не стал смотреть на Дин И, который весь год твердил ему одно и то же: пока великий ван так и не назначил наследника. Но пусть уж Дин И лучше досадует, чем повторит судьбу Ян Сю.

— Одинокие звёзды
С небосвода на землю глядели,
Блеск ночного светила
Заливал их, щедрый и чудный...

У Второго брата странно дёрнулась щека.

— Серебристые рыбы
Беззаботно резвились в играх,
И чудесные птицы
Щебетали на верхних ветках;
И колёса волшебным
Подхвачены были вихрем,
И коляски покорны
Дуновению долгого ветра.
Одного я желаю:
Чтоб в сиянии чистого света
Все осенние ночи
Походили бы только на эту. [16]

— Слагать стихи после Четвёртого молодого господина — задача неблагодарная, но всё же ваш покорный слуга попробует, — Лю Чжэнь поднялся тоже, кланяясь гостям.

Цао Чжи засмеялся, спешно замахал рукавом, повторяя:

— Да полно тебе. В Приморье никто не сравнится с тобою, Гунгань, да и среди талантов Ечэна немногие. А мне что за удовольствие слушать только себя!

Лю Чжэнь в последние годы писал только доклады по службе, а стихи редко, не считая посланий младшему брату; но сегодня, подумал Цао Чжи радостно, сегодня пусть всё будет как в былые годы, без дум о грядущем.

Лю Чжэнь точно угадал его недавние мысли. Их души всё ещё были созвучны, как шёлк и бамбук.

— Никогда в своей жизни не слышал я песен таких,
Что могли передать безмятежность осеннего мига. [17]

Лю Чжэнь глубоко вздохнул, точно ему наконец-то хватило воздуха, обвёл взглядом парк, запоминая навсегда тёмные кроны над головой, свет фонарей на помосте и свет луны, плывущий по водной ряби, и вдруг тяжело повалился на колени, смахнув рукой со стола кубок и блюдо с медвежьей лапой. Дин И успел подхватить его, придержал за плечи, чтобы не дать упасть окончательно.

— Осторожно, осторожно, — бормотал он. — Сейчас помогу вам, — но поднять не смог: Лю Чжэнь был почти на голову выше и плечистее, а полубесчувственное обмякшее тело сделалось ещё тяжелее.

— Ничего! — воскликнул Ван Цань. — Расходиться трезвыми было бы жалко.

Дин И сказал изумлённо:

— Он не пьян.

Цао Чжи подошёл, чтобы помочь, но поднимать или трясти Лю Чжэня не имело смысла: он не мог прийти в себя. Он снова задыхался, лицо покрылось красными пятнами, и тяжкий жар исходил от тела. Цао Чжи, протянувший было руку, чтобы дотронуться до его лба, вспомнил собственную лихорадку и отшатнулся.

Лю Чжэнь застонал в забытьи, бессмысленно пошевелил пальцами. Рукав был запачкан густым медвежьим жиром.

— Лекаря! — крикнул Второй брат. — Зовите лекаря!

***
На Террасу Ледяного колодца Цао Чжи всходил долго. Он помнил ещё дни, когда мог преодолеть это расстояние бегом, исполненный восторга перед невиданной доселе красотой, но теперь подняться наверх было не проще, чем взойти в метель на отроги Тайшаня.

Когда-то отец нарёк так террасу оттого, что в глубоких туннелях под нею в любое время года хранился зимний лёд, но сегодня она как никогда оправдывала своё название. Весна началась рано, а потом снова ударили морозы. Ступени обледенели, мелкий снег сеял в лицо, и невозможно было разглядеть, сколько осталось ещё идти. Подошвы слишком лёгких туфель, которые он забыл сменить, скользили, а тяжёлый мех на плаще тянул вниз.

Отец ждал наверху. Он был без плаща, и Цао Чжи на миг охватил ужас, не из-за лихорадки ли это. В последнее время он страшился любого упоминания о духоте, с тревогой глядел на людей, которые не мёрзли, особенно в такие промозглые дни, как сегодня.

— Отец хотел меня видеть?

— Поднимайся. — Отец махнул рукой Второму брату: — Дай Цзыцзяню, пусть тоже прочтёт. Ему будет полезно знать.

Второй брат — он был одет по погоде, может, даже чересчур тепло, — молча вытащил откуда-то из глубин лисьего меха дощечки с донесением.

Несколько старых ханьских чиновников в Сюйчане несколько дней назад подняли очередное восстание. Великий ван покинул императорский стольный град, но многие по-прежнему верили, что отец стремится узурпировать престол и должен быть уничтожен любой ценой.

— Они собирались призвать на север Гуань Юя, — сказал отец. — Хотя бы на этот раз они нашли себе великого военачальника. Сомневаюсь, правда, что Гуань Юй вообще хоть раз в жизни слышал об этих ничтожествах.

Мятеж устроил некий Цзинь И — Цао Чжи это имя тоже почти ничего не говорило. Цензор Вэй Хуан, императорский лекарь Цзи Бэнь с двумя сыновьями. И впрямь, с каждым разом восстания против власти отца делались всё безнадёжнее. Горстка чиновников не самого высокого звания, ни единого военного. Вооружили собственных слуг. Гуань Юй, конечно, давно угрожал Сюйчану, но его лагерь располагался в нескольких сотнях ли южнее, и он, вероятно, даже не дал мятежникам ответа, если они и ухитрились связаться с ним; а если бы и дал, не поспел бы к Сюйчану: гарнизон уничтожил их уже на утро. К несчастью, Ван Би, командир сюйчанского гарнизона, через несколько дней скончался от полученных ран.

Цао Чжи медленно свернул дощечки и замешкался, не зная, что говорить и делать.

— Я скорблю, — сказал он тихо.

Отец пристально глянул на него, но понять значение этого взгляда Цао Чжи, как обычно, не сумел. Он хотел сказать, что готов немедленно умереть, готов разбить голову об одну из изукрашенных колонн Ледяного Колодца, если только отец тогда поверит ему.

— Я скорблю, — сказал он тихо, — что до сих пор находятся люди, которые не верят в вашу искренность.

Отец протянул руку за донесением.

— Жаль только Ван Би, — сказал он сухо. — Цзинь И раньше был его приятель.

— Возможно, скоро мятежники настолько измельчают, что станут не опаснее червей, — пробормотал Второй брат презрительно. — Кто там теперь — лекари...

— Не знаю, остался ещё в Поднебесной хоть один лекарь, не превратившийся в мятежника. Им бы стоило побольше заниматься собственным ремеслом. В Сюйчане, я слышал, немало заболевших. Так?

— Как у нас, особенно среди простого люда, — начал Второй брат поспешно, — но пока меньше, чем во втором году Чжунпин. — Наверняка он знал даже точные цифры в отчётах и с готовностью перечислил бы их, но отец дал ему знак остановиться.

— Так? — спросил отец снова, обращаясь к Цао Чжи.

Цао Чжи никогда в жизни не видел Цзинь И и с того дня, как сестрёнка стала императрицей Великой Хань, ни разу не видел его величество, но, если отец обвинит его в соучастии, он готов был вернуть ему свою жизнь. Он не станет просить за себя — просто скажет правду, и пусть отец решает. Он поклялся, что больше никогда не солжёт отцу.

— А твой слуга, Цзыцзянь? Что он сказал? Слышал, он ездил в Сюйчан на днях.

— Он не был в городе, отец. Я велел ему ехать в деревню близ Сюйчана.

Откинув плащ, Цао Чжи опустился на колени. Второй брат глядел, прищурившись, и молчал.

— Зачем? — спросил отец негромко.

— Я просил его найти женщину. Дочь Люй Бу. Отцу известно о ней. Мы вместе с нею когда-то бежали из плена Юань Си.

— Так что с ней?

— Мой слуга не нашёл её. Деревня пуста. Остались только могилы, но её могилы там нет.

Отец шагнул к самому краю террасы и посмотрел на Ечэн.

— Да, барышню Люй я помню, — сказал он внезапно. — У этой женщины поразительный дар исчезать. Но, по крайней мере, из-за неё ты трезв по утрам ещё с начала второй луны. Что до болезни — я помню, раньше это случалось каждый пятый год. Даже каждый третий. Жёлтые Повязки много говорили о каре небес. — Он помедлил. — Ладно. Помню, бывало и похуже. До настоящего бедствия ещё далеко. Я выступаю на юг послезавтра.

— Так скоро? — невольно вырвалось у Цао Чжи.

Второй брат снова промолчал, но тоже, кажется, был изумлён.

— Ненадолго. Щенок из У опять начал забываться — пора напомнить ему о себе. Ечэн оставляю на вас двоих. Указ будет к вечеру.

***
Неделю спустя они снова стояли на Террасе Ледяного Колодца — только вдвоём.

За спиной вздымались многоярусные башни и киноварные столбы, под ногами уходили вглубь земли хранилища с рисом и солью, с «каменной тушью», которую привозили с западных холмов, — всё богатство Вэй.

— Чжунда был у меня нынче утром, — сказал Второй брат. Конечно, Сыма И давно входил в его особняк, не таясь — какие там тележки с тканями, весь Ечэн давно знал, что Сыма И человек Второго брата. — Сыма Лан умер в лагере.

Старшего из братьев Сыма, начальника дворцовой канцелярии, Цао Чжи почти не знал, но слышал, что тот сопровождал отца в походе на юг.

Второй брат не уходил, но и не говорил больше ничего, даже так и не назвал причину смерти, и это могло означать лишь одно.

— Много солдат умерло?

— Не слишком. Я слышал, что у Сунь Цюаня в армии тоже есть больные.

Война всё ещё продолжалась. Отец пока не отдавал приказов и не собирался возвращаться — он добился солидного преимущества над Сунь Цюанем. Впрочем, и царство У пока не отступало.

В Ечэне тоже умирали многие, особенно из числа городской бедноты. Управляющий сказал накануне, что в лавках болтали про гору трупов в пригороде. Возможно, это всё пустые слухи: простой люд склонен преувеличивать любое несчастье.

Цао Чжи только раз был в пригороде, ещё осенью. Не сумел пересилить себя: мучительный страх одолевал его, когда начинали говорить про мор, страх не перед самой смертью, а перед мерзостью долгого умирания, заживо гниющего тела.

— Это та же болезнь, да? — спросил Цао Чжи. — Я прочёл в архивах отчёты о моровом поветрии во второй год Чжунпин. И ещё раньше — отец говорил...

— Ещё до восстания Жёлтых Повязок. Во второй год Сипин. В четвёртый год Яньси, при государе Хуан-ди, — в столице. В четырнадцатый год Цзяньу, при государе Гуанъу-ди, — тогда, писали, мор пришёл с юго-востока. — Второй брат перечислял монотонно и равнодушно. Он, конечно, тоже просматривал архивы, и куда с большим тщанием. [18]

— Неупокоенные души с факелами, — вспомнил Цао Чжи невольно. — Как тогда говорила Вторая невестка, помнишь?

— Да, погибшие души. — Второй брат стиснул зубы. — Эта империя отравлена уже давно. Мне написали утром. Ван Цань тоже мёртв. На пару дней пережил Сыма Лана.

— Но ты сказал, в лагере меньше заболевших, чем здесь. — У Цао Чжи перехватило горло, и он замолчал.

Ван Цань всегда страшился болезней. Так обрадовался, когда отец взял его в поход, говорил, что лучше уж умереть от вражеской стрелы, чем от заразы. Почему-то он верил, что на юге её нет.

— «Горе в каждой семье, мертвецы лежат, в каждом доме рыданье и скорбь», — сказал Второй брат. — «Смерть внутри, закрыты ворота, там не стало целого рода». Так поют в городе. Но из тех, кто жил в высоких дворцах, редко кто умирал. Так ты писал — или они сами сочинили? [19]

— Это всё мои слова. Не думал, что ты знаешь. Я присылал стихи Ин Яну.

— Нашёл среди его бумаг, когда разбирал. Но это неправда. Умирает не только чернь. Они все ушли. — Полуприкрыв глаза, Второй брат стал перечислять имена, как раньше перечислял года. — Лю Чжэнь минувшей осенью. Ин Ян и Чэнь Линь зимой. Теперь Ван Цань. Я собирал их работы — из того, что уцелело, и нескольких десятков стихов не наберётся. Тела их теперь превратились в нечистоты и прах земной. [20] Из тех, кто писал стихи в ечэнских парках, только мы с тобою остались, Цзыцзянь. Снова только мы вдвоём.

«Нечистоты и прах», — билось у Цао Чжи в голове, пока он бежал по ступеням.

Всё вечер он метался по городу — искал Мань Чуна и наконец нашёл в приказе, когда тот возвратился на службу, усмирив беспорядки в пригороде, — уставшего, как всегда, но не более удрученного, чем бывало и в лучшие времена.

— Я слышал про вашу дочку, — выпалил Цао Чжи вместо приветствия, надеясь, что после этого Мань Чуну уже не удастся выгнать его немедленно. — Как она?

— Благодарю молодого господина за заботу, ей лучше. Лекарь сказал, это обыкновенная простуда.

— Правда? Я рад. — Цао Чжи глянул нечаянно на руки Мань Чуна: они сильно обгорели во время того пожара, который случился из-за заговора Цуй Яня, и он не залечил их толком, руки были все теперь в разноцветных рубцах. Цао Чжи было мучительно смотреть на эти раны.

— Вы же не за этим пришли?

— Господину Маню известно, что я жду вестей.

— Пожалуй, вы вовремя. — Мань Чун вздохнул и махнул пятнистой рукой, подзывая писаря:

— Иди-ка сюда.

