Archive of Our Own

Все ее тело, такое бледное, было сплошь в красных отметинах. Она тихо всхлипнула, эта юная пока-что-не-королева, и Марион волей-неволей сделалось ее жаль. Она тщательно терла кожу Кэтрин грубым полотенцем, пытаясь проявить к девочке хоть немного доброты.
Кэтрин, покрытая синяками, которые завтра расцветут и будут скрыты под платьем, зарыдала, сидя в бочке с водой, закрывая лицо руками.
— Он не исправится, да? — спросила она, подняв голову от ладоней; глаза заплаканы и красны. Ее волосы — рыжевато-каштановые, как лисий мех, — слиплись и свисали по сторонам, напоминая Марион кучу червей, копошащихся в бледном добела пепле. — Король. Я о нем.
— Нет, госпожа, — ответила Марион, стараясь говорить мягко, но в мягкости она была не сильна. Ее голос прозвучал грубо, грубее, чем она ожидала, и она вздрогнула — как и Кэтрин. — Другие королевы, они… Справлялись.
Маленькая королева посмотрела на нее карими, большими, покрасневшими глазами, полными внезапного любопытства, и Марион вспомнилось, что эта девушка, вышедшая замуж за чудовище, была ей ровесница. Сама Марион, будь на ее месте, тоже бы испугалась до ужаса. Марион пыталась припомнить материнскую доброту, но не смогла: ее мать умерла слишком рано и не оставила следов в ее памяти.
— Неужели? И как?
Марион окунула полотенце в красноватую воду и пожевала нижнюю губу, пытаясь подобрать слова.
— Не знаю. Даму Клевскую не… приглашали в постель к королю. Но моя старшая товарка, Клеменс, рассказывала — они находили других возлюбленных. Нежнее, чем король.
Кэтрин поднялась со своего места в бочке и подалась вперед, облокотившись на край. Мэрион отвернула взгляд в пол, стараясь не покраснеть. Женщины всегда притягивали ее сильней, чем мужчины, и было бы грешно поддаваться таким порывам.
Кэтрин оглядела ее с ног до головы: от черных волос и мозолистых рук до нечищеных башмаков и штопаной дырки на фартуке.
— Возлюбленных нежнее… — повторила она эхом, и Марион кивнула. — В мужчинах нежности нет. Я знаю по себе.
— Тогда женщин. Дама Клевская… — Марион спохватилась и замолчала, рука сама взлетела ко рту. Не ей было делиться этими тайнами. — Простите, Ваше Высочество, ваша служанка преступила черту…
Кэтрин покачала головой, подняла руку и положила ладонь, влажную и слегка теплую, на щеку Марион. Рука эта приподняла лицо Марион, и их карие взгляды встретились. Глаза Марион все норовили уловить промельк обнаженной плоти под водой, но она пыталась быть сильнее своих желаний и отвернулась, увидев только краешек грудей.
— Нет, вовсе нет. Ты подала мне хорошую мысль. Как там, ты говоришь, твое имя?
— Марион Лоувелл, Ваше Высочество, — выговорила она, и будущая королева кивнула. — Если служанка может быть чем-то полезна…
— Можешь. — Кэтрин оглядела комнату и поднялась во весь рост, а Марион опустила взгляд еще ниже, напоминая себе: ей потом придется покаяться за то, что она смотрела на жену короля с вожделением в сердце. Кэтрин, между тем, потянулась. — Приходи ко мне в постель этой ночью. Покажи мне, как возлюбленные могут быть нежными.
Краска целиком залила лицо Марион, стремительно и неудержимо.
— Моя королева, я… я…
— Это приказ. Я просто скажу, что ты греешь мне постель. — Она хихикнула, совсем по-детски — она и была дитя. — Согревательница постели… Разве это не забавно, Марион?
Нет, не забавно. Она испугалась вдруг, как пойдут дела, стань эта девочка королевой.
— Да, моя королева. — Ложь далась легко, и Марион похоронила ее внутри.

***
Кэтрин оказалась хороша в постели, и Марион была уверена, что половина замка слышала ее стоны — точнее, слышала бы, не завяжи Кэтрин ей рот шелковым платком. Та обхватила ее лицо мягкими ладонями (ладонями девицы, что не трудилась ни дня в своей жизни; чья красота открывала любую дверь) и сказала: “Ты так прелестно выглядишь в этом виде”, а потом припала к ее грудям: открытым ртом, манящим, с ленцой.
Пока-что-не-королева не дозволяла Марион трогать себя так, как сама трогала Марион внизу — еще один шелковый шарф связывал ее руки, обе, над головой, — и она чувствовала себя корыстной; королева дарила ей плотское удовольствие, а Марион не могла ответить тем же. Себялюбие. Еще один грех из кучи того, за что ей надо каяться.
Она спрятала лицо в освобожденных руках, пытаясь справиться с жаром, разливающимся по щекам. Не такую жизнь представляла для нее мать, когда она была в колыбели; да и какая мать хочет, чтобы ее дочь становилась подстилкой королевской особы — ну, по крайней мере, здесь шансы родить бастарда были равны нулю.
Будущая королева мирно спала рядом с ней; синяки делали ее кожу похожей на клумбу отвратительных цветов, фиолетовых и зеленых. Марион, сама не замужем, никак не могла взять в толк, зачем избивать супругу. Если у нее что-то повредится внутри, она не сможет вынашивать детей, правильно? Что себе думал король, от нее ускользало.
Но Марион не полагалось думать, ей полагалось работать. Она убрала прядку лисьего цвета волос с лица Кэтрин, укрыла ту одеялом и оделась сама, позевывая. Ее ждала собственная постель.
— Ты не останешься до рассвета? — спросила пока-что-не-королева, и Марион спохватилась, подвязывая юбку. Кэтрин присела; одеяло, которым так любовно накрыла ее Марион, сползло, обнажая грудь — всю в укусах, следы которых не совпадали с зубами Марион. Ревность охватила ее, но она подавила свои чувства. — Как грубо по отношению к своей королеве.
— Прошу прощения, Ваше высочество, этой служанке надо работать, — ответила Марион с небольшим поклоном. Кэтрин потянула саму себя за прядь волос, сжала между пальцами, рассматривая холодно и расчетливо.
Ее груди, впрочем, выглядели такими притягательными и полными, только и ждали, чтобы их целовать и сосать.
— Твоя работа — прямо сейчас быть со мной. Спи.
Пауза. На лице Марион, когда она выпрямилась, мелькнула настороженная улыбка. Эти чувства, пускай запретные, могли быть дозволены, если таков был приказ сверху. Так ведь? Ее голова, должно быть, все равно слетит с плеч, если об этом разузнают, но по меньшей мере у нее был шанс выжить. Наверное.
— Это приказ, Ваше высочество? — спросила Марион, и Кэтрин улыбнулась: по-лисьи, чувственно. Тепло собралось в животе у Марион, глубоко внутри, и ей захотелось начать молиться — не демон ли похоти овладел ей?
— Осмеливаешься возражать своей королеве? Ты у нас дерзкая, да? — Она вновь поманила Марион к постели жестом руки, и Марион подчинилась, залезая туда, в объятия Кэтрин. — Вот и умница.
Марион ощутила, как что-то теплое упало ей на макушку; но если будущая королева и плакала, в обязанности Марион не входило замечать этого, ежели та сама не хотела, чтобы это заметили.

***
Король посылал за Кэтрин каждые два дня. Марион каждый раз после этого купала ее, обмывая синяки и отметины, которые оставлял король на теле своей королевы.
А потом все зависело от настроения Кэтрин: позвать ли к себе в постель Марион, или приказать Марион, чтобы та позвала другого мужчину (Калпепера; и Марион приходилось натягивать лучшую из фальшивых улыбок в те ночи, когда тот оставался в постели Кэтрин, и ревность жуткой зеленой лозой обвивалась вокруг нее, шептала сделать вид, будто его не существует, притвориться, будто не слышит слов королевы; Марион видела лицо Кэтрин, видела, как та недовольно смотрит и вздыхает, думая, не вызвать ли Калпепера; она знала).
Чаще всего, в большинство дней, это оказывалась Марион — в худшие дни, когда король, в своем пьяном неистовстве, вел себя как гнилой человек, безразличный к чувствам Кэтрин, и причинял ей боль без причины или нужды: его настроение отражалось синяками на ее коже.
Живот Кэтрин так и не округлился в ожидании ребенка, и Марион — Марион не знала, облегчение ей чувствовать или беспокойство. Было ли тут благословение — или проклятие?
Она как-то раз поделилась с Кэтрин этой тревогой, когда лето было в разгаре, и воздух даже ночью полнился сладостью от запаха фруктов, а об осени никто даже не думал. Они лежали в постели голыми, обнимаясь после занятий любовью, сонные и уставшие, и Кэтрин до крайности нежно развязывала узлы на запястьях Марион.
— Ребенок? — фыркнула Кэтрин, и Марион наклонила голову, целуя соленую кожу запястья пока-что-не-королевы. — Я удивилась бы, если бы смогла забеременеть. Господь свидетель, дело не в недостатке старания.
На языке Марион вертелись жестокие, язвительные вопросы, требовавшие ответов, но она не знала: хочет ли слышать то, что скажет ей Кэтрин.
Вместо этого она отогнала вопросы тем, что открыла рот и впилась губами в предложенную ей кожу, а девушка с волосами, как лисий мех, улыбнулась, нежно гладя ее по голове. Марион разомкнула рот прежде, чем остался бы синяк; извернулась, оказавшись лицом к лицу с Кэтрин, переплетая с ней пальцы — шелковый шарф позабыт и брошен.
— Целуй меня, пока я не поверю, что ты можешь сделать мне ребенка. Никого больше я не согласна видеть его отцом, — проговорила Кэтрин с усмешкой, и Марион — неизменно верная ее служанка — послушалась, наклоняясь к губам Кэтрин, чтобы коснуться их вовсе не целомудренным поцелуем.