Молоденький долговязый паренёк, отодвинув огромную кипу документов, встал из-за стола и почтительно поклонился.

— Только что перевёл его сюда из Сюйчана. Думаю, лучше вам будет поговорить напрямую.

— Ли Е? — спросил Цао Чжи неуверенно, и юноша улыбнулся:

— Четвёртый молодой господин ещё помнит меня?

Ли Е почти не изменился, только что сильно вытянулся, но и улыбка, и смышлёный взгляд были совершенно те же. Цао Чжи раз читал его сочинение — Ли Е был не очень талантлив в детстве, но безмерно прилежен; не по годам разумен, когда говорил с взрослыми, и чуток к малышам. Он любил лошадей и рыбалку. Цао Чжи почему-то было трудно вообразить его на службе в тайном приказе, но он, впрочем, и вообще забыл, что они должны были вырасти. Теперь даже Сянь-Сянь почти подросток, подумал он, и вспомнил с болью, что её больше нет.

— Я не знаю, где барышня Люй, — сказал Ли Е негромко. — Мы прошлой весной ушли из дома, Сяо Фэн и я. Сяо Фэн в армию, а я поступил на службу. Я просил господина Маня меня устроить...

Он перевёл преданный взгляд на начальника, но Мань Чун молчал.

— Я поступил на службу, — продолжил Ли Е, вздохнув, — и редко бывал дома. Когда это началось, я не думал... никто не знал, что будет так плохо... я думал, они успеют сказать мне, если что. В конце зимы я упросил отпустить меня ненадолго, но я опоздал. Моя сестрёнка уже умерла, когда я вернулся. И Чао-эр тоже. Чжао и наставник. Я не знаю, где остальные.

Он видел не больше, чем слуга Цао Чжи. Пустая деревня, четыре могилы — старый господин Ци и дети.

— Ли Е, это правда?

— Я искал, Четвёртый молодой господин. Я не смог найти их.

— Пожалуйста. Если она не хочет видеть меня, я понимаю. Так будет даже лучше. Я и впрямь только приношу несчастья. Скажи только, что она жива.

— Простите, Четвёртый молодой господин, ваш слуга сказал правду. — Ли Е отступил на шаг, плотно стиснул губы и снова низко поклонился.

Мань Чун угрюмо вздохнул.

Цао Чжи думал о могилах, пока ехал домой, и о маленькой дочке Мань Чуна, и уже на самых ступенях ледяной страх вдруг охватил его с такой силой, что он бросился в комнату сына почти уверенный, что случилось несчастье. Над дверями развешаны были бумажные амулеты; он в гневе сорвал их и скомкал в кулаке.

— Что это? — сказал он сквозь зубы.

Кормилица Тао подняла глаза. Она сидела у кровати, расправляя рукавчики детского халата, — видно, собиралась переодевать Мяо-эра ко сну. Сын, уже на постели, но пока ещё в дневном платье, ждал, когда кормилица начнёт уговаривать его расстаться с сокровищем — мячиком, который он крепко стискивал обеими руками.

— Что это? — бешено крикнул Цао Чжи.

Кормилица Тао поднялась, осторожно отложив халатик.

— Это обереги от злых духов, молодой господин.

— Это глупое суеверие. — Он швырнул смятую бумагу ей под ноги.

— Ваша служанка глупа, — согласилась она покорно, — но я не вижу здесь зла.

— Ты только накличешь беду.

Вздохнув, она наклонилась и стала поднимать бумагу.

— Я сейчас же всё сожгу, если молодому господину угодно.

Кормилица Тао, полноватая, спокойная молодая женщина, никогда и ничему не удивлялась. Она улыбалась почти беспрестанно, но редко смеялась в голос; плачущей он видел её только однажды, у гроба Цуй Ли.

— Батюшка! — сказал Мяо-эр радостно и протянул ему руки, решившись ради этого даже выпустить мячик. Цао Чжи подхватил его.

Тело сына было тёплое, но не горячее, чем должно быть у ребёнка, только что выбравшегося из постели, глаза чуть затуманенные, но только от дремоты.

— Сожги всё, — велел Цао Чжи. — И не вздумайте больше вешать. Если ещё раз кто притащит это в дом, велю дать палок.

Кормилица Тао поклонилась. Её губы тихо шевельнулись, будто она хотела что-то прибавить, но тут же замерли снова.

— Если кто придёт, скажите, что я не принимаю.

Он ушёл к себе в кабинет, велел зажечь свечи и прогнал слуг. Мяо-эр тихо сопел ему в ухо.

Всё ещё с сыном на руках, Цао Чжи сел за стол, развернул Мяо-эра так, чтобы удобнее усадить к себе на колени. Стол со вчерашней ночи был завален документами, дощечки с наполовину написанным письмом стояли на подставке. Вина в большой чаше тоже оставалась добрая половина — но нет, не теперь.

— Погляди, — сказал он, взяв кисть, и рукояткой постучал по табличкам. — Помнишь знак?

Мяо-эр быстро повернул голову, глянул и недоуменно пожал плечами.

— А этот?

Мяо-эр так и молчал, и Цао Чжи сказал с досадой, бросив кисть:

— Да ты даже имени своего никогда не прочтёшь! Почему ты не хочешь читать?

— Не зна-аю, — сказал Мяо-эр жалобно и стал быстро тереть нос кулаком.

Он был неглуп для своих лет, но ни знаки, выходящие из-под кисти, ни просевшие под тяжестью книг полки никогда не приводили его в восторг, он только восклицал иногда, в изумлении разводя руками: «А батюшка всё время пишет!» — но изумляло сына лишь само загадочное занятие, а никак не его результат. Будет несчастьем, если он не пойдёт талантом ни в род Цао, ни в род Цуй.

— А я помню про поход на гуннов, я выучил, — предложил Мяо-эр робко. — Можно я про гуннов?..

— Не надо, — сказал Цао Чжи тихо. Наверное, он просто плохой отец и скверный наставник, а мальчик ещё слишком мал.

— А батюшка будет?..

— Что я буду?

— Читать.

Под письмом у него лежало заново переписанное стихотворение про нынешнее бедствие, то, что Второй брат нашёл средь бумаг мертвеца: «В двадцатом втором году под девизом Цзяньань свирепствовал мор». Ин Ян сказал, когда прочёл: «Это не похоже на тебя прежнего».

— Исчезло вдруг равновесие света и тьмы, и сместились во времени холод и зной...

Мяо-эр, не тревожимый пока концом времён, спросил:

— А можно мне птичку?

— Бери... Не разбей только, а то одной уже нет.

Куда делась первая из пары нефритовых белых птичек, он не помнил. Сгинула ещё много лет назад. Второй брат, однажды заметив другую, вовсе сказал странное: будто она пропала с остальными сокровищами в ночь, когда убили деда, но Цао Чжи был уверен, что много раз видел их парой.

— Помнишь свою маму? — спросил он тихо, и Мяо-эр, который осторожно зажал птицу в руке и пустил прыгать по верху дощечек с письмом, изумился:

— Маму?

Он не помнил, конечно, он был ещё младенцем в колыбели, когда совершилась казнь.

Цао Чжи сидел в тот день у Дин И. Возвращаться было далеко, через полгорода. Он до сих пор корил себя, что не успел. Кормилица Тао послала за ним человека — разумеется, она, кто же ещё, Тао всегда была единственным разумным человеком в его доме — но слуга путался в словах, бормоча: «Великий ван гневается на Четвёртую молодую госпожу... это из-за платья... Великий ван увидел её с башни...»

Отец недавно издал новый указ о запрете на богато расшитые одежды: на войну уходило слишком много денег. Это было привычное дело, они тогда, может, и подосадовали в душе, но почти не обратили внимания. В конце концов, не в нищих же лохмотьях им приказывали ходить, а к бережливости они привыкли. Женщинам, может, было досаднее, но в их доме и женщины не одевались с чрезмерной роскошью. Матушка много лет держала отцовский гарем в строгости. Чжэнь Фу любила наряжаться, но не переносила тяжёлых одежд и до сих пор в своих лёгких халатах похожа была на юную девушку. Третья невестка, может, и наряжалась поначалу, особенно когда в очередной раз вспоминала, что она из рода Сунь, но она часто навещала Третьего брата в лагере и, загубив пару платьев, быстро сделалась благоразумнее. А Цуй Ли? Ему никогда и в голову не приходило, что он должен наставлять жену: род Цуй никогда не прельстился бы пустой роскошью. Матушка рассказывала как-то, что покойная императрица Фу даже мягко пожурила Цуй Ли за слишком скромный наряд, сказав, что молодой супруге должно наряжаться, чтобы угодить мужу. Цуй Ли никогда бы не стала расхаживать в шитом золотом халате, да ещё на глазах у отца.

До сих пор он корил себя, что промедлил: вся история казалась пустым недоразумением, пока слуга не пролепетал наконец:

— Чаша... Ей пожаловали чашу из дворца...

Дома ему сказали, что жена одна в комнате и не желает никого видеть. Он вбежал — один; в комнате горели свечи, но показалось, что темно, жена кланялась поминальной табличке Цуй Яня. Потом она медленно поднялась с колен, и золотое шитьё ослепительно вспыхнуло на парче. В причёске, помимо привычных гребней, была прекрасная шпилька из белого нефрита, подарок покойной императрицы. Цуй Ли трепетно берегла её и прежде никогда не носила.

— Что случилось? — крикнул он. — Зачем ты это надела?

— Не подходи. — Цуй Ли выставила вперёд руку. — Не приближайся ко мне.

Она стояла твёрдо и прямо, разве что была чуть бледнее обычного, и на краткий миг он подумал, что всё обошлось, даже попробовал перевести дыхание. Повторил, уже тише:

— Зачем ты?.. Ты нарочно гневишь отца?

— Это человек погубит Великую Хань, — ответила она, так и не опустив руки. Жалкая угроза: пальцы у неё были по-прежнему мягкие, нежные, но голос звучал непреклонно. — В своей гордыне он не остановится.

— Мой отец первый из слуг его величества, но он не узурпировал престол. Он мог бы это сделать ещё несколько лет назад. Перестань.

Она так скорбела о смерти дядюшки, который удочерил её и был близок как родной отец, но ей пришлось смирить своё горе, когда она узнала, что носит ребёнка. Потом родился Мяо-эр, и всё как будто наладилось. Иногда она бывала непримиримо резка в речах, они часто ссорились из-за этого. Вспылив, он как-то сказал, что она стала хуже сановника Куна. Но Цао Чжи никогда не думал, что жене хватит дерзости говорить так за пределами дома.

Кун Жун погиб на плахе с тремя поколениями семьи.

— Ли-эр, перестань! — крикнул он снова и тут только увидел золотую чашу у неё на столе — пустую.

Цуй Ли чуть пошатнулась и прижала обе руки к животу.

— Лекаря! — крикнул Цао Чжи отчаянно. — Позовите лекаря! — Он уже знал, что никто не отзовётся.

Слуги прятались по углам, выжидая, когда всё закончится. Кормилица Тао была слишком благоразумна.

Жена упала на колени, согнувшись, и он бросился к ней. Она хотела сказать что-то — может, прогнать его, но не осталось сил. Она крепко стиснула губы, но не смогла долго терпеть: судорога свела её тело, и густой тёмный сгусток вышел изо рта.

— Ли-эр, — прошептал он, всхлипывая. — Всё хорошо. Я здесь.

Он утёр рукавом халата её подбородок, очищая от крови и слизи. На краткий безумный миг он даже убедил себя, что самое страшное миновало и её тело уже само исторгло яд вместе с этим сгустком, но жена закашлялась снова. На златотканую парчу снова хлынула кровь, обильная, ярко-алая.

Её глаза были раскрыты, но не видели ничего. Цао Чжи был уверен, что она уже не узнаёт его, но потом она вдруг стиснула его руку и сказала очень ясно:

— Цзыцзянь.

Она никогда не звала его по имени.

— Ли-эр. Я здесь, я здесь, — повторял он как одержимый.

— Цзыцзянь. Холодно, — сказала она и умерла.

Он снова вытер кровь, сколько смог, вытащил шпильку у неё из волос — последнее, что осталось у них из императорских милостей, — и забросил в угол.

Он сидел, держа её на руках, пока не потухли почти все свечи и не пришла кормилица Тао.

— Четвёртый молодой господин!

Цао Чжи поднял голову. Она правда звала его — наяву, не в воспоминаниях. Сын дремал, бережно сжимая обеими руками птичку и прижимаясь лицом к его груди.

— Молодой господин, — прошептала кормилица, опускаясь на колени, — накажите меня, если угодно, но потом. Мне нужно уложить его. Маленькому господину давно пора спать.

— Да, — сказал он растерянно. — Ты всё верно говоришь. Забирай его.

Тут Мяо-эр встрепенулся и захныкал, устало и беспричинно, стал твердить: «Батюшка» — сам не зная толком, чего хочет сказать. Цао Чжи спросил:

— Хочешь, я тебя отнесу?

Сын радостно закивал.

12
— Живее! — крикнул Цао Чжи, но возница только отозвался равнодушно:

— Застрянем же сейчас, молодой господин...

Как только весна началась по-настоящему, город утонул в жидкой грязи; даже густой и зловонный дождь, лившийся с небес, был похож на грязь. Она по капле стекала с карнизов, расползалась по улицам, превращая мостовую в подобие проклятых болот под Дунтином, только не ледяных, а до омерзения тёплых.

Коляску трясло. Цао Чжи схватился за шест, поддерживавший балдахин, но ехать легче не стало, каждый мучительный рывок отзывался резкой болью в висках. При быстрой езде эта пытка хотя бы закончилась скорее, но двигаться живее, видно, и впрямь было совершенно невозможно.

Наконец приблизилась дворцовая стена, и он подумал с облегчением, что осталось уже не так долго, но стена всё не заканчивалась. Мостовая здесь была немного чище, однако по обе стороны от неё протянулись полосы густой грязи. Снова начинался дождь.

— Четвёртый молодой господин, мы скоро, — пробормотал Гу Кай. Он устало брёл у повозки и уже один раз чуть не свалился в канаву, оступившись.

Какая-то тень маячила впереди. Цао Чжи даже решил вначале, что зрение обманывает его: дождь, казалось, перепугал людей ещё больше морового поветрия, и улицы почти обезлюдели. Но нет, маленький человечек в чиновничьем облачении и впрямь стоял у обочины. Он снял высокую шапку и с наслаждением потёр устало вспотевший лоб, потом, прижав шапку к груди, вытащил из-за пояса веер.

Когда коляска проехала мимо, человечек поклонился без особого усердия. На миг они встретились глазами. Его лицо показалось Цао Чжи смутно знакомым, но было оно до того заурядным, лишённым и возраста, и мысли, с тусклыми, почти незаметными глазками и до уродливости крошечным ртом, что он не сумел вспомнить имя.

— Стой, — сказал Цао Чжи вознице и велел Гу Каю: — Поди узнай его имя и должность.

Человечек ответил сразу же, дерзко обращаясь напрямую к Цао Чжи:

— Вашего слугу зовут Хань Сюань. Я состою военным советником при великом ване.

Да, Хань Сюань, мелкая рыбёшка, угорь из захудалого озерка. Когда-то он оказался полезен отцу, и тот дал ему должность. После того, как от болезни скончался Го Цзя, а Сюнь Юй принял яд, при отце больше не оставалось благородных мужей, только эти ничтожества. Они ещё смели именовать себя советниками.

— Что же полагает советник, — сказал Цао Чжи, привстав в коляске, — должен ли он быть так нелюбезен с хоу?

— Согласно принципам древних царский советник, может, и ниже рангом, чем титулованная знать, но мне не доводилось слышать, чтобы советник уподоблялся презренной земле в присутствии знати. Здесь хватит места для коляски светлейшего хоу. Что за нужда мне сходить с дороги в грязь?

Он только раздражённо фыркнул, по-прежнему обмахиваясь веером, и Цао Чжи вспомнил невольно веер Лю Чжэня, сгоревшего в лихорадке прошлой осенью. Лю Чжэнь, человек необыкновенного дарования, лучший из талантов восточного Приморья, что в стихах своих, казалось, обрёл сокровище Терновых Гор, тоже гнил теперь в земле, а это ничтожество всё жило. Что ж, угрям грязь должна быть по нраву.

— Вы правы, — сказал Цао Чжи, усмехнувшись тоже, — но если вы служите отцу, не должны ли вы быть почтительны с сыном?

— Ритуал гласит, что должно оказывать равное уважение министрам и царским сыновьям — а годами я заметно старше вас.

Цао Чжи только чудом удержался, чтобы не выхватить плеть из руки возницы, и вместо того снова вцепился с силой в шест.

— Четвёртый молодой господин! — воскликнул вдруг Гу Кай предупреждающе.

Цао Чжи не слышал конский топот за спиной или, может, грязь на дороге приглушила стук копыт, и лишь когда всадник, осадив лошадь, очутился между ним и Хань Сюанем, Цао Чжи узнал их — и лошадь почему-то на миг раньше.

Советник в ужасе отпрянул, чуть не выронив веер. Болван не знал, что серая Юньин никогда не затопчет человека: её покупал когда-то Мань Чун, и потому, хотя кобылка была быстроногой и хороших кровей, как велел советник Го, главным её достоинством была осмотрительность. Мань Чун не стал бы брать для девицы бешеного скакуна. Юньин можно было спокойно пустить в комнату, полную драгоценных ваз, и она бы не задела ни одной.

На Люй Цзи был мужской наряд, но волосы заколоты были по-женски, и поклонилась она, сойдя с лошади, тоже по-женски.

Цао Чжи спрыгнул на землю и, схватив её за локоть, оттащил в сторону.

— Хоу, — сказала она тихо, — мы сейчас свалимся в грязь.

— Да плевать, — прошептал он, задыхаясь.

— А мне нет.

— Ты не умеешь притворяться мужчиной.

— Я даже не пыталась. Просто так удобнее сидеть в седле. Пусти, все смотрят.

— Эта тварь ушла, — он и забыл уже про Хань Сюаня, лишь теперь, при словах Люй Цзи, оглянулся по сторонам. — Кого ты боишься? Гу Кая?

— Пусти меня.

— Мне страшно отпустить. — Он всё-таки разжал пальцы, но боялся отступить хоть на шаг, хоть на миг оторвать взгляд от её лица. Она плотно сжимала губы, как всегда, когда тревожилась. Две тонкие пряди у висков, как и раньше, выбивались из причёски.

— Я не призрак.

— Ты очень бледная.

Люй Цзи, улыбнувшись, стиснула край его рукава.

— Ты торопишься?

— Нет!

— Поедем со мною. — Он хотел заверить её, что пойдёт за нею до края земли, но Люй Цзи сказала: — Надо вернуться к тебе домой. Там её высочество. Она хочет с тобою увидеться.

***
Императрица даже и не попыталась надеть мужской наряд, как в юности, когда она вечно твердила, что ничем не хуже братьев, да и в седло, пожалуй, не садилась. На ней было скромное и тёплое платье, какое подобает надевать для путешествий супруге чиновника не самого высокого ранга.

Цао Чжи не видел сестру со дня коронации. Тогда она казалась далёкой и неприступной, как небеса, но сегодня вновь превратилась в прежнюю сестрёнку Цзе, только повзрослевшую на несколько лет и чуть по-женски пополневшую. Она стала больше походить на матушку или просто очень старательно подражала ей, держалась надменнее, только глаза, как и раньше, выдавали её: и радость, и грусть в них вспыхивали слишком искренне.

Не успел он вымолвить: «Приветствую её высочество императрицу», как она поспешно воскликнула: «Вставай, вставай!» — и сама чуть не опустилась на колени, чтобы подхватить его под руки.

— Ваше высочество, — сказал Мань Чун зловеще. — Что вы делаете? Пол...

— Хотите сказать, — вспылила сестрёнка, — пол в поместье моего брата недостаточно чистый? Я ценю вашу заботу, но это уж чересчур.

— Правда, ваше высочество, мы недостойны... — начал Цао Чжи тоже и замолчал. Он представил вдруг, как кормилица Тао, которая наверняка где-нибудь подслушивала, мысленно проклинает Мань Чуна. Было бы славно посмотреть, как они поругались бы.

Он закрыл глаза рукою. Его вдруг затрясло от беззвучного смеха так сильно, что сестрёнка даже испугалась:

— Ты что? Четвёртый братец?

Может, она даже решила, что он плачет.

— Всё хорошо, ваше высочество. Я просто рад.

— Ты здоров? — Она отвела руку от его лица. — Мне разное говорили, я тревожилась. Я видела маленького, так жалко, что нельзя подольше посидеть с ним. Но я уж и не надеялась, что увижу племянника. И тебя.

Цао Чжи кивал, улыбался. Ему было стыдно отводить глаза, и сестрёнка была не виновата, и он действительно был счастлив, что снова видит её, но вовсе не глядеть на Люй Цзи было невыносимо. Она стояла чуть в отдалении, у книжных полок; он видел только краешек подбородка и руки, сцепленные у пояса.

Ли Е тоже был тут — славный Мань Чун не забыл, конечно, прихватить его с собою, — и две девочки-подростка висли на Ли Е, обе в одинаковых синих платьях, как близнецы, хотя, кроме возраста, они были ничем не похожи: одна с разновеликими, сильно косящими глазами и тревожным ртом, другая — повыше и покрупнее, густобровая и миловидная. Только сегодня, против обыкновения, Сюньюэ почему-то улыбалась, а Сяо Кэ плакала и никак не могла остановиться. Наверное, они и вправду стали близнецами и теперь сами окончательно запутались, кто где. Суслик, который исхудал так сильно, что почти утратил право называться Сусликом, жизнерадостности, однако, не утратил и без остановки вертел головой.

— Ван-хоу и Бай Мэн ждут вас, ваше высочество, — напомнил Мань Чун.

— Ты приехала к матушке?

— Нет. Я увижусь с ней, конечно, но я не затем... — Сестрёнка глубоко вздохнула, расправила рукава и продолжила: — У меня есть записи из книги лекаря Хуа То. Ты знаешь, она досталась его величеству после того, как погиб евнух Лэн. Его величество весь прошлый год занимался больницами в Сюйчане. Он просил передать записи лекарю Баю. Он бы сам приехал в Ечэн, но ты же понимаешь, из-за этого несчастья...

Цао Чжи не сразу догадался, что под несчастьем она подразумевала не болезнь, а недавний мятеж в столице.

— ... Батюшка бы не позволил, — закончила сестрёнка осторожно.

— Отец знает, что ты здесь?

— Конечно, знает. Посмотри на господина Маня. Если бы батюшка не дозволил мне приехать, господин Мань давно бы арестовал меня и увёз назад под конвоем раньше, чем мы успели бы въехать в ворота города.

— Ваш слуга не посмеет арестовать ваше высочество.

— Ладно. Сопроводил бы под конвоем. Вы хотите сказать, что тревожиться о страданиях народа недостойно государя?

У Мань Чуна, однако, немедленно нашлись другие доводы:

— У нас пока ещё хватает доверенных людей. А ваше высочество тайно приехали с каким-то десятком слуг!

— Большой эскорт только привлекает внимание. И мы не можем доверить книгу просто какому-то человеку, даже надёжному. Я буду говорить только с лекарем Баем.

— Повинуюсь, ваше высочество, но смею напомнить, что уже пора.

Её высочество императрица торжественно кивнула, но, прежде чем выйти, окончательно закаменев лицом, всё-таки успела шепнуть:

— Ты позаботься о ней.

Цао Чжи низко поклонился.

Мань Чун немедленно последовал за императрицей, Ли Е, кое-как высвободившись из сёстринских объятий, тоже, и они с Люй Цзи остались наконец одни — ещё младшие дети и слуги, конечно, но они были уже не в счёт. Он шагнул к книжным полкам, и Люй Цзи осторожно повернула голову. Она была всё ещё очень бледна и глядела как-то рассеянно.

— Ты здорова? — спросил он тихо.

— Голова кружится.

***
Люй Цзи ничего не делала в эти бесконечно долгие дни, только спала, ела и изредка читала. По утрам смотрела, как в саду танцуют две гибкие тени: тревожные взмахи крыльев, горделиво изогнутые шеи. Один раз она подошла вплотную к тонкой перегородке и встретилась взглядом с немигающим птичьим глазом.

Слуг у Цао Чжи было много, а домашних мало, и в крыле, где их поселили, вообще никто не жил прежде. Сяо Кэ бранилась на нерадивых слуг, говорила, что здесь слишком пыльно, но Люй Цзи это мало заботило. Пустую комнату постепенно отвоёвывали книги; кроме нарочно отведённых под них полок, книги могли появиться где угодно, даже на постели или в бронзовых переплетениях веток огромного напольного светильника. Часть из них наверняка притаскивал Суслик, который читал без передышки, или Цао Чжи, часть нечаянно раскидывала сама Люй Цзи, но даже это не могло объяснить все странные передвижения свитков.

Суслик, единственный, кто упрямо бодрствовал почти всё время, и был так весел и полон сил, будто после выздоровления в его теле стало вдвое больше ци, садился к постели и в упоении читал, гремя дощечками, иногда вслух — наверняка с отменным выражением, но, увы, старался он зря: слова скользили мимо, а Люй Цзи просто лежала в блаженной дремоте.

Только раз она разобрала слова по-настоящему, и вдруг ей стало больно, будто в грудь кольнули иголкой. Она сказала: «Повтори ещё» — и Суслик старательно повторил:

Шёлковый ворот
Влажен от горьких слёз.
Добрая лошадь
Знает мою печаль,
Тычется мордой
В ладони мои и ржёт.
Раньше мы были
Как рыбы в одном пруду,
Ныне — как звёзды:
Нас разделил небосвод.
Радость былую
Где я теперь найду? [21]

— Это что? — перебила Люй Цзи.

— Это стихи Четвёртого молодого господина.

— Он пишет теперь от женского лица?

— В стихах о покинутой жене или об одинокой девице, — пояснил Суслик важно, — под женским горем на самом деле должно разуметь терзания благородного человека, чей талант не признан. Сказано же у Четвёртого молодого господина в другом месте: «Достойных встретить трудно, к сожаленью. И зря молва стоустая шумит — поймёт ли кто её души стремленье?» [22] Это на самом деле о стремлениях благородного мужа...

— Я слишком невежественна, чтобы разгадывать потаённые смыслы, — перебила Люй Цзи. — Как по мне, там было про достойных женихов, которых, как обычно, невозможно сыскать.

Суслик промолчал: либо счёл, что достойные мужи не спорят с невежественными женщинами, либо на всякий случай остерегался оплеухи. Люй Цзи крепко прижала его к себе, и он как-то сразу обмяк и зашмыгал носом. Она сказала ласково:

— Ты читай дальше.

Цао Чжи тоже часто приходил к ней и сидел подолгу, не заботясь о том, что станут говорить. Первую ночь он наверняка неотлучно провёл у её постели, потому что, когда она проснулась утром, он был рядом, и сказал быстро:

— Лекарь говорит, это просто от переутомления. Тебе только нужно отдохнуть. Ты не тревожься.