***
Союз их длился год и несколько месяцев — едва ли достаточно. Будущей королеве так и не суждено быть коронованной: разъяренный король прогонит Кэтрин раньше.
Накануне вечером всё было так, как если бы она уже знала, хотя Марион не подозревала ни о чем. На кухне ходили слухи, но слухи на кухнях ходят всегда. Они витали вокруг, в таком же множестве, как готовились блюда, и Марион никогда не обращала на них внимания, думая только о своей (своей? разве можно было сказать, что жена другого мужчины была “ее”?) пока-что-не-королеве, стараясь сделать ее жизнь чуточку счастливее.
Когда Марион явилась купать будущую королеву, то обнаружила: та осталась нетронутой. Король, по-видимому, отвлекся на что-то, так что Кэтрин сидела на маленьком табурете, полностью одетая, уставившись на свои руки.
— Ваше высочество? — Марион, нахмурившись, отложила заранее прихваченное полотенце и подошла к своей королеве, присела рядом на холодный пол и взяла Кэтрин за руки. Она уверена была: Кэтрин терпеть не может ее руки, загрубелые и мозолистые от многих лет труда. Может, как раз поэтому она и звала Калпепера. — Что не так?
— Генри отверг меня сегодня ночью, — начала она медленно, сплетая нить, за которой Марион не успевала. — Это… странно. Он никогда таким не был. Марион, а что, если…
Взгляд ее глаз — карих, больших, покрасневших; зеркальное отражение хрупкой девушки, которой она была еще не так давно — прыгнул вверх, к лицу Марион, прочь от ее рук.
— Что, если он хочет меня прогнать? О, Боже, что если… — Она задрожала, ее плечи затрепетали, глаза заполнились слезами. Марион отбросила осторожность и поцеловала ее, не заботясь о том, что кто-то может войти и сделать явью все страхи Кэтрин, зарылась пальцами в волосы цвета лисьего меха, и будущая (никогда не бывшая?) королева ответила на поцелуй, притянув ее ближе.
Когда они оторвались друг от друга из-за нехватки воздуха, вынырнув словно бы из-под воды в бочке для купания, то посмотрели одна другой в глаза, тихо и скованно, ещё слегка задыхаясь.
— Я знаю, что не дозволяла тебе касаться меня, — начала Кэтрин, все так же медленно, по-прежнему взвешивая каждое слово на языке. — Но сегодня прошу тебя не подчиниться. Заставь меня позабыть, что другие люди вообще касались меня. Тебе ясно?
— Как пожелает моя королева, — ответила Марион и снова поцеловала Кэтрин.

***
Марион давно уже ушла — Кэтрин отослала ее совсем скоро, и лежа в собственной постели с острым привкусом Кэтрин во рту, Марион хотела заплакать без всякой видимой причины, — когда мужчины ворвались с обыском в покои пока-что-не-королевы. Марион узнала, что ее отправляют в ссылку, во время трапезы, и ей пришлось сдерживать горечь, когда люди принялись делать ставки: когда король возьмет следующую жену. Марион, впервые за всю свою короткую жизнь, подумала, что не хочет служить никому больше.

***
По крайней мере, казнь Калпепера наблюдать приятно. Это Марион готова за ним признать.

***
Она продолжала работать, тяжко трудиться, выполнять то, что велит ей долг. Ждала. Когда настал день казни Кэтрин, Марион ускользнула от своих обязанностей и смешалась с толпой. Все в порядке, сказала она себе; половина слуг поступила так же.
Марион протиснулась сквозь толпу, чтобы лучше видеть Кэтрин; почетное место, занять которое казалось жестокостью.
Когда Кэтрин прибыла, то держала голову высоко, только слегка дрожа — от страха, но не позволяла себе показывать этого, — пока шла по помосту. Будущая королева,
идущая на коронацию, которая никогда не состоится — до последнего своего часа.
Марион поймала взгляд Кэтрин, когда та пробежала глазами по толпе, на мгновение застыв, как олененок, прежде чем продолжить свой путь. Она говорила высокомерно и величественно, как и положено королевской особе, которая вот-вот лишится головы.
Она положила голову на плаху палача, и тот взмахнул топором. Один чистый удар — и голова Кэтрин откатилась в сторону, знакомые карие глаза в последний раз посмотрели на нее, и что-то внутри Марион умерло.

***
После казни толпа еще какое-то время не расходилась, но у Марион не хватило на это духу. Вместо этого она ушла, воспользовавшись тем, что людям хотелось еще разок увидеть голову королевы, которая королевой так и не стала.
Рядом была река, и казалось, та зовет ее голосом Кэтрин, сладким и нежным.