У него было выражение лица, как у человека, который уже положил голову на плаху, а потом вдруг услышал указ о помиловании.

Он попытался накормить её, но у него так дрожали пальцы, что она отобрала у него тарелку и просто выпила суп.

В первые дни они просто сидели рядом и подолгу молчали, он и читать не пытался. Потом вдруг пропал надолго — говорят, был во дворце по делам, Цао Цао скоро возвращался из похода, — а вернулся ночью, почему-то через сад. Она как знала — сидела у распахнутых дверей.

— Я войду? — спросил он негромко.

Люй Цзи кивнула, поправляя шаль на плечах. Он скинул туфли и, перешагнув порог, сел рядом.

С годами Цао Чжи отчего-то делался всё больше похож на советника Го — не характером, конечно, в сравнении с советником он так и оставался незрел, слишком невоздержан внешне, слишком мягок в душе, — но манерой держаться, привычкой одеваться одновременно щегольски и небрежно, он мог так же спокойно надевать богатые меха поверх затрапезного халата в пятнах вина и туши. Сегодня, правда, было слишком тепло для шуб, но всё равно сочетание было странное: верхний, тёмно-синий халат, накинутый на плечи тоже совершенно в духе советника Го, был из дорогой парчи, а под ним — домашнее платье.

— Ты закончил дела?

— Да нет никаких особых дел — так, суета, — он неопределённо махнул рукой. Она подумала, что Цао Пи наверняка о тех же делах отзывался как о необыкновенно важных. — Я скучал.

Неожиданно для себя она сказала:

— Я тоже.

— Ты так ничего и не рассказала мне. Я даже не знаю, что с тобой было всё это время.

Люй Цзи не хотела говорить, но он так неотступно глядел, что она подумала: может, лучше сразу вскрыть эту рану, пока гной не отравил всё тело.

— Суслик заболел. Я думала — простыл. Он же всю зиму по полночи сидел со своими книжками на холодном полу и всё никак не соглашался одеться потеплее. Кашлял. Потом началась лихорадка и всё не проходила, и я подумала, что лучше будет самой отвезти его в город, чем ждать, пока лекарь согласится поехать в нашу глушь. Сюньюэ я тоже взяла с собой, потому что иначе она, как обычно, вся извелась бы. В дороге у него появились эти пятна на лице... Тогда я поняла, что дело неладно. В городе уже было немало заболевших. Твоя сестра сказала правду: его величество открыл новую лечебницу. Я не знала, что делать. Думала, что остальным лучше оставаться в деревне, потому что заразы там меньше. Потом думала, что мне нужно срочно к ним ехать. Но бросить Суслика... Цзюнь-эра одного в лечебнице я тоже не могла. Он сказал, что ничего, справится, но ему было совсем худо, а он же ещё совсем дитя, хотя и говорит, что нет. Потом я всё-таки поехала, а их уже не было. Я...

Она вцепилась обеими руками в его халат, а может, это была даже не ткань, а его тело, она не понимала. Он покорно терпел и не шелохнулся. Она спрятала лицо у него на груди.

— Только Сяо Кэ осталась и госпожа Ци. — Она не была уверена, что он вообще её слышит: она шептала в ткань. — Остальных уже не стало. А меня даже не было рядом, когда они умирали.

— Это меня не было рядом, — сказал Цао Чжи глухо. — Мне никогда не искупить вину перед тобой. Мне нужно было увезти вас.

Люй Цзи перебила:

— Куда увезти? Это же не война, не нашествие варваров. Куда убежишь, если сам ветер отравлен.

Кое-как она выпрямилась и отодвинулась чуть в сторону.

— Да, я раньше проклинала тебя. Но это так, слабость. Я тебя не виню. Твой отец, наверное, казнил бы тебя, если бы ты вернулся в императорскую столицу... Это всё проклятая судьба. Суслик, знаешь, встретил императора.

— В той больнице?

— Да. Одетого простым лекарем. Дети его знают в лицо. Они с покойной императрицей как-то приезжали к нам в деревню — давно, ещё до меня... Тоже под чужими именами, конечно. Верно, и впрямь небеса перевернулись. Сын Неба — в какой-то больнице для простолюдинов, возле коек с заражёнными!

— Его величество всегда увлекался медициной.

— Да. Я увидела его, когда пришла к Суслику. Его величеству это нравится. Нет, смерти печалят его, конечно, — но ему так нравится лечить. Там он на своём месте.

Люй Цзи поднялась. Цао Чжи вскинул руку, чтобы удержать её, но запоздал.

— Да я рядом, — успокоила Люй Цзи. — Налью себе вина. Твой слуга безропотно принёс целый кувшин, когда я попросила. Не думала, что он так легко согласится.

— Я приказал, чтобы ни в чём не смели тебе отказывать.

— Ты будешь?

— Нет. Если я выпью, мне будет трудно остановиться, а сегодня я не хочу быть пьян.

У неё так пересохло в горле, что она осушила кубок залпом, хотя никогда не любила вино и попросила его сегодня разве что для того, чтобы испытать терпение его слуг. Или для отваги? Но те, кто говорили, что вино придаёт храбрости, явно ошибались: отец только слабел и начинал сетовать на судьбу, когда напивался.

Она бросила шаль на постель, снова возвратилась к Цао Чжи и положила голову ему на плечо.

— Солнце и месяц —
Неумолим их бег.
Жизнь человека —
Словно в пути ночлег. [23]

Я верно вспомнила?

— Ты читала? — он улыбнулся.

— Суслик читал. Он сказал, что когда лежал один в лечебнице, ночами вспоминал стихи. Твои он любит...

— Он способный. Я подыщу для него место у достойного чиновника, как подрастёт ещё немного. А где госпожа Ци?

— Она умерла в Сюйчане. Нет, не от болезни. Просто остановилось сердце. Я раньше не догадывалась, что она так любила мужа.

Как и прежде, от его одежд смутно тянуло сосновым пряным ароматом.

— Откуда этот запах, Цзыцзянь?

— Этот? — печально улыбнувшись, он отцепил от пояса вышитый мешочек. — Мне казалось, он давно выветрился. Я просто ношу на память. Это цветы из западных земель. Второй брат когда-то выращивал.

— Всё ещё пахнут. У тебя тут журавли?

— Да, это сестрёнка вышивала. Её высочество, — поправился он быстро.

— Я не про вышивку, а про живых, которые в саду.

— Раньше я любил на них смотреть.

Может, пару журавлей им с Цуй Ли подарили на свадьбу. Но спрашивать об этом теперь больше не имела смысла: Цуй Ли не стало, и Люй Цзи не хотела думать о ней. Она не была уверена, доживут ли они вдвоём до следующего рассвета.

Люй Цзи развязала пояс, надеясь, что кажется спокойной, как каждый вечер, когда просто собирается ко сну.

— Ты правда... — начал он тихо.

— Я слишком долго ждала.

Его смущение одновременно позабавило и испугало её. Он был сын великого вана, даже если теперь и не самый любимый, он был молод и хорош собой, и песни на его стихи любила вся Вэй, а может, и не только Вэй — наверняка многие женщины жаждали его благосклонности. По Сюйчану даже ходили глупые слухи (она слышала пару раз на рынке), будто Четвёртый молодой господин Цао с юности был влюблён в Чжэнь Фу и терзался в тоске с тех пор, как её выдали за его Второго брата. Это была, конечно, лишь легенда, слезливая и нежная, как все подобные истории о любви, и Люй Цзи ни на миг в неё не верила, но, кроме Чжэнь Фу, хватало и других женщин. Даже его единственная наложница, в прошлом музыкантша, наверняка была искусна не только в игре на кунхоу; даже Цуй Ли перед первой брачной ночью наверняка наставляли, как добродетельной супруге подобает ублажать господина. А Люй Цзи только вдоволь наслушалась чужих любовных стонов за стенкой да ещё когда-то прочла одно руководство, стащенное у Чжэнь Фу; описания тогда привели её в сладкое смятение, но бессмысленные человечки на иллюстрациях мало напоминали ей себя теперешнюю или Цао Чжи. И ведь она никогда не была красива, а теперь уже не так и юна.

— Цзи-эр, — позвал он тихо. Она посмотрела в его глаза, встревоженные, ищущие, и забыла про страх.

Он долго целовал её — почему-то не лицо, только шею и ключицу, потом они как-то оказались лежащими на полу, и халат Люй Цзи сполз до пояса. Так странно было видеть мужскую ладонь на собственной нагой груди, но она очень быстро привыкла. Его руки она знала много лет. Даже его движения она знала хорошо, хотя в ту ночь, когда они ползали по соломе, пытаясь отыскать глиняный черепок, неуклюже натыкаясь друг на друга, они думали вовсе не о любовной страсти.

Только к наслаждению привыкнуть было невозможно. Её тело оказалось нетерпеливее, чем она сама. Прижавшись губами к её правой груди, левую он неспешно ласкал пальцами, и Люй Цзи тихо застонала, мотая головой, почти яростно сжала его волосы. Бессмысленно водя рукой по полу, она нащупала брошенный мешочек с благовониями и крепко стиснула его.

Цао Чжи отстранился, встал на колени и потянул её за собой, потом подхватил на руки. Её одежды, наполовину спавшие и кое-как державшиеся только у бёдер, тянулись за ними, пока он шёл до постели.

— Я уже однажды нёс тебя на руках. Тогда, в лесу. Я проснулся, потому что ты вся дрожала от холода, как теперь.

— Теперь не от холода.
— Я никогда тебе не рассказывал — боялся. — Заговорив, он никак не мог перестать и продолжал говорить, даже когда уже уложил её на постель и быстро сел рядом. — Там было ветрено ночью, и я отнёс тебя в другое место, в ложбинку у реки, и закутал как мог. Это было совсем недалеко — шагов десять, может, дальше сил не хватило. Я побоялся, что упаду опять. Боялся, что ты утром догадаешься, но ты не сказала ничего.

— Я не догадалась.

Даже в этом, ещё недавно нежилом, флигеле Цао Чжи держал слишком много свечей — правда, если бы эти комнаты всё же превратились во вторую библиотеку, это оказалось бы кстати. Он задёрнул полог, но светильники всё равно пылали слишком ярко. Люй Цзи на миг прикрыла глаза ладонью.

— Потушить?

— Нет. Я хочу смотреть на тебя.

— Я тоже. — Ему-то смотреть было проще: верхний халат он потерял ещё у дверей, но оставался ещё нижний, она же теперь была нагой и ниже пояса тоже, а он, конечно, не только смотрел, но и прикасался. Его ладони скользили по её бёдрам, потом развели колени. Пламя светильника на миг вздрогнуло и вспыхнуло ярче, затрепетал полог. Неужто ветер из сада мог добраться сюда? Прикосновение прохладного воздуха к разгорячённой коже принесло мгновенное облегчение, но влажный жар в глубине её лона охладить было невозможно, а когда Цао Чжи стал ласкать её двумя пальцами, то сжимая их, то разводя и легко надавливая в двух уголках её тела одновременно, жар стал почти непереносим.

— Не надо, — пробормотала Люй Цзи, задыхаясь.

— Больно?

— Нет. Хорошо. Слишком... — Она притянула его к себе, стала упрямо целовать сама, стаскивать с его плеч исподний халат. Он взялся наконец за пояс, помогая.

Его мужская плоть уже была напряжена, и почему-то это её изумило. Она никогда не хотела, чтобы ради неё он так долго сдерживался, она хотела, чтобы это случилось скорее, немедленно. Люй Цзи так и не сумела сказать это вслух, но он догадался по взгляду, а может, и вправду сам уже не мог медлить.

Он показался ей слишком твёрдым, когда наконец вошёл в неё, но острая боль была как вспышка и быстро потухла, осталась другая, томительная и ноющая, которую кое-как можно было терпеть. Иногда у него получалось двигаться так, что эта боль почти сливалась с жаром внутри, но Люй Цзи не знала, как ему объяснить, и только нетерпеливо сжимала его бёдра своими, сама подавалась навстречу.

Потом Цао Чжи снова крепко притянул её к себе, будто боялся, что она исчезнет, как только их тела перестанут быть едины. У Люй Цзи наконец было вдоволь времени и вдоволь света, чтобы смотреть, прикасаться. У него было молодое, гладкое тело, почти без шрамов, кроме пары не заживших до конца рубцов на бёдрах и тонкой белой полоски на груди (восьми лет от роду неудачно нырнул, объяснил он с готовностью, напоролся на корягу, но обошлось царапиной). В сражениях ему везло. Стремительный трепет наслаждения прошёл, но он всё ещё вздрагивал, когда она прикасалась к нему, и никак не мог замолчать.

— Лю Чжэнь гостил у меня осенью. Мы близко сошлись с ним в последний год, хоть он и был на десять лет старше. Так вот, мы говорили о стихах в тот день — это было незадолго до того, как он заболел...

— Опять ты про смерть, — вздохнула Люй Цзи. — Опять про стихи...

— Нет, я не про смерть, не только про смерть, не в том дело. Лю Чжэнь сказал тогда: нас учили, как недостойно любить женщину. Это всё невежественное, низменное, не для простолюдинов даже, для животных. Нас учили не писать о низменном. Но мир изменился. Ты то же самое говорила, я помню: канонов нет. Небеса рухнули. Мы все боимся не успеть. Не лучше ли писать о чувствах? Не лучше ли говорить откровенно?

Их тянуло друг к другу снова, и на этот раз они двигались медленно, как в полусне, и Люй Цзи за миг до того, как достигнуть пика, чуть не заплакала, подумав, что всё закончится, но ничего не закончилось. Он лёг на спину, она прижалась к нему, и теперь всё было, как в ту лунную ночь. Он повзрослел: по-детски округлые скулы заострились, а веки, наоборот, болезненно припухли, рот затвердел, но в тихой полудрёме он всё равно казался совсем юным и похожим на себя прежнего. Волосы были всё такие же пушистые, Люй Цзи перебирала его волосы, как давно мечтала.

— Не уходи больше.

— Я не уйду.

— Не хочу ночевать в разных комнатах. Лучше засыпать под одним одеялом, делить одно изголовье. Просыпаться одновременно...

Они и впрямь проснулись одновременно, или скорее Люй Цзи просто разбудила Цао Чжи, когда, мучительно вздрогнув всем телом, очнулась и быстро села на постели. Свечи догорели, и в комнате стало даже чуть темнее, чем ночью, — не настоящая тьма, а серый морок.

От сна остался горьковатый привкус во рту.

Она разыскала среди смятых простыней шаль, без которой теперь не могла подолгу обходиться, быстро закуталась. Ей не было холодно, просто так она быстрее обретала спокойствие. Наверное, с каждым годом она тоже делалась всё более похожей на сестру.

— Цзи-эр, — прошептал он, и она, обернувшись, ласково кивнула.

— Больше я не оставлю тебя.

— Я знаю.

— Я вдовец, а моя наложница низкого ранга. Она никогда не посмеет не подчиниться тебе.

— Дело не в женщинах.

— Тогда чего ты боишься? Что твой отец будет гневаться, если ты станешь женой врага?

— Женщины в знатных семьях с древних времён выходили за врагов. Любой род может обернуться против другого. Может, простолюдинкам проще, а впрочем, они тоже убивают друг друга из-за клочка земли под поле.

— Мой Третий брат был помолвлен с дочерью Юань Таня. Она была хорошая девочка. Они не поженились, потому что она была слишком мала, а потом Юань Тань предал отца, и её отослали назад. Но брат женился потом на племяннице Сунь Цюаня.

Он говорил так подробно, будто сам себя пытался убедить или придумывал доводы для отца, и Люй Цзи сказала с улыбкой:

— Вот видишь.

Он рассмеялся:

— Нас могли бы просватать ещё в детстве.

— Ван Цао не согласился бы.

— Это было давно.

— Тем более не согласился бы.

Нет, гнев умершего отца не пугал; и даже его отец, пока ещё живой и могучий старик, не пугал её так, как два других человека, чьи фигуры она смутно различила в тумане сна: один, мятущийся, с побелевшим ртом, закапывал окровавленными руками обломок меча, другой, спокойный, как вода, с единственной горькой складкой между бровей, перебирал пузырьки со снадобьями — но его руки тоже были в крови, лекари слишком часто прикасаются к ранам.

Оба смели называть себя императорами.

— Цзыцзянь.

Он растерянно поднял глаза. Он был испуган, но совсем по другой причине: всё ещё ждал, что она исчезнет.

— Я хочу, чтобы ты честно ответил на два моих вопроса. Пожалуйста.

Его взгляд отчаянно метнулся в сторону, потом снова замер на её лице.

— Я обещаю.

— Поклянись.

Он вскинул раскрытую ладонь, но тут же сжал в кулак.

— Не могу. Не все мои тайны принадлежат мне.

— У Великой Хань больше нет императора?

Цао Чжи молчал.

— Ответь хотя бы «да» или «нет».

Он молчал, и она сказала:

— Это значит «да».

— Советник Го рассказал тебе? Или моя сестра?

— Я видела его дважды, Цзыцзянь. В лечебнице я говорила с ним. Этот человек — не Лю Се.

Пока этот человек слушал пульс Суслика, она долго вглядывалась в его лицо, пыталась представить, как выглядит оно, полускрытое императорским убором, но не смогла. Серый лекарский халат шёл ему больше. Но почему бы, в конце концов, его величеству не любить медицину? Сын Неба родился в несчастливое время, много скитался наравне с простым народом. Люй Цзи убеждала себя, что его величество мог стать милосерднее — или просто медицина утешала его, даже тешила его самолюбие. Власть над людскими жизнями давала ему силу, о которой император раздробленной страны не мог теперь и мечтать. Он ласково кивнул Суслику, вложил в руку Люй Цзи лекарство, сказал: «Будете давать ему дважды в сутки». У него были сильные пальцы; на ладони старые, но не сошедшие до конца мозоли от меча.

Ему следовало бы быть осторожнее, но он больше не считал нужным таиться. Надо думать, ван Цао теперь тоже знал правду.

— Близнецы?

Цао Чжи кивнул.

Не такая уж и редкость. Не такое уж и несчастье, хотя в народе говорят, что близнецы рождаются к беде. У Сунь Цзяня был брат-близнец, но Сунь Цзянь, хоть и погиб рано, был не то чтобы несчастнее всех прочих князей, а его царство У с каждым годом всё успешнее сопротивлялось притязаниям врагов, превращаясь в могучее царство. Правда, Вэй была ещё больше.

— Ты будешь сражаться с братом за титул наследника?

— Отец уже давно определил наследника. Думаю, он издаст указ, когда возвратится.

— Я не спрашиваю тебя, что решил великий ван. Я спрашиваю, чего ты хочешь.

— Нет, я не стану сражаться, — сказал он спокойно. — Нет. Ты разочарована? Какой ответ ты хотела услышать?

— Честный. Я хочу остаться с тобой не потому, что я так жажду сделаться Вэйской ван-хоу. Но я просто хочу знать правду, чтобы быть готовой заранее.

13
Чжэнь Фу не играла на цине с тех пор, как они переехали в Лоян. До того она почти не расставалась с инструментом, но вместе с Цзыхуанем играла всё реже, так же редко, как делила с ним ложе, и это часто были одни и те же ночи. Только ночи — днём у него больше не осталось времени на неё.

В последний раз это было перед какой-то очередной войной, счёт которым Чжэнь Фу давно утратила. Он взял её прямо на полу, не дав закончить песню, непристойно задрав платье. Сам он тоже не трудился раздеваться. Он не был жесток с нею, и это было не насилие, потому что она желала его, пожалуй, ещё более отчаянно, чем он её, но какое-то исступлённое неистовство, из тех сражений, после которых не остаётся победителей, только выжженная земля и звенящая пустота в ушах. Когда Цзыхуань выпустил её, лоб у него был покрыт испариной, а глаза застыли. Он тоже видел пустыню, откуда нет возврата, и в этой пустыне он тоже был одинок, как до встречи с нею.

С той ночи она стала играть сама, и цинь снова сделался для неё последним прибежищем, как до встречи с Цзыхуанем. Песни, что пели простолюдинки, мало чем отличались от сложенных во дворцах: десятки тысяч ли между нами, свет луны на холодной подушке, опавшие листья, ряска на пруду. Она играла даже тогда, когда дворец был затянут белой тканью и весь город рыдал. Тогда Цзыхуань наконец пришёл.

— Что ты делаешь? — он хотел закричать, но сорвался на хрип. — Тело моего отца ещё не остыло.

В его глазах стояли слёзы — настоящие. Чжэнь Фу не думала, что он действительно станет так скорбеть о человеке, который мучил его много лет, но Цзыхуань смотрел беспомощно, как осиротевший ребёнок.

— Твой отец любил женское пение. Не думаю, что я его оскорблю.

Он занёс руку. Чжэнь Фу насмешливо вскинула голову, но он, как и прежде, не ударил её, только скинул на пол бронзовую курильницу. Она стряхнула с подола угольки.

— Ты почтительный сын — отчего бы тебе не запереться в поместье и не скорбеть об усопшем? Ты же собрал армию в триста тысяч человек.

— Вэй окружена врагами.

— Ах да, я и забыла: в вашей семье это считается почтительностью. Когда убили твоего деда, твой отец сразу после похорон утопил в крови Сюйчжоу. Но у него хотя бы был повод. А ты идёшь в императорскую столицу.

— Ты знаешь, кто наш злейший враг, Фу-эр.

Войны не было. Император отрёкся от престола слишком легко. Цзыхуань, конечно, троекратно отказывался, клеймил себя недостойным, но это был ничего не значащий ритуал, какие он теперь умел проводить безупречно. Дурочка Цао Цзе швырнула в него императорской печатью. И ладно бы, ей было нестерпимо расставаться с властью, но ведь скорбела она больше о своём супруге, чем о Великой Хань. Ей бы следовало радоваться. Последний император Хань был мудр и предпочёл свободу.

Цзыхуань, первый император Вэй, отрёкся от свободы навсегда.

Он прижимал её руку к своей щеке, когда они сидели в последний раз в саду Сюйчана, как в юности, с цинем, который он подарил ей после свадьбы.

— В Лояне я возведу для тебя павильон над водой. Мы будем вместе писать стихи.

Цветы на его богато расшитом халате щерились тигриными пастями, топорщились драконьей чешуей.

— Я буду смотреть, как ты умираешь, — сказала Чжэнь Фу. — Или ты будешь смотреть, как я умираю, всё равно. Мы променяем одну золотую клетку на другую, побольше.

Она порвала струны на цине, в кровь изрезав руки, и с того дня не играла больше.

После переезда в Лоян она не выходила из своего одинокого осеннего дворца. Она отказывалась стать его императрицей, и евнуху отвечала смиренно: «Испокон веков над Шестью дворцами главенствовала добродетельная и достойная женщина, и ваша служанка смиренно умоляет ваше величество скорее избрать будущую императрицу. Я же низка и невежественна и к тому же прикована к постели — я не смею даже надеяться на такую высокую честь».

Евнух пока не приносил указа, только письмо с императорской печатью. Чжэнь Фу не знала, насколько хватит терпения Цзыхуаня. Её собственного терпения хватило бы отречься и десять раз. Императорский лекарь мог подтвердить, что у неё обострились боли в сердце, хотя в постель она ложилась скорее от тоски, чем от слабости.

Но отречься от музыки и Цзыхуаня было труднее, чем она думала.

Чжэнь Фу приказывала позвать певиц, но чужая музыка не заглушала боли. Новый инструмент, который ей принесли, звучал то равнодушно, то фальшиво.

— Мне нужен старый цинь, — сказала она А-Жоу. — Нужно только заново натянуть струны.

Но служанка, склонившись в ужасе, прошептала:

— Вы велели изрубить его топором.

— Вот как, — проронила Чжэнь Фу равнодушно. — Что ж.

— Та девчонка, что рылась в вещах госпожи...

Она пожала плечами:

— Накажите.

Новая музыка не могла заглушить криков. Служанка захлёбывалась воплем, палки стучали равнодушно и глухо, превращая беспомощное тело в окровавленный кусок мяса. Но вскоре крики прекратились, и Чжэнь Фу вышла во двор. Розовая юбка служанки стала тёмно-багровой.

— Довольно, — сказала Чжэнь Фу, нахмурившись, и увидела вдруг, что глаза девушки широко распахнуты. — Что это? Я не приказывала казнить её.

Евнухи с палками упали на колени. А-Жоу молчала, склонив голову, прятала ладони в рукавах.

— Ей стала известна ваша тайна.

— У меня нет тайн. Во всяком случае, не от его величества. Унесите тело, — велела она евнухам и, подойдя к А-Жоу вплотную, сказала тихо и зло: — О чём ты говорила? Я думала, девчонка просто пыталась украсть серьги.

— Боюсь, её подослали. — Старшая служанка склонилась ещё ниже. — Она видела стихи, которые вы прячете в изголовье.

— Что? Стихи моего деверя? У многих в Вэй есть стихи Цао Чжи.

— Его величество гневается на Линьцзы-хоу. Нужно остерегаться сплетен...

— Каких сплетен? Не слышу, говори погромче.

— В тот день, когда вы выехали из сюйчанского дворца и пропали...

— Говорили, что Юань Си пытался украсть меня. — Это была старая история, и даже отчасти правдивая, не считая того, что она не пропадала и неотлучно была при муже, а Юань Си перепутал её с девицей Люй. Чжэнь Фу было даже немного жаль его: несчастный всегда промахивался так нелепо и жизнь тоже нелепо окончил в тот же год, обезглавленный союзником.

Тот летний день Чжэнь Фу помнила как один из счастливейших в жизни — из тех долгих солнечных дней перед тем, как придёт пора зацвести лотосам. Они целовались в лодке, она, свесившись за борт, уронила в воду браслет, и Цзыхуань нырял за ним раза четыре; она хотела сказать: не нужно, пусть останется даром для речных богов, чтобы оберегали нашего первенца, но на четвёртый раз Цзыхуань его всё-таки вытащил, весь испачканный тиной.

Она тогда была беременна уже вторую луну, но Жуй-эр родился немного раньше срока, потому поначалу болтали разное; но Цзыхуань всегда знал правду, а что думают другие, её не волновало.

А-Жоу скорбно покачала головой.

— Говорят, что вы пытались сбежать с Четвёртым молодым господином.

Чжэнь Фу недоверчиво рассмеялась.

— Что ты говоришь?

Она не удивлялась, что кто-то верит в историю с Юань Си, но Четвёртый братец? Юань Си всё же был мужчина и её первый муж, а этот — худенький большеротый паренёк, девятью, что ли, годами её моложе. Она помнила, как он спорил с Цзыхуанем про комментарий к пятнадцатому примечанию двадцать третьего тома из хроник невесть какой древности; как рассказывал про свой побег, не то стесняясь, не то гордясь, кое-как шевеля разбитой губой; как самоотверженно заступался за них перед Цао Цао. Сущее дитя. Полюбить его тогда было нелепо.

Нынешний Цао Чжи, Линьцзы-хоу, существовал как-то отдельно от того паренька. Она даже представить не могла, как он выглядит теперь, но он заботил её ничуть не больше юного Цао Чжи, кроме стихов — но стихи тоже были отдельно.

— Нелепо, — повторила она вслух, поднимаясь по ступеням в павильон. Вытащила жёлтый листок, застрявший между струн нового циня.

Да, стихи тоже были отдельно, их она любила. Зачем Цао Чжи хватило дерзости писать о скорби брошенной жены, откуда вообще ему было знать про её боль?

— ... Цитрой и гуслями
Были мы — муж и жена.

Всё изменилось,
Тот не воротится день.

Мы точно звёзды —
Далёкие Шан и Шэнь. [24]

— Госпожа, госпожа, прошу вас!

Снова А-Жоу — вбежала, бухнулась на пол.

— Мне только что сказали... Линьцзы-хоу арестован, его обвиняют в измене.

— И что же, его стихи — главное доказательство? В них корень измены, и они арестованы тоже?

— Если донесут его величеству...

— Кто донесёт? — улыбнулась Чжэнь Фу. — Ты же убила шпионку. Уж не ты ли?

— Помилуйте, ваша раба никогда...

А-Жоу, ныне придворная дама Ван, была при ней неотлучно ещё с девичества.

— Я до сих пор не знаю, кто тогда сообщил про нас Юань Си. Шпионы в городе не узнали бы, только близкий человек.

Много лет она думала, что это был Чэнь Линь (он предал Юань Шао ради Цао Цао, мог предать ещё раз — перебежчиков не исправить), но Цзыхуань уверял, что ни словом при нём обмолвился о поездке и вообще не видел его в тот день, а она просто предубеждена. На самом деле он и сам сомневался, не подослан ли Чэнь Линь кем-то из братьев Юань, Цзыхуань был куда подозрительнее её самой, но так и не узнал правды. Теперь Чэнь Линя унесла болезнь, и правда, быть может, скрыта навсегда.

— Помилуйте! — А-Жоу билась головой о пол, выпрямлялась и била поклоны снова, и с каждым глухим ударом кровавое пятно на лбу делалось всё шире.

— Прекрати, — сказала Чжэнь Фу. — Ты утомляешь меня.

— Позвольте, я уничтожу стихи. — А-Жоу остановилась наконец. Алая струйка стекала по её носу — это было бы смешно, если бы Чжэнь Фу не опротивел так запах крови.

— Нет. А даже если и уничтожишь, я знаю их наизусть. Ступай, я устала.

Листья падали снова и снова, ей надоело их смахивать. Может, лучше покориться и просто ждать, когда они погребут её. Любовь не вернётся в Чжаоян, и дворец Чанмэньгун не озарит былое сияние. [25]

Перед отъездом она сказала ему: «Давай сохраним друг другу хоть каплю достоинства» — но не смогла отказаться от него. Её душа слишком слаба.

Она запела, перебирая струны. Тень человека, лица которого она не помнила, стояла за плечом, подсказывая слова.

***
Ночью ударил мороз. Заиндевевшие листья хрустели под ногами.

Служанка вдовствующей императрицы дала Люй Цзи лекарство, но мазь лишь немного приглушила боль. Ноги всё равно сгибались с трудом, но она шла, прихрамывая, по пустому заметённому двору. Здесь давно не расчищали листья, теперь не стали убирать свежевыпавший снег.

Когда Сюй Чу с отрядом Тигров приехал за её мужем, ещё стояла осень. Цзыцзянь ушёл в лёгком плаще, которым она его укрыла накануне. В темнице, должно быть, холодно. Она передала ему шубу, но никак не могла удостовериться, что он её получил. В темницу Люй Цзи тоже не пустили.

Накануне Цзыцзянь напился с братьями Дин так, как не пил уже давно, даже после смерти отца, до бесчувствия. Он как будто предвидел беду. На этот раз он угадал, а Люй Цзи ошиблась: она так давно ждала неладного, а всю последнюю ночь только гневалась на него из-за вина и больше ни о чём не думала.

Но, когда явились Тигры, он легко поднялся из-за стола и оттолкнул солдата, который пытался не то повязать его, не то помочь идти.

— Я дойду сам, — у него сильно опухли глаза, но взгляд был ясный, и разум тоже. Он сказал мягко, обернувшись к ней: — Оставайся в Линьцзы.

Она молчала.

— Я невиновен.

— Я знаю, — сказала Люй Цзи.

— Мань Чун никогда не казнит человека, который не сознался в своём преступлении. Отец... покойный государь однажды разгневался на него за это, но даже покойный государь не смог его переубедить. Я не сознаюсь в преступлении, которого не совершал.

Она, конечно, поехала вслед за ним в Лоян. Потом началась зима.

На ней было красное платье, единственный подарок, который советник Го когда-то не посмел ей подарить; она сама велела портному сшить его. Прежде она никогда не носила красного, не считая дня свадьбы. В отрезе ткани тонкий шёлк лучезарно сиял, но, обращённый в платье, стал походить на одежду, только что снятую с убитого и всё ещё сочащуюся свежей кровью, на освежёванную плоть. Плащ был на два тона темнее.

Цзыцзяня передёрнуло, когда он увидел её в этом.

— Плащ почти как знамёна вашего рода.

— Убери его. И остальное тоже. Никогда не смей это надевать.

— Наверное, у меня всё же вкусы отца, — сказала она задумчиво, — то есть вовсе никакого вкуса. Не беспокойся, это не для того, чтобы просто носить каждый день.

— Чтобы надевать на битву?

Здесь он тоже угадал. Битва была безнадёжной, но, по меньшей мере, она надеялась, что она досадит Цао Пи. Пока она стояла на ступенях перед дворцом и плащ раздувался на ветру, со стороны она, должно быть, казалась единственным ярким пятном в заснеженном Лояне, непристойно алым, почти оскорблением для взора.

Супруге Линьцзы-хоу отказано в аудиенции. Но это не означало, что они заставят её уйти.

Маленький евнух поднёс зонт и раскрыл у неё над головою, но она вырвала зонт у него из рук и легко переломила надвое. Это был первый день, у неё ещё оставались силы. Евнух в ужасе спасся бегством.

Ночью пришёл человек с рысьим мехом на плечах. Люй Цзи помнила его ещё безусым юнцом и узнала только по глазам да ещё, пожалуй, по осанке — выйдя из дворца, он уже на ступенях разом терял всякую подобострастность и упрямо расправлял плечи, в отличие от прочих чиновников.

— Лучше идите к вдовствующей императрице, — сказал Сыма И.

— Считаете, что я настолько глупа?

К вдовствующей императрице Бянь она ходила, как только приехала в Лоян; эта была единственная дверь, которая открылась перед нею. Ей велели ждать, но это была единственная надежда, которая у неё оставалась.

Сыма повторил то же самое:

— Тогда ждите.

Она коротко усмехнулась.

— Братьев Дин завтра обезглавят, — бросил он сухо и ушёл.

Второе утро было ещё хуже ночи: ночью она не могла ни о чём думать, кроме снега, теперь же он почти прекратился, а она так застыла, что не ощущала ни холода, ни ломоты и думала только про Цзыцзяня. Представляла, как вымоченные в воде плети полосуют его тело, как он отчаянно, хрипло кричит, когда раскалённое железо касается груди, как, запрокинув голову, беспомощно бьётся затылком о деревянную перекладину пыточного станка. Думала: Цао Пи не посмел бы. Но охваченный страхом Цао Пи был способен на всё.

У Цзыцзяня хватит упрямства не признать клевету, пусть даже Мань Чун тоже был упрям.

Потом пришла вдовствующая императрица Бянь. Она в одночасье поседела после смерти Цао Цао, но ещё высоко держала голову и не казалась старухой.

— Пойдём, — сказала она властно.

У Люй Цзи не было сил отвечать, и она только устало покачала головой.

— Хватит сумасбродства. Если ты не хочешь ещё больше навредить Цзыцзяню, пойдём. — Она кивнула служанкам, которые помогли Люй Цзи подняться. — Они оба вышли из моей утробы. Я не позволю его величеству убить родного брата. Я пойду к нему ещё раз. Подождёшь пока у меня.

Люй Цзи ненадолго покорилась, но ждать в покоях не могла. Молодая толстая служанка, приставленная к ней, последовала за Люй Цзи, когда та вышла в сад, но не пыталась остановить, держась на почтительном расстоянии. Только раз сказала робко:

— Мы уже ушли слишком далеко...

— Что это за место? — спросила Люй Цзи.

— Дворец супруги Чжэнь.

Госпожи Чжэнь, всё ещё не императрицы, — у Цао Пи не было императрицы.

Люй Цзи пошла вперёд по замёрзшим листьям. В беседке звучал цинь.

Чжэнь Фу изменилась мало, только сильно исхудала, и оттого глаза казались ещё больше. Тонкие морщинки в уголках губ от бледности лица сделались почти незаметны. Нефритовый убор в её волосах был бы достоин императрицы, но причёска была небрежна, а светлый халат под белым мехами почти лишён богатого убранства. У стоящего рядом мальчика лет десяти или двенадцати одежды, напротив, были богато расшиты. Мальчик тревожно глядел то на инструмент, то на мать и обмахивал веером дымящуюся чашку. У одной из прислужниц, застывших у Чжэнь Фу за спиной, на лбу было огромное пятно запёкшейся крови.

— Сестра Люй, — улыбнувшись, Чжэнь Фу зажала струну, потом отпустила. — Жуй-эр, поприветствуй тётушку.

Жуй-эр нахмурился и неуверенно поклонился.

Небеса подшутили жестоко. Хотя, к счастью, мальчик ничем не был похож на Цзыцзяня, ни лицом, ни манерой держаться, но точно так же не был он похож ни на императора, ни, если уж на то пошло, на Юань Си. О его отце можно было сочинять любые небылицы: ни следа отцовской крови, только материнская, будто вторая Чжэнь Фу стояла перед ней, только очень юная и зачем-то в мужском платье. У него были большие выпуклые глаза Чжэнь Фу, те же, что когда-то глядели на Люй Цзи из глубин мутного зеркала, малоподвижные, но мятущиеся, чуть приоткрытые губы, которые вот-вот то ли искривятся в мучительной гримасе, то ли засветятся улыбкой, не разберёшь. Так же, как Чжэнь Фу, он вызывающе вскидывал подбородок — жест дерзкий, но беспомощный, наследному принцу не к лицу так глядеть на жену опального дядюшки.

На миг ей стало жаль его. Ещё одна диковинная рыба, вытащенная из глубин, задыхается на берегу.

— Иди, Жуй-эр, — сказала Чжэнь Фу мягко.

— Матушка, — напомнил он мрачно, — лекарство.

— Я сама выпью. Ступай.

Жуй-эр встревоженно глянул на Люй Цзи, но всё-таки поклонился и вышел из беседки.

— Вы тоже идите, — велела Чжэнь Фу, взмахивая рукой. — Живо.

Её собственные служанки повиновались, но толстушка, приседая в поклоне, ответила важно:

— Вдовствующая императрица велела мне неотлучно находиться при госпоже Люй.

Чжэнь Фу швырнула в неё чашку с лекарством. Девушка успела отпрянуть, и кипяток ошпарил только листья, да несколько капель попало на подол, не задев, по видимости, кожи. Девушка поклонилась снова, презрительно поджав губы.

— Донесёт свекрови, — пробормотала Чжэнь Фу. — Ненавижу их. Все вынюхивают, как охотничьи псы. И тебя тоже не оставят в покое. Иди сюда, сестра. Мы так давно не виделись.

Люй Цзи, подобрав плащ, взошла по ступенькам в беседку. После недолгой неподвижности тело заболело как будто ещё сильнее.

— Ты такая же молчаливая, как в юности. Или ты только со мной такая? Иди сюда, сядь. — Чжэнь Фу приглашающе похлопала ладонью по подушке рядом с собой. — Или не можешь? Ах да, мне сказали, что ты стояла на коленях у дворца. Это бесполезно. У моего супруга больше нет сердца. Почему ты молчишь?

— Почему ты молчишь? — спросила Люй Цзи глухо.

— Да я только и говорю за нас обеих.

— Моего мужа обвиняют в измене.

— Я знаю, — Чжэнь Фу гладила корпус циня, как ласкают кошку, но играть больше не пыталась.

— Хуа Синь сказал, что мой муж состоял в любовной связи с супругой императора. Что ты говорила, будто он в сотню раз талантливее старшего брата и только он достоин престола.

— Это клевета, — сказала Чжэнь Фу небрежно и поднялась. — Ты же прекрасно знаешь, что я никогда не спала с твоим мужем. Что до престола Вэй, я просто надеюсь, что Жуй-эр никогда не займёт его. Цзыхуань выбрал сам, но для сына не хочу такой муки.

Люй Цзи схватила её за рукав.

— Почему ты даже не пытаешься защищаться?

— Защищаться? Ты просто хочешь, чтобы я защитила Цзыцзяня. Это бесполезно. Посмотри, — Чжэнь Фу указала подбородком на двор, — вот они, за каждым куском. Псы. Клубок змей. А Цзыхуань ещё хочет, чтобы я управляла этим змеиным гнездом.

Она дышала с трудом. Облачка пара срывались с губ неравномерно — то одно за другим, то редко и такие слабые, будто её сердце замирало.

— Эта клевета хотя бы красива.

— Ты бредишь, — сказала Люй Цзи. — Ты ещё смеешь говорить о красоте, когда...

— Тёмный огонь, что томит моего мужа, — не любовная страсть. О, если бы я боролась с женщиной! Но эта наложница Го — не женщина, а ещё один его советник, за которых он так цепляется, в её жилах течёт тушь вместо крови. В постели они говорят о новой системе отбора чиновников и об армии Шу у наших границ. Мой возлюбленный, что был ликом светлее золота, белее нефрита, изменил мне с Великой Вэй.

— Его величество всегда ревновал Цзыцзяня ко всему, что у него было. Ты хочешь, чтобы он и к тебе ревновал?

Люй Цзи замерла, до боли впившись ногтями в ладонь. Ей нужно было придушить это чудовище ещё в Ечэне, много лет назад. Чжэнь Фу всегда говорила, что тяготится цепями. Пусть бы эти цепи переломили её нежную шею.

— Ты сама сочинила эту клевету?

— Нет. Но если я изменю ему со стихами, мы будем квиты.

— Эти стихи принадлежат человеку.

Она вспомнила, как гладила беспомощно вздрагивавшие плечи Цзыцзяня, когда он рыдал у гроба отца; как он смеялся и говорил, размахивая кистью, которую что окунул в тушь, про Древнюю Чу, и, конечно, запачкал себе ворот; как глупо кричал на мелкого чиновника на раскисшей дороге.

Она окунула руку глубоко в снег, засыпавший перила. По осени вода то таяла, то замерзала снова — под вчерашними рыхлыми хлопьями попадались куски льда. Она судорожно стискивала их, один за другим, сбрасывала с перил.

— Он живой, — сказала Люй Цзи. — И пока ещё жив.

— Живой? — повторила Чжэнь Фу равнодушно. — Да — вечно пьяный сумасброд. Без своих стихов он ничто.

Коротким движением Люй Цзи метнула кусок льда ей в грудь, как учил её когда-то старый Ма из Цзююани.

Чжэнь Фу пошатнулась, но не упала, наткнувшись на столб за спиной. Посиневшие губы коротко шевельнулись, но она не сразу смогла заговорить.

Она как будто хотела засмеяться. Потом выдохнула:

— Спасибо.

Неестественно высокий голос евнуха протяжно возгласил за спиной:

— Прибыл его величество император!..

Чжэнь Фу всё ещё смеялась, цепляясь за столб. Кажется, она не пыталась поклониться.

Люй Цзи вышла из беседки, больше не глядя на неё, и опустилась на колени.

— Подними голову, — сказал Цао Пи устало, но она склонилась ещё ниже, касаясь снег лбом. — Чего ты хочешь?

— Свидетельствовать.

— Поднимись. — Он сам схватил её за руку, с неожиданной силой. — У меня мало времени.

— Я перед всем двором поклянусь, что в день, когда на нас напал Юань Си, я ни на миг не разлучалась со своим мужем. Он никогда не виделся с вашей женой наедине.

— Мне это хорошо известно.

— Я готова поклясться, что мой муж никогда не питал намерений вредить вашему величеству. Он верный подданный Великой Вэй.

— Что ты станешь делать, если я прогоню тебя?

— Вернусь на ступени дворца. Вашему величеству придётся меня услышать.

— Неужто ты хочешь покончить с собой у дворца, как принцесса Тан? Это глупо.

— Если придётся. Вашему величеству не нужны скандалы.

— Ты угрожаешь мне?

— Я молю ваше величество вспомнить, что меч Ванов похоронен в лесу под Сюйчаном.

Цао Пи коротко рассмеялся и тут же закашлялся, приложил к губам платок в тёмно-красных узорах. Люй Цзи померещилось, что это тот самый, с вышивкой Чжэнь Фу, но это были не цветы, а капельки запёкшейся крови.

Цао Пи сложил платок и укрыл в широком рукаве так же ловко, как делал в юности.

— Ты иди, — сказал он равнодушно, щёлкнул пальцами, подзывая евнуха. — Он тебя проводит. Забери Цзыцзяня.

***
Путь между серых дворцовых стен был долог, как в том давнем сне. Пепел засыпал дорогу.

Мёртвая голова Дин И так и стояла перед глазами.

«Узнаёшь?» — сказал император, и гвардеец сдёрнул покрывало с деревянного подноса. Глаза у Дин И, к счастью, были закрыты, и живой, и мёртвый — теперь уже оба мёртвые, а рот, напротив, широко распахнут, не в крике, а в уродливой гримасе покойника, челюсть неестественно отвисла. На щеках начали проступать трупные пятна. Прядь волос у виска стала жёсткой и пристала к коже, короткий обрубок шеи тоже был весь нечистый, в пятнах. Ему даже не позволили сохранить достоинство в смерти, швырнули голову на поднос, не обмыв.

Цао Чжи хотел утереть грязь, пусть даже потом голову Дин И выставили бы над воротами в железной клетке, но ему не дали бы подняться с колен.

«Братья Дин замышляли измену», — говорил Хуа Синь монотонно.

Говорили, что покойный государь намеревался назначить наследником господина Цао Чжи, Линьцзы-хоу, но сановники оклеветали его перед отцом. В восьмом месяце в Линьцзы появился цилинь, и, хотя говорили, что это возвещает конец Ханьской династии и расцвет новой, Вэйской, нашлись и те, кто повторял: не случайно диковинный зверь выбрал это место. Разве не знак это того, что правитель Линьцзы должен стать основателем новой империи?

Братья Дин сознались в измене. Цао Чжи не знал, вырвано ли это признание пыткой или же это правда; не мог забыть, что Чжэнли шептал ему на ухо на осеннем банкете. Он никогда не умел переубеждать друзей.

«Ваш подданный Цао Чжи никогда не желал ничего, кроме процветания Вэй. Я никогда не посмел бы сеять смуту и сомневаться в том, что престол принадлежит моему старшему брату...»

«Какая дерзость!» — крикнул кто-то за спиной, и Цао Чжи устало поправился:

«... принадлежит вашему величеству по праву».

Брат промолчал, выжидая. За императорским убором не разглядеть было глаз.

Цао Чжи сделал ещё шаг и понял, что безнадёжно заблудился. Он не знал нового дворца в Лояне, выстроенного на месте прежнего, сожжённого Дун Чжо, а вокруг никого не было, ни евнуха, ни гвардейца.

Такой способ казни, подумал он с горькой усмешкой, был куда более жесток, чем обезглавливание, — заставить его и после смерти скитаться по лабиринту бесконечных коридоров. Где-то впереди горел свет, но безнадёжно далеко. Он запрокинул голову к серым небесам.

— Цзыцзянь!

Она бежала к нему, быстро, но как-то нелепо, припадая на одну ногу. На ней снова был этот тошнотворный красный плащ.

— Зачем ты... — прошептал он. Люй Цзи схватила его за руки.

— Цзыцзянь. Как ты? Тебя пытали?

— Со мной всё хорошо. Зачем ты приехала? Я же велел тебе оставаться дома.

— Ты ранен? — повторила она настойчиво.

— Нет. Просто устал. Что у тебя с ногой?

— Затекла. Я... — Она всхлипнула, но тут же, с усилием сглотнув, заставила себя успокоиться. — Ты сам сказал, что мы товарищи в жизни и смерти.

— Я помню, — сказал он тихо. — Цзи-эр, у тебя было что-то... свет... Факел? Фонарь?

— У меня ничего нет, — она удивлённо развела руками.

— Значит, почудилось. У меня всё хуже с глазами. Пойдём. Нам нужно к матушке.

Люй Цзи кивнула.

— Ты дойдёшь?

— Я должен проститься с ней сейчас. Может быть, я её больше никогда не увижу. Велено уезжать этим же вечером.

— Мы возвращаемся в Линьцзы?

— Нет, меня понизили в звании. Мы поедем в Аньсян.

— Где это?

— Не знаю. Верно, какая-то деревня в глуши.

***
Как только Чжэнь Фу смогла заговорить, она прошептала:

— Ваше величество, умоляю вас... Цзыхуань! Не зови лекаря.

— Я не звал. — Он сидел на постели, накрыв её ладонь своею. По тёмному взгляду было не понять, скорбит он или радуется тому, что она уходит; терзает ли его хотя бы ревность так, как её терзала тоска.

— Это бесполезно. Значит, всё-таки тебе придётся глядеть, как я умираю. Что ж, я старше тебя, а ты к тому же слишком упрям.

Невидимая пята давила ей на грудь.

— Но всё-таки ты пришёл.

— Ты не отвечаешь на мои письма.

— Мне не нужны письма и указы его величества. Мне нужен ты.

— Ты сказала, что тот глупый мальчик, который бегал с тобой по улицам Ечэна, уже давно умер.

— Да, я сказала так — в гневе, быть может. Я не знаю, Цзыхуань. Ты всегда будто дух или оборотень, и лицо твоё непостижимо. [26] Но я любила...

— Помолчи, — он наклонился к её лицу, но смотрел мимо. — Не трать силы.

— Оборотня, — закончила она тихо.

Он кричал в гневе, разбивая пузырьки с её притираниями и опрокидывая зеркала: «Целыми днями ты только и делаешь, что меняешь причёски! Твои волосы похожи на змей!»

Он целовал её, когда они лежали на дне старой лодки, и шептал: «Может, в днище дыра, и мы скоро потонем».

Он рассказывал ей во дворце Юань Шао, когда сквозняки и души усопших бродили по пустым покоям, напоминая о себе томительным холодом у затылка: «У меня на родине в Цяо всё время говорят о призраках, там это дело обычное, я записывал эти истории с детства».

Он звал её на ечэнской улице. Юноша в потрёпанном халате слуги, со сбившимся набок узлом волос, он протягивал ей руку и кричал: «Бежим!»

Улицу заливало солнце, и они ещё были молоды и бессмертны. Она схватилась за его горячие пальцы.

14
«Раз на границах ныне неспокойно и Вашему Величеству нужно избрать человека, который сумел бы действовать, я хотел бы повести в бой Ваших солдат, я был бы готов пройти по остриям пик и по клинкам мечей и умереть без сожалений, если наше царство в беде». [27]

Цао Чжи отложил кисть на подставку. Свечей в поместье осталось мало, стало уже слишком темно, чтобы писать, а он так и не закончил. Да к чему продолжать? Будто можно излить всю скорбь сердца на нескольких бамбуковых дощечках!

Который год он сочинял эти унизительные, бессмысленные, безответные письма. Из них можно было бы составить целый лес.

«Но в своей глупой искренности я полагаю, что призвать на военную службу всех здоровых мужчин всё равно, что "проливать слёзы, чтобы наполнить Жёлтую реку" или "мыши пытаться выпить море". Несколько десятков человек не важны для императорского двора, а для моего дома эта страшная утрата. После трёх рекрутских наборов среди моих слуг не осталось взрослых мужчин, только дети между семью и семнадцатью годами, числом около тридцати, а мои солдаты — семидесятилетние старики, что не в силах поднять голову с матраса».

Люй Цзи пришла в бешенство, когда застала охрану мирно дремлющей у ворот, но что с них было взять! Многие воевали ещё с покойным государем против Жёлтых Повязок.

Что ж, его величество помиловал преступного брата. Перевёл его из нищего Аньсяна в Инчэн, даровал княжеский титул и две с половиной тысячи дворов. На следующий год сделал князем Юнцю, потом вызвал в Лоян, лишь для того, чтобы вновь присягнул трону. Цао Чжи не имел должностей, кроме бессмысленного титула, он даже не смел выбирать, по какой дороге возвращаться в удел. Не смел поклониться отцовской гробнице. Не смел писать ни оставшимся в живых друзьям, ни родным, кроме его величества, который даже не открывал его писем, и матушки, которой он только прилежно желал здоровья.

Впрочем, здесь, в Юнцю, он был почти свободен; он мог сколько угодно замышлять мятежи, с таким-то победоносным войском из стариков и младенцев.

В гневе он отшвырнул незаконченное письмо.

Темнота тихо всхлипнула.

— Кто здесь? — позвал Цао Чжи.

Мальчик выполз из темноты, на коленях подобрался к самому его столу, с поклоном протягивая письмо.

— Подними голову. Суслик? — спросил он невольно и тут же вспомнил, что Суслик давно вырос и служит письмоводителем где-то в Ечэне.

Этому было лет восемь или девять, и он был похудее, чем Суслик в его годы, и куда пугливее. Он снова вытянул дрожащие руки с письмом.

— Зачем ты его притащил? Я же выбросил. Не нужно прикасаться. Там яд.

Мальчик в ужасе отбросил письмо, как змею, и вдруг стал стучать головой об пол, причитая сдавленно: «Простите, простите меня, пожалуйста, господин, не бейте меня».

— Прекрати, — сказал Цао Чжи устало. — Это не настоящий яд, только тушь и слова, которые хуже яда. Я не собираюсь тебя пороть. Старик Чу развалится, если опять возьмётся за палку. Подойди сюда.

В поместье было теперь слишком много детей, а с тех пор, как умерла Синнюй, у Цао Чжи не осталось сил смотреть на детей. Он даже гневался на Люй Цзи, потому что она почти не плакала на похоронах, и не мог заставить себя подойти к мальчикам, хотя они вовсе не были виноваты ни в чём. Двенадцатилетний Мяо-эр, за последнее лето трижды сбегавший из дома, чтобы скитаться верхом по окрестностям, презирал отца за слабость; четырёхлетний Чжи-эр любил, не рассуждая, что было ещё хуже: презрение он хотя бы заслужил.

— Как тебя зовут? — спросил он у слуги.

Мальчик, старательно вытиравший сопли рукавом, сказал:

— А-Бао.

— Ты хоть умеешь растирать тушь?

— Я могу ставить птичьи силки. Я даже иволгу поймал позавчера. Я вам полы помою, если хотите.

— А тушь?

— Нет, господин.

— Дай мне руку, я научу.

Вошла Люй Цзи с ещё одним подсвечником и большим блюдом вишен и, поставив их на стол, села рядом. Кивнула на мальчика:

— Ну, как? Мне он показался расторопным.

— Хватит с меня и такого секретаря.

— Ничего, привыкнем. По крайней мере, кормилицу Тао и А-Кэ не заберут сражаться на границе.

— Нашему управляющему едва минуло шестнадцать.

— Зато он хотя бы не ворует, как тот, что был у тебя в Ечэне. К тому же, А-Кэ быстро его обучит. — Она вздохнула, расправляя рукава. — Меня беспокоит другое. Что у тебя случилось с Дэн Фаном?

— Я хотел зарубить его мечом.

— Это мне известно.

— Он... — Цао Чжи так стиснул руку А-Бао, что тот тихо вскрикнул. Цао Чжи разжал пальцы. — Он сказал, что смешно оплакивать ребёнка, которому не было и двух лет. Что это нарушение ритуала — скорбеть о ней, как о взрослой. Я бы зарубил его на месте, если бы мы не стояли над её могилой. Не хочу, чтобы наша девочка смотрела на кровь.

Синнюй и Цзиньху, умершая два года назад, обе не умели говорить, но умели улыбаться. У них даже не было посмертных имён, и ему нечем было проводить их в последний путь, кроме стихов. «Нет лестниц, чтоб добраться до небес, кому теперь свою нести мне скорбь». [28] Дэн Фан смел запретить ему даже плакать.

— А-Бао, выйди пока, — велела Люй Цзи, и мальчик, поклонившись, спешно пополз назад к двери, опять на четвереньках.

— Я сначала думала, — сказала Люй Цзи прерывисто, — что я и впрямь прогневила дух отца. Но Цзиньху родилась от твоей наложницы, низкой музыкантши, которая даже родителей своих не помнит, а тебе всегда верно прислуживала — кого она могла прогневить?

— Ни ты, ни она тут ни при чём. Это только моя вина.

— Ты тоже не виновнее большинства. Ты не вырезал провинций и не топил в крови города. Я никогда не поверю, что ты злодей, Цзыцзянь.

— Я никого не смог защитить.

— Перестань. — Она осторожно прижала его голову к своей груди. — Просто наши жизни ничего не значат против небес. Я знаю, как тебе больно, но я прошу тебя пока умерить свою скорбь. Сейчас мы должны быть осторожны.

— Что случилось? — спросил он, выпрямляясь.

Она протянула ему письмо, достав из рукава. От слёз и неверного света он плохо видел текст, знаки расплывались.

— Победа на юге?

— По дороге назад в столицу его величество заедет в Юнцю.

— Я не думаю, что он желает зла. Чтобы убить меня, вовсе не стоило делать такой крюк и навещать нашу глушь.

— Но я прошу тебя, будь осторожен. Хватит и того, что ты только что повздорил с императорским чиновником, а в прошлом году сцепился с императорской гвардией, когда тебе не дали проститься с князем Бома.

— Мне даже запрещают говорить с родным братом.

— Цзыцзянь!

— Я послушаюсь тебя, — сказал он, печально улыбнувшись, и стиснул обе её ладони в своих. — Из нас двоих ты всегда была благоразумнее.

— Нет. Вовсе не так часто, как стоило бы. Просто я давно привыкла быть сухим пыреем на ветру. И я прошу, не говори с его величеством о стихах. По крайней мере, не об этих.

— Об этих?

— Лучших, — сказала она, кусая губы. — Вроде тех, что ты посылал князю Бома.

— Почему ты решила, что я стану говорить с его величеством о стихах?

— Я просто не помню, когда ты в последний раз говорил с кем-нибудь хотя бы в течение часа, вовсе не упоминая стихов. Кроме, может, Мань Чуна, но я не слышала допроса и не поручусь.

***
Императору нельзя было пить вина — от спиртного у него немедленно начинался неудержимый кашель. За это следовало бы возблагодарить небеса, потому что Цао Чжи легче было воздерживаться, если вина он вовсе не видел и даже не ощущал его запаха, но чай у него в имении был ещё хуже, а император кашлял всё равно.

Люй Цзи сказала, что удар наёмного убийцы, от которого он тогда защитил отца, поразил его лёгкое.

На расстоянии ненавидеть императора было проще, чем в собственном саду. Тот, кто царил в Лояне, кто обрёк его на скитания и забвение в глуши, тот, кому он писал жалкие письма, был человек без лица, и вот уже пять лет как Цао Чжи даже в мыслях отвык называть его братом.

Сегодня он повторял «его величество» слишком часто: боялся оговориться.

(Когда-то давно Второй брат так же кашлял в постели и замахивался на Цао Чжи подушкой:

— Матушка накажет тебя, если опять увидит! Она велела не ходить ко мне, а то ты заразишься.

— Матушка же сама теперь говорит, что ты просто надышался дыма на войне, — отвечал Цао Чжи упрямо.

— Ладно. Если ты не хочешь уходить, тогда слушай истории про чудовищ. [29])

— Знаешь, что сочинили в столице? — сказал император. — Будто, обвинив тебя в измене, я велел тебе сложить стихи за семь шагов, чтобы оправдаться. Ты, разумеется, справился.

— Какие стихи? — Люй Цзи была права: все разговоры неизменно этим заканчивались.

— Бобы варят в котле, под котлом жгут бобовые листья... Да ты знаешь — все знают.

— Это старая песенка. На мотив Шанлютянь. — Так пели в их детстве про мальчика-сироту, которого обижают злой старший брат и невестка.

С тобой мы корнем вскормлены одним —
За что же, брат, тобою я гоним?
О Шанлютянь! [30]

— Но я и впрямь был бы глуп, если бы убил лучшего поэта Вэй — да и всей Поднебесной.

— Я всего лишь смиренно пытался сложить хвалебные песни в подражание древним, дабы прославить царство.

— А, ты про «Великую династию Вэй»? [31] Пусть их используют для ритуалов. Это очень скверные стихи, Цзыцзянь.

Цао Чжи хотел покаянно склонить голову, но каяться тоже было легче в письмах, и вместо того он сказал упрямо:

— Не думаю, что ваше величество ждёт от меня хороших стихов.

— Почему же? Я всегда их любил.

Император поднялся, тяжело опираясь на стол. Евнух бросился помочь, но император гневно взмахнул рукой, останавливая его. Сказал медленно:

— Солнце сокрыто
В непроницаемой мгле.
Ветер печали
Рядом с людьми на земле. [32]

Доносы на тебя, если они с цитатами, куда занимательнее читать, чем твои панегирики.

— В таком случае могу прислать государю ещё.

(— У него была отсечена рука, а всё тело изрублено мечами, исколото стрелами, — говорил Второй брат, и в его глазах стояли злые, беспомощные слёзы.

— Ты сказал, что это история про чудовище. Почему тогда мечи и стрелы?

— Эта — не про чудовище.

— Про то, как погиб Старший брат?

— Да.

— Ты тоже умрёшь? — спросил Цао Чжи с ужасом.

— Нет, Чжи-эр, — сказал Второй брат, чуть помедлив. — Я зачем-то не погиб в Ваньчэне, и теперь не умру.)

— Я достиг примерно тех лет, — сказал император, глядя на закатное небо, — когда отец стал великим, но в добродетели я не догнал его. Не обладая блеском звёзд, посягнул на сияние луны и солнца...

«Мой брат умирает», — подумал Цао Чжи. Проговорил тихо, тоже вставая:

— Вэй сильна.

— Вэй так велика, так неповоротлива. Я трижды клятвопреступник, и небеса покарали меня тем, что я точно знаю, когда придёт мой срок. Это не худшая кара. Даже благо для человека, который научился просчитывать ходы. Но срок на исходе, а мира по-прежнему нет. Чем мне похвалиться? Что я был просвещённым государем, а в поэзии мы намного превзошли У и Шу?

Брат выплеснул чай на землю. Сказал:

— Эту дрянь невозможно пить. Распоряжусь, чтобы тебе прислали хорошего чаю. И пусть прибавят пятьсот дворов к уделу.

***
Он сказал печально:

— Наверное, мы в последний раз на этой реке.

Он давно не трогал весла.

Лёгкий дождь шелестел, едва касаясь полей шляпы, алый рукав стелился по воде (он сказал, что полюбил это платье с тех пор, как оно почудилось ему пламенем во тьме, — может, даже не лгал).

— Почему в последний? Разве вы с его величеством не примирились?

— Не знаю, что станет делать новый государь.

Он лёг на дно лодки, закинув руки за голову.

— Вернёмся к берегу?

— Нет.

— Что ты станешь делать, если пойдёт дождь?

— Петь, — она засмеялась. — Я давно не пела. Княгине Юнцю неловко петь в доме.

— Тогда точно не станем возвращаться.

— Поселимся на реке, и ты станешь готовить мне суп из линчжи? — спросила она, срывая шляпу.

— Да.

— А если в днище дыра?

— Я ещё успею дописать, — сказал он легкомысленно. — «Легкой доверю волне речи мои». [33]

— О чём именно?

— О любви феи к смертному.

— С чего вдруг такая тема?

— Возьму на себя дерзость превзойти Сун Юя. [34] Чем ещё и заниматься бесполезному окраинному князьку.

Он закрыл глаза. Морось блестела у него на ресницах, на поседевших раньше срока волосах. Губы всё ещё беспокойно вздрагивали, но последний тёплый дождь на границе лета и осени, мешаясь со слезами, смывал горечь. Дождь стирал имена и лица. В Землях лучших полей растёт трава бессмертия, но путь туда заказан, подумала она. И осень тоже — не наша осень, и что останется после нас? Зацветшая ряска, свеча бессонных ночей, пять красок заката, семь печалей. Песни.

Примечания

1.Ван Цань – «Семь печалей», пер. А. Старостина
2. «Ты юношей простым пришёл весной…» (Шицзин, Песни царства Вэй), пер. А. Штукина
3. «Рассвет и закат», древний храмовый гимн о величии Солнца, пер. И. Лисевича
4. Пер. В. Зайцева
5. Девятнадцать древних стихотворений: Четвёртое стихотворение, пер. Л. Эйдлина
6. Цао Пи – «Цихуский напев», переложение с английского сетевого перевода.
7. 185 г. н.э.
8. Девятнадцать древних стихотворений: Девятое стихотворение, пер. Л. Эйдлина
9. Цао Чжи – «Озеро, покрытое лотосом». Здесь и далее стихотворения Цао Чжи цитируются в переводе Л. Черкасского, если не указано иного.
10. Цао Пи – «Песнь о лунном свете», пер. М. Кравцовой
11. Цао Пи – «Шанлютянь» («Земли лучших полей»), переложение по мотивам переводов М. Кравцовой и И. Лисевича. Само стихотворение действительно основано на народной песне.
12. Цзо Яньнянь – «Походная песня», по мотивам перевода И. Лисевича
13. Пересказ стихотворения Ин Яна «Сдерживая чувства», посвященного первой брачной ночи.
14. Ханьский У-ди – «Песнь об осеннем ветре», пер. В. Алексеева. По одной из версий, стихи сложены в память об умершей возлюбленной.
15. Цао Пи – «Пруд с цветами фужуна», пер. М. Кравцовой
16. Цао Чжи – «Пиршество»
17. Лю Чжэнь, переложение по мотивам английского перевода. Все три стихотворения, по-видимому, написаны на одном и том же поэтическом банкете, который давал Цао Пи, и тематически перекликаются друг с другом.
18. 173 г. н.э.; 161 г. н.э.; 38 г. н. э.
19. Цао Чжи – «Мор»
20. Приблизительная цитата из письма Цао Пи к У Чжи (письмо было написано после Великого мора 217 г., и одна из главных тем – скорбь об умерших поэтах).
21. Цао Чжи – «Ползучие стебли…»
22. Цао Чжи – «Красавица»
23-24. Цао Чжи – «Ряска»
25. Названия древних ханьских дворцов, связанных с легендами о несчастных жёнах и наложницах. Одновременно отсылка к стихотворению Шэнь Юэ (441-513) «Выросла пшеничка водяная», которое является подражанием песне, приписываемой Чжэнь Фу.
26. Косвенная цитата из «Шицзин» («Ода о вероломном друге»)
27. Здесь и далее – вольный пересказ реального письма Цао Чжи.
28. Цао Чжи – «Плач о Синнюй», цитируется по английскому переводу. Обе дочери Цао Чжи умерли в младенчестве.
29. Цао Пи принадлежит сборник историй о привидениях, которые он действительно собирал, но текст утерян (за исключением одной легенды).
30. Эпизод со стихами, сложенными за семь шагов, — известнейший эпизод легенды о братьях Цао, хотя это, по всей вероятности, миф. В творческом каноне Цао Чжи есть так называемые «Стихи за семь шагов» (хотя их авторство периодически опровергается), но здесь цитируются не они, а выдуманная вариация на тему народных песен про Шанлютянь, в которых действительно встречался такой же образ.
31. Один из панегириков Цао Чжи, написанных на основание новой династии.
32. Цао Чжи – «Путник»
33. Цао Чжи – «Фея реки Ло» (дальше описывается она же)
34. Имеются в виду поэмы Сун Юя «Святая фея» и «Горы высокие Тан» (III в. до н.э.), также о любви небожительницы и смертного